Алексей Герман

Тема в разделе "Театр, кинематограф и фотоискусство", создана пользователем Мила, 21 фев 2013.

Статус темы:
Закрыта.
  1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]
    [​IMG]
    "Проверка на дорогах"


    [​IMG]
    [​IMG]
    "Двадцать дней без войны"

    [​IMG]
    [​IMG]
    "Мой друг Иван Лапшин"

    [​IMG]
    "Хрусталёв, машину!"

    [​IMG]
    "Трудно быть богом"

    Сын любимого с юности писателя Юрия Германа, талантливый режиссёр Алексей Юрьевич Герман умер сегодня. Ему было 74 года, он почти завершил свой последний фильм "Трудно быть богом".
     
    Последнее редактирование: 27 май 2014
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]

    "Мы действительно сделали разбойничий кинематограф, огромную часть которого я абсолютно презираю, и кинематографистов огромную часть презираю и не считаю их кинематографистами. Но "чернуха" здесь ни при чем. Чернухи никакой не было, чернуху придумало начальство. У нас были официанты-режиссеры, которые "чего изволите?". Вот они делали белуху, так сказать. Потом начались реформы, надо было рассказать, как в нашей стране плохо. И чернуху стали создавать те же официанты. Потому что талантливые люди никакую чернуху не делали, талантливые люди все равно делали талантливое кино. А так в чернуху может попасть и Достоевский. Там, где искусство кончается, уже можно делить: чернуха или нечернуха, искусству совершенно все равно.
    Режиссеров немного на самом деле. Это легенды, что режиссеров тьмы, и тьмы, и тьмы и как они все соревнуются в Сочи. Режиссеров в нашей стране можно на пальцах двух рук пересчитать. А, может, и на одной руке... ну на двух все-таки наверное.
    — А как эти настоящие реагировали на ваши картины?
    — Вот расскажу вам один эпизод. Смотрели Климов и Смирнов "Лапшина", они в тот момент не разговаривали из-за какой-то ссоры, сидели в разных углах. Как ты думаешь, чем это кончается? Встает Элем, говорит: "Мы тебя так уважали, это тупик, это катастрофа, это бред сивой кобылы, ты ушел весь абсолютно в формализм. Я даже не спорю, что ты эти формальные приемы ловко делаешь, но это тупик и полная дрянь. Ты завалился со страшной силой, и тебе это надо признать". Встает Андрей и кричит: "Мы с ним не здороваемся три года, но, если моя точка зрения дословно совпадает с его точкой зрения, ты обязан согласиться. Это катастрофа. Ты же мизансценировать умел на 'Двадцати днях', куда все это делось? Все какая-то вертушка, 'броуновское движение' опять".
    Я говорю: "Ну а что делать, если вы два идиота, ну тогда как быть? Может так совпасть, что вы, два Сумарокова, сторонники трех единств, ну остались в восемнадцатом веке". Но какое было прелестное время: мы поехали доругиваться ко мне домой, сидели до шести утра и доругались в пух и прах. Но при этом Элем мне звонил, чтобы я представил "Иди и смотри", а мою картину они считали полным говном. Это совсем не помешало им потом идти и выбивать мне Госпремию за того же "Лапшина". А когда фильм посмотрел Ролан Быков на предмет чтобы озвучить авторский голос, тот вообще ничего не понял: где милиционеры, где бандиты, что я от него хочу и почему так крутится камера?.."

    "...дальше жизнь меня уже как-то сама несла. Служил я у Георгия Александровича Товстоногова. Как-то так я его довольно быстро возненавидел, потому что молодость, она страшно обидчива, я ничему никакого значения не придавал, я обижался. Я его очень любил, а когда обиделся — просто возненавидел. И я от него ушел, он, кстати, долго меня уговаривал не уходить, а в дальнейшем сделал мне столько добра, что, наверное, получается, что больше всех. Он очень заступался за меня, за "Проверку на дорогах", в Политбюро написал письмо. Не он один — и Козинцев, и Хейфиц, и Симонов. Вообще-то, что меня после этого фильма и того, что в нем понял Суслов, не убили совсем, заслуга двух человек. Заступились за меня Симонов и Караганов. И было в ЦК вроде принято такое решение, что Симонов меня должен перевоспитать..."

    [​IMG]
    Алексей Герман и Константин Симонов

    "На "Проверке" был замечательный момент. Я сладострастно рисую на каске Заманскому значок РОА — трехцветие, нынешний государственный флаг. Входит Светка, говорит: "А ты понимаешь, что ты делаешь? Чем это кончится?" Говорю: "Чем?" — "А тем, что картины не будет". Я говорю: "Никто этого не заметит, кто это вообще знает?" Ну, естественно, получил в лоб первым делом за это. Дальше можно было сколько угодно визжать, что он полицейский. Еще за три дня до того, как мы получили за эту картину Госпремию, вышла огромная статья критика Бондаренко, который писал в журнале "Москва", уже при Горбачеве, что я апологет предательства".

    "— У тебя сыграли лучшие свои роли Петренко, Гурченко, Никулин, Миронов...
    — Когда снимали "Двадцать дней...", на Никулина пошла беда: почему алкоголик должен играть советского писателя. Не дали снимать Аллу Демидову.
    — Тогда в Госкино существовал негласный список актеров, которых запрещено снимать в положительных ролях.
    — Да, был список. Алла, бедная, до сих пор считает, будто ее не утвердили потому, что она похожа на Серову. Это мне и Симонов объяснял, я ему даже верил тогда. А на самом деле Симонов понимал, что нам за Никулина-то достанется, а уж это сочетание никак не пройдет. И тогда я пригласил очень хорошую артистку — Людмилу Марковну Гурченко, которая меня до сих пор ненавидит. Она где-то написала, что ей несчастье причиняли в жизни и тиранили ее только я и Кобзон. Кобзон был ее мужем, а я ничего худого ей не делал, просто у нас работа шла не всегда гладко. Людмила Марковна — человек очень властный, а я знал: для того чтобы она хорошо работала, ее надо рассердить. Я к ней отношусь с большим уважением как к человеку мужественному и блестящей артистке, но не скрываю, что, если бы работала Демидова, картина была бы, на мой взгляд, лучше. Эта пара Никулин—Демидова заработала бы, заискрила лучше. Потому что в Демидовой существовало бы то, про что бы мы сказали: встретились два одиночества. А Людмила Марковна женщина все-таки крепкая.
    Также на роль Лапшина мы не взяли Юрия Кузнецова, ныне известного артиста, а вытащили из глубинки никогда не снимавшегося Андрея Болтнева. Нам уже утвердили Юру, но у того была мужицкая хитреца, он бы Аташеву быстро поставил в позу прачки, а у Андрея была незащищенность. Это был человек, занесенный в "красную книгу", человек, которого больше нет, которого скоро убьют, с печатью смерти на лице. Его не должно быть сейчас, такие умерли. И когда позднее я стоял над гробом Болтнева, я вдруг понял, как ужасно попал в точку.
    — Ты хотел бы еще раз прокомментировать историю с Канном?
    — С "Лапшиным" была прокладка в четыре года, а "Хрусталева" с колес привезли в Канн: надо было во что бы то ни стало получить деньги, чтобы окончить фильм. А считать, что в Канне больше интеллектуалов, это не так, они повсюду рассеяны одинаково, их везде очень мало. А хреновых журналистов еще больше, чем здесь. Потому что, что от нас надо, чтобы попасть в Канн? Какой-то поступок совершить. А оттуда? Никем быть не надо, только иметь бабки, правильно? "

    [​IMG]
    Андрей Болтнев в фильме "Мой друг Иван Лапшин"

    "…В 1984 году мне разрешили «Лапшина». И я стал знаменитым. За год я получил две Государственные премии. На премьере в Доме кино в 1985 году было столпотворение, мне разбили голову, когда под видом француженок я попытался провести двух дам. Одной наступили на ногу, и она вполне по-русски матюкнулась. «Француженки, говоришь?» — переспросил охранник и огрел меня палкой по голове. Я на него не рассердился. А дальше я пережил одно из самых страшных испытаний своей жизни.
    Мы сидели в фойе и пили водку. И вдруг люди начинали выходить из зала. Десять человек, сто человек, триста человек. Я — весь мокрый. Потом один вдруг остановился передо мной и низко, в ноги, поклонился. Только тут я сообразил, что картину запустили в двух залах, и в первом — на сорок минут раньше. И это уходят оттуда. А наутро — звонки, звонки, звонки. Но на это понадобилась вся моя жизнь. Ее, в принципе, мне искалечили. Пятнадцать лет пролежала на полке одна картина, полтора года — другая, четыре года пролежала третья, а я из-за этого не знаю сколько пролежал лицом к стене, вместо того чтобы снимать. Что там говорить…"

    "Я в какой-то книжке прочел, что падение Рима началось не с варваров. А с того, что римляне стали поощрительно и со смехом относиться к собственному ворью. Украл такой-то сенатор столько-то — римляне не идут грабить его дом, римляне хохочут".

    "В моем новом фильме ["Трудно быть богом"] есть одна фраза, которая должна вбиться в голову каждому человеку: там, где торжествует серость, к власти приходят черные".

    Из интервью А.Ю.Германа
     
    Последнее редактирование: 27 май 2014
    Нафаня нравится это.
  3. Владимир

    Владимир Администратор

    Сообщения:
    1.129
    Симпатии:
    295
    Хочется посмотреть "Трудно быть богом", когда выйдет. А остальные скачал давно, а до сих пор не видел.

    Характер у него был, наверно, не сладкий, судя по решительности высказываний. Тоже, наверно, жизнь сократил. Жаль, что такой талант ушёл.
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]

    "Этот фильм отец снимал, уже сильно болея, жертвуя ради него своей жизнью. Картина снималась долго и мучительно. Как главная работа в жизни", - сказал об экранизации книги Стругацких во вчерашнем интервью сын Алексея Германа, Алексей Герман-младший.
    Он обещает довести до конца озвучивание и выпустить этот фильм, который называют сейчас "История Арканарской резни". Однако Герман-старший говорил о том, что фильм выйдет всё же под названием "Трудно быть богом".

    "Если ты хочешь заниматься искусством и не желаешь участвовать в великой стройке мусорной кучи блокбастеров, твой фильм просто не дойдет до киноэкрана. И нет ни малейшей разницы, ждал ли ты ответной пылкой любви от своего народа или ты устраивал себе свой маленький праздник самовыражения. Получается так, что в любом случае — снимай, не снимай — все равно никто смотреть не будет".
    Алексей Герман

    Да, Герман - не популярный режиссёр. Что не умаляет его очень значительного вклада в искусство и не перечёркивает тот интерес к его кино, который испытывает некоторая часть зрителей - и не худшая часть.
    Вообще, это моё кино - созерцательное, многослойное, мастерское во всех качествах.

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]

    Это, конечно, настоящий Герман, если судить по фотографиям.
     
    Нафаня нравится это.
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Не по себе, конечно, от того, что я говорю о Германе на этом форуме только теперь, когда он умер. Но я упоминала его фильмы и прежде, пару лет назад. Эпитеты, адресованные такому кино в ответ на мои слова, повторять не буду. Это не тот режиссёр, каких здесь почитают.
    Но я уж редко когда "над вымыслом слезами обольюсь". Магия правды ценнее, чем магия вымысла, и, возможно, ближе духу, потому что обходится без человеческого лукавства.

    Из эссе Александра Иличевского "На волю. Памяти Германа":

    "Совершенно непонятно, как достигается эффект неслучайности всего, что у Германа происходит в кадре. Ну, голубей, заполнивших цезуру в трескучем диалоге персонажей, я как-то могу объяснить; могу объяснить движение камеры и отчетливую произвольность слогов кадра: взгляд в «Лапшине» и в половине «Хрусталева» — это взгляд мальчонки, подглядывающего за взрослыми. Случайность и откровенность — верные спутники такого взгляда, происходящего словно бы из-под стола: в «Лапшине» особенно заметна такая низкорослость объектива, стелющегося по полу слежения. Можно объяснить и истолковать то или это, можно представить, насколько титаническим был труд, положенный на то, чтобы улицы Москвы снять обледенелыми, не разъеденными до асфальта антиобледенителем, а карамельно-глянцевыми от утоптанного и укатанного снега, с сугробами по взрослое плечо, мимо которых проносятся с заносом правительственные «ЗИМы». Но вряд ли можно представить, что съемочная группа неделями ждала появления зимнего тумана на задернутом настом болотце, чтобы снять сцену, где опущенный генерал вываливается из фургона и пробивает кулаком снег, чтобы сунуть голову в студеную водицу.
    <...>
    Герман говорит нам о том, что никто толком не понимал в начале новых времен: проблема России — уже не историческая, проблема России — антропологическая. Униженная, изнасилованная, уничтоженная человеческая плоть и душа, неразрешенные чеховские «Мужики», продолжающиеся «Окаянные дни», вырванное народное сердце — крестьянство, выхолощенная земля, переломанный человек с раздавленной мошонкой: вот наш материал, материал Германа, чье творчество — благодаря парадоксальному величию творца — питалось любовью: к людям его детства, к длинному увеличительному фокусу, с которым он сгущает время, насыщая его деталями, какой-нибудь отвинченной с железной кровати шишечкой.
    Всегда вспоминаю Германа вот в каком контексте. Мной давно замечено, что мошенники и власти предержащие (а мошенники всегда властвуют), когда обувают клиента, непременно подслащают пилюлю. Вас остановили за превышение скорости? Ждите, что напоследок или в процессе обирания вам скажут что-то вроде: «Что ты хочешь, машина у тебя вон какая крутая». Или — в результате подставы на дороге: «Машина-то у тебя вон какая крепкая, а у меня — консерва». В этом — непреложный закон: важно задобрить жертву, чтобы она не слишком трепыхалась, суеты и крика тогда меньше.
    «На-ка, сахарок погрызи. Ничего, ничего: переживешь, переживешь» — так говорит охранник опущенному генералу медслужбы в «Хрусталеве» и кладет ему в рот кусочек рафинада, который генерал сплевывает.
    И то правда: «Начальник, отпусти на волю. — А на че те воля, Сеня?»
    А еще Алексей Герман был убежден, что в России пропорция между добрыми-умными и плохими-глупыми всегда была более обнадеживающей, чем где-либо. Что ж? Художник обязан быть отчасти идеалистом, иначе он не сможет любить своих персонажей. А это необходимо, чтобы они вызывали у нас сострадание.
    Вечная память. Еще посмотрим".

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    Фотографии со съёмок фильмов "Проверка на дорогах", "Двадцать дней без войны", "Мой друг Иван Лапшин", "Хрусталёв, машину!" и "История Арканарской резни" ("Трудно быть богом").
     
    Нафаня нравится это.
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]

    "О политике я разговаривать не хочу. Мне этим надоели. Вчера меня Светлана [Светлана Кармалита, жена режиссера] заставила в «Российскую газету» продиктовать все, что я думаю о товарище Сталине. Поскольку я нехорошо думаю о товарище Сталине, то я очень нехорошие слова туда и зашвырнул. Поскольку по телевидению всё объясняют, что он в войну очень много помог людям, я сказал, что за предыдущее столетие из бездны выскочили три ужасных человека: Гитлер, Мао Цзэдун и Сталин. Мне кажется, что все теперь представляют себя по эту сторону колючей проволоки, в полковничьих папахах, в красивых квартирах, Зюганов так себя представляет — на «Виллисе» или входящим в кабинет директора крупного предприятия. А вот сюда, где помойка лагерная, Зюганов себя не помещает, себя, роющегося в помойке, чтобы косточку какую-то или шкурку найти, не представляет. И так же все его любители: товарищ Сталин, товарищ Сталин… Мой папа обожал Сталина довольно долго. После войны он только понял, что это такое, — а он же у него был, он с ним сидел, со Сталиным, не вдвоем, естественно: там Фадеев пел, Шолохов плясал, папа сидел и наслаждался.
    Саша [Александр Володин] мне рассказывал, как в 1941 году, в октябре, они сидели в окопах и шел разговор о том, как сдаваться немцам. То, что война проиграна, в общем, было ясно. Сталин — мерзавец, козел, предатель, бросил — ну, это было общее место. И разговор шел только о том, как сдаваться, технология. Говорили: «Шурка, тебе нельзя, ты еврей. Тебе надо как-то к своим пробиваться, уцелевать». А остальным как по одному надо выходить — это обсуждалось.
    Или еще его рассказ о первом дне войны, о том, как о ней узнали и какая радость была. «Я помню воскресный день, мы в кино идем. И я выхожу в подворотню какую-то, просто подышать. Я стою в подворотне, и мимо идут женщины. А два шага дальше — это уже самоволка. А тут вроде как еще ты просто вышел подышать, покурить. И там женщины так проходят, даже слышно духи, может быть. Я стою, и вдруг выскакивают все, бросают шапки, обнимаются. Я к ним: “Что такое?” — “Война!” А что значит — война? Значит, отпустят. Значит, месяц малой кровью на чужой территории, а потом отпустят». А он был с 1936 года в армии: новую набирали, а этих не отпускали.
    И я подумал, что знание нашего поколения — это сразу же трагическое знание: все по фильмам, задним числом. А у него оставалось вот это качество — помнить, как было. Не как должно быть, а как было. Я помню эти истории, совершенно чудовищные и прекрасные".

    Алексей Герман, из интервью, данного в феврале 2008 года в больнице, но не опубликованного журналом "Esquire" .

    [​IMG]
    "Двадцать дней без войны"
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Товстоногов для нас много хорошего сделал. Он только боялся, вдруг кто стукачит. «По-моему, это стукач… Этот точно стукач…» — мне говорил. Я говорил: «Да нет, он не стукач, он взятки берет!» А стукач был кто-то другой совсем. Я старше тебя, я помню 1956 год: поймали человека — распотрошили что-то и нашли его доносы. И потребовали его увольнения из института, с третьего курса. Он страшно плакал и говорил: «Вы ничего не знаете, у меня мама была арестована, папа был арестован, я жил с бабушкой…» В общем, в результате никто его не выгнал. А у нас был секретарь парткома Локтев такой, человек с рыхлым, очень красным лицом, он ходил через весь институт в свой партком в длинном, тяжелом, толстом пальто, с огромным портфелем. И вот пятьдесят шестой год. Я как узнал тогда про ХХ съезд? Это же было строжайше… папа не знал ничего! А у нас была малая сцена, и был маленький зал такой, и там собрались члены партии. А на сцене стояла моя декорация, поэтому я взял и в нее спрятался, я знал, куда. Сел и слышал все. А декорация была — «Обыкновенного чуда», которое я ставил.
    А потом, через год после этого дела, пришел человек, высокий, тощий, в коричневом пальто, и, не раздеваясь, мимо гардеробщицы прошел в партком. Часа два его не было. Cтранный какой-то был человек, поэтому все обратили внимание. А через два часа из парткома вышел Локтев с портфелем, с какой-то коробкой — и ушел, и больше его никто никогда не видел. Это пришел человек, которого он посадил, судя по всему. Это было время возвращений".

    Алексей Герман, из не опубликованного интервью, данного в феврале 2008 года журналу "Esquire" .


    [​IMG]
    "Хрусталёв, машину!"
     
  8. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Мы сидели с местными и пили портвейн, заедали заливным. И меня очень привечали, потому что увидели — у них деньги кончились, а тут я. Я дал денег, привезли много портвейна. И гроза началась. Гроза началась, и что-то на крыше фукнуло. А мы в сарайчике сидим, и там вокруг — гаражи, гаражи, гаражи мелкие, на «Запорожцы», на первые модели «Жигулей», катера стояли. Вдруг врывается женщина, в народе это называют «кривоссыхи», с такими кривыми ногами, опрокидывает наш стол с портвейном, что вообще-то приравнивается к самоубийству, к детоубийству, и кричит: «Вы же горите, кретины, мать вашу перемать!» Мы выходим. Дальше как иллюстрации из Библии: наш сарай, а на нем — четырехметровый столб пламени, которое к нам не просачивается почему-то. Вокруг бог знает что, едут пожарники. Пожарники приезжают такие пьяные, что о том, чтобы взять шланг и полить, не может быть и речи. Поэтому — шланг стоит 5 рублей, ты даешь пожарнику 5 рублей, за это он дает тебе шланг — туши что хочешь. И сидит. Они подключились к этой штуке. Все бегают, расталкивают, у него загорается, у того загорается, машины тащат. Рискуя жизнью, вытаскивают драную раскладушку и матрасы. В это время молния попадает в прокуратуру, которая находится на расстоянии 150 метров.
    Что-то происходит, и от нее поднимается высоченный столб дыма, из прокуратуры. И дальше в этом столбе дыма все гуще и гуще начинают летать бумаги, какие-то бумаги. И появляется толпа старух каких-то монгольского вида, которые хватают эти бумаги на лету, бабки по 80 лет прыгают на высоту полутора метров, чтобы поймать бумагу. Зачем? Среди всего этого появляется прокурор с наганом, который наганом грозит пожарникам, чтобы сматывали и ехали тушить государственный объект, а не гаражи. Мгновенно пожарники получают тихо еще по 5 рублей и совсем задремывают, говоря: «Сейчас поедем, сейчас… Посиди…» От прокуратуры ничего не осталось, совсем сгорела. Здесь все спасли. И кончилось это дело тем, что летом я возил приехавших ко мне на вокзал специально, на вокзале продавались яблочки мелкие, клубника, потом малина, потом смородина, и все это — в больших листах. И если ты обгоревший этот лист развернешь, то там написано: «…Тогда я действительно возмутился этой некорректной женщиной и действительно ударил ее поленом. Но не бревном, как она утверждает, это я отрицаю, а поленом. По заду, а не по спине. В чем и повинуюсь и прошу меня простить»".

    Алексей Герман, из не опубликованного интервью "Esquire" .

    [​IMG]
    [​IMG]
    "Мой друг Иван Лапшин"

    [​IMG]
    [​IMG]
    "Хрусталёв, машину!"
     
  9. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Я бы очень хотел сделать кино про то, как люди умирают и попадают на тот свет. Потому что мне кажется, что тот свет — это детство. Вот они боялись, мучились, с трудом отрывались и…вот мама выходит на крыльцо, вот папа чинит сапоги или читает книгу под лампой. Ты с ними говоришь, и вот чудо, они тебе отвечают, соглашаются с тобой, не соглашаются…"

    "Ужасная, голодная, вшивая страна. Много помню довольно страшного и прекрасного. Я помню, как мальчика, семью которого выселяли из Ленинграда, как он пришел в класс, залез под стол и оттуда бросился на учительницу, пытаясь укусить ее за ногу. А все-таки помню и старика Орбели, который со мной гулял и рассказывал всякие истории. У меня только потом, знаешь, как на пленке фотографической все стало проявляться, я стал понимать, ГДЕ я жил, ЧТО я тогда видел. А тогда я любил папу и маму, лес, речку и озеро, драться и гонять на велосипеде. Любил своих приятелей и папиных друзей — и только потом, потом понял С КЕМ судьба свела меня в детстве. Но даже когда я понял весь ужас этой страны, что же мне, понимаешь, было делать? Ведь другой у меня не было. <...>
    Вот сейчас я делаю свой последний фильм, как мне кажется. И дело даже не в том, что я не вписываюсь в систему ценностей, которая сегодня утвердилась в стране. Дело в том, что во мне все меньше того вещества счастья, о котором ты спрашиваешь. А без него кино делать неинтересно. И в пустоту — тоже неинтересно. Ты думаешь, я не знаю, какая судьба постигнет «Трудно быть богом»? Та же, что и «Хрусталева…», уверяю тебя. Несколько копий и один показ в три часа ночи по телевизору.
    <...>
    В Полярном, где я жил в детстве с мамой и папой, поставили хорошую пьесу про подводников. Поставил Плучек. И вот идёт спектакль, и вдруг матросы с грохотом встают и уходят. Мой отец тогда догнал своего друга и спросил его: «Валя, что такое, как вам не стыдно?» А тот ему ответил: «А пошли вы все на х*р. Я пришёл из похода, я лежал на дне, задыхался, меня бомбили. Я пришёл, бл*дь, культурно отдохнуть. С девушкой… А вы мне показываете, как я лежу на дне и задыхаюсь?!» Валя предельно толково выразил народные чаяния относительно искусства и его роли в жизни народа и общества. Сейчас Валя адмирал.
    Мне смешно, когда на фестивалях нас хвалят за наше некоммерческое кино. Это всё равно, что хвалить импотента за его целомудрие.
    Я всякий раз думал, что снимаю кино для зрителей. С прозрачным, насквозь остросюжетным «Лапшиным» я считался «параллельным кино» — это смешно себе представить! — ну, не параллельным, но почти авторским. Какое оно к чёрту авторское! Милиционер влюбился в артистку, ловит банду… Немножко художественнее — уже авторское. Мне казалось, что я снимаю детектив, но при этом завуалированно провожу время или ещё какие-то там дополнительные идейки… А потом, когда я стал монтировать, всё, что касалось детектива, получилось плохо. А всё, что имело отношение ко времени, к тому, к сему — получилось интересно".

    "Во всём мире политика — дело гадкое. Туда не надо лезть, надо быть от них всех подальше. Лучше в сторонке, в сторонке. Мы, они — это никогда не смыкается. Гибель кино, гибель искусства в стране, то, что ничего не написано хорошего за последние годы, — всё это только от того, что интеллигенция перестала быть оппозиционной. Художественная интеллигенция обязана быть оппозиционной режиму".

    "Жизнь состоит из трагического, комического, ужасного, никакого. Но про себя я хотел рассказать только смешное. Допустим, вся моя жизнь началась с того, что был 1938 год, еще 1937-й, когда мама была беременна и от меня надо было немедленно избавиться, потому что всех вокруг гребли. А мама — врач, поэтому она прыгала со шкафа, поднимала ванну. Так что сейчас, когда рассказывают про неродившихся, что они даже целуются в чреве и так далее, я думаю: как же ужасно началась жизнь. Как же она у меня ужасно началась, как же я должен был держаться, чтобы не выпасть. Ты понимаешь, и дальше всю жизнь так".

    Алексей Герман, из интервью.

    [​IMG]
    На съёмках "Двадцати дней без войны".
     
  10. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Гениальное всегда головокружительно трудно. Под видимой простотой всегда скрывается и дух, и душа, слова и ситуации без этого мертвы. Как говорится, без души дерево — дрова, трава — сено, а человек — труп".

    "Действительно, ощущение нового застоя есть, такого трагикомического свойства. Но надежды на интеллектуальное сопротивление искусства почти нет. Общество сегодня на распутье, ответов на большинство насущных вопросов так и не появилось. Эти ответы нам пытаются подсказать, предлагают шпаргалку".

    ""Хрусталева" я делал, чтобы объяснить себе и остальным психологию опущенной, изнасилованной страны. Почему это произошло и как с этим жить? А "Трудно быть богом" — это отчет о том, как я вместе со всеми проживал эти 10 лет, как мы сами позвали серых и как они превратились в черных".

    А.Герман

    [​IMG]
    "Трудно быть богом"
     
  11. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Тема эта не лишена своеобразной величественности, и открывается в ней нечто, что сверху, - накипь. А есть ещё осадок, то, что в глубине, донное, которое Герман видел и тоже фиксировал. Я вспоминаю эпизод из "Ивана Лапшина", помните - "Товарищ, немедленно остановитесь, товарищ! Остановитесь!.." "За что, дяденька? Ну за что, дяденька?.." Я не буду пересказывать историю, тот, кто видел это, понял меня. Эпизод - про маски, ряженье, про то, что в таких ситуациях побеждает. "Благородного проницательного сыщика" режут, как свинью, а "дурачок" оказывается чудовищем. Чудовище и побеждает. Какое уж там торжество добра. И маленькая мораль: какими бы не были красивыми и возвышающими маска и идея, если это людям "не по росту", серость прикинется лучше - покажется беззащитной, невинной, честной, какой угодно - и "по-чёрному" задавит людей.
    Когда позволяешь себе безоглядно погружаться в кино Германа, не можешь не отметить, как обыденность сладострастно овладевает тем, чем может. Не придут герои, а и не надо...
    Однако, как сложенный не вдвое, а вчетверо, много раз бумажный листок, реальность этого кино не распадается на две половинки - духа и обыденности. И то, что дух питается незаурядностью и кормит её же - уже не аксиома. Осознание Алексеем Германом сверхсложной конструкции того, чем жив человек и как проявляется на земле дух, обнаруживался даже в его работе с натурой, актёрами, часто - непрофессиональными, с массовкой.
    "Под видимой простотой всегда скрываются и дух, и душа", - сказал однажды он. Смею добавить, что незаурядность, нетривиальность не страхуют от чудовищных ошибок и падения. Сколько мрачного и опасного было создано совершенно талантливо. Но в то же время мрачное может оказаться совсем не чудовищным, сложное стать слишком простым (ведь "трудно быть богом"), а видимая нетривиальность может быть по сути серостью.
     
  12. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Драгоценнейшая интеллигенция, ходящая в народ.
    Народ, который умом тоже не понять.
    Алексей Герман о своём отце Юрии Германе и о его "народничестве".


    [​IMG]
    Юрий Герман


    "В один прекрасный день мой отец как-то странно переменился. Он обрезал очень дорогое пальто, сделав из него то, что в народе называли «полуперденчик», надел валенки, шапку-ушанку и сказал, что его собратья-писатели действительно ничего не знают, как живет русский народ, и он уезжает из Ленинграда, будет жить в деревне. Относительно была деревня — Сосново, сейчас это курорт, но тогда туда четыре часа шла электричка. И он будет общаться с настоящим народом, так должен жить писатель. С чем и удалился строить дом в Сосново, который, кстати, ему выписал райком, обком, я не знаю точно. Через какое-то время — меня папа любил — стали раздаваться звонки, что я обязательно должен приехать и познакомиться с плотником Картубаевым, замечательным человеком и рассказчиком. Кроме того, мне надо бросить шить пальто, штаны, пиджаки и костюмы у модного портного Алексеева, потому что в Сосново есть замечательный человек, который замечательно ему все сшил. «Ты видел, как он мне укоротил пальто?» — сказал папа. Я сказал, что в жизни я туда не приеду и эта жизнь меня абсолютно не интересует.
    Папа стал строить в Сосново сам. Он в своем бешеном обожании русского народа, которое поостыло к этому времени, построил очень высокий правительственный забор, завел двух кобелей, двустволку… Модель дома папа выбрал из многих моделей разных районов России. В южных районах любят очень низкие скаты крыш. А в других любят завалинки. Папа обожал и завалинки, и эти самые штуки и соединил их вместе. Потом эти две вещи вошли в полное противоречие: с крыши лилось не на улицу, а на завалинки, а через завалинки — в низ домов, и дома прогнили так за несколько лет, что в дерево погружалась ладонь, все висело на домкратах, мы со Светланой все это меняли и так далее. А рабочий класс, который там все это делал, они в знак благодарности поставили огромное бревно — сюрприз! — с огромной красной звездой. А времена были лихие. Не сталинские, но все равно не скажешь: «Уберите красную звезду». А с другой стороны, понятно, что живет идиот: маленький домик, а над ним огромный столб с огромной красной звездой (смеется). И тут папа взмолился и сказал, что, конечно, он несколько неправ. И мы с ним ночью вдвоем пилили этот столб с этой красной звездой, потом разбирали по кусочку эту красную звезду, пилили столб, и он исчез. Потом мы долго лгали этим ребятам, что кому-то он понадобился на какие-то киносъемки. А потом папа взял и умер".


    А.Ю.Герман, из интервью "Esquire" в 2008г.
     
  13. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]
    "Двадцать дней без войны"

    "В нашей стране столько времени свирепого рабства, от 1917 до 1953 года, вот в чем беда. Выбили умных, выбили производителей, выбили таких, сяких. Накопилась критическая масса жуликов и глупцов, критическая масса, придавливающая другую часть, которая в принципе могла бы что-то сделать. Это страшные репрессии, вóйны, в войну с белофиннами мы потеряли 300 тысяч людей, это по официальной статистике — а на самом деле больше. Потом Отечественная. Послевоенная ситуация, отсутствие больниц, отсутствие сытых людей. Знаешь, что сейчас у нас люди выросли чуть ли не на 6 сантиметров в среднем, если сравнивать с призывом 1930 года? Мне кажется, что здесь опереться не на что. Я, например, в ужасе, потому что я не знаю, кто меня будет смотреть, кто нас будет смотреть".

    [​IMG]
    "Проверка на дорогах"

    "На 300-летии Ленинграда меня посадили на место Путина на этих торжествах, понимаешь. Я пошел, там эта Янтарная комната восстановленная, кресло стоит — а поскольку я плохо себя чувствовал уже тогда, я сел, и ко мне выстроилась очередь из руководителей стран и государств, всякие там Берлускони. И у всех один вопрос: «Можно ли трогать пальцами?» А я им ответил, что можно, господа, трогать, но только не так, как вы потрогали в 1941 году. Тут же появились два человека, которые шипели, плевались, и у них вот отсюда раздавался звук: «Первый, первый, я перекрываю… 1416 пропускай…» Такие два человека, нейтральные, переговаривающиеся всеми голосами из разных мест. Они сказали: «Алексей Юрьевич, старинное кресло, давайте мы пересядем, и не надо к вам очередь, зачем вам они…» Мне надоело, я вышел на крыльцо — и увидел чеченцев, стоят чеченцы и смотрят на меня, не мигая. Я так стою, они стоят. И вдруг затрещали кусты, и оттуда вывалился Берлускони, который там не то писал, не то какал, во всяком случае, застегнул ремень. Там на сортиры повесили курочек и петушков, но распознать их очень трудно. И он, очевидно, посмотрел на это, испугался и пошел в сад все делать".

    А.Ю.Герман, из интервью "Esquire" в 2008г.

    [​IMG]
    "Мой друг Иван Лапшин"
     
  14. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]

    Источник.

    Вообще-то "по закону жанра" этот фильм должен быть запрещён к показу в России. Я вижу в литературном источнике массу мрачных злободневных аллюзий, которые могут сквозить и в фильме.
    Но недаром пословица "Плюнь в глаза - всё Божья роса" - посконно наша.

    [​IMG]
     
  15. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Из интервью Алексея Германа-младшего "Русскому Репортёру":

    "— Второй вариант сценария картины «Трудно быть богом» был готов накануне предполагаемого запуска в 1968 году. А в 1989-м вышла другая картина под этим названием — режиссера Петера Фляйшмана.

    — Да. Отец очень хотел запуститься, и ровно в этот момент режиссер Фляйшман снял какую-то какашку. Отец страшно переживал. Мы тогда были в доме творчества кинематографистов «Репино», и я помню, что он чувствовал, когда узнал. Ему было очень тяжело. Отец был человеком крайне ранимым, сильно переживающим многие вещи. Для него это стало ударом.

    — Насколько с течением времени менялся сценарий фильма? Петр Вайль, который его читал, сказал, что из него изгоняется шестидесятничество.

    — Нет, это не так. Петр Вайль — блестящий писатель, мыслитель. Просто он жил в эпоху, когда шестидесятничество в некоторых своих аспектах отошло на задний план. Но сейчас оно возвращается.

    — Расскажите, пожалуйста, о картине.

    — Это картина общечеловеческая и современная. Картина невероятной правды человеческих лиц, невероятной правды живописи, невероятного погружения в то Средневековье, которое необыкновенно похоже на Средневековье… Это не какое-то глянцевое Средневековье, когда в XIII веке люди ходят в красивых белых плащах… Картина, которая действительно говорит обо всех тех глубинных вопросах, на каких в том числе построена и русская цивилизация. Построен наш диалог с собой, со страной, со временем, с будущим… Она, безусловно, сложная. Она, безусловно, вызов. Безусловно, она требует напряжения и понимания. Так же, как живопись Филонова или проза Пруста… Это сложное искусство, какого в России давно не было, но ее сложность во многом достигнута путем невероятной глубины и многообразия. Очень уважаемый мной Михаил Идов (главный редактор российской версии американского журнала GQ. — «РР») сказал, что это одна из самых подробных, очень близких к Стругацким экранизация. Да, она, конечно, немножко другая: финал и так далее. Там не все персонажи. Потому что сама манера повествования сложная. В общем, она в какой-то степени близка первоисточнику, но главное, что близка по духу — во многом.

    — Для кого снят этот фильм?

    — Для тех остатков интеллигенции, ученых, художников, библиотекарей — вообще умных людей разных профессий, которые у нас еще есть, которые еще окончательно не вымерли. Которых недоистребили, которые не уехали зарабатывать в американский университет.

    — Все картины вашего отца черно-белые. Были только небольшие цветные вставки.

    — Да. Он видел время черно-белым. Он считал, что черно-белое изображение документальнее, чем цветное. Это правда. Он всегда говорил, что русскую шинель почти невозможно снять в цвете. Это тоже правда. Мне кажется, то, что картина черно-белая, добавляет ей достоверности. Это очень сложный вопрос, что такое цвет в кино, как цвет влияет на многие факторы. Но мне кажется, что эта картина могла быть только черно-белой. Были пробы в цвете. На мой взгляд, они хуже".


    [​IMG]


    "...Один из первых кадров «Трудно быть богом»: одного книгочея топят, второй книгочей выясняет с ним отношения. Последнее время отец пытался держаться подальше от всяких стай. И был прав.

    — Вам было страшно браться доделывать фильм?

    — Во-первых, я не изменил ни кадра в монтаже. Во-вторых, он сделан не мной. Это не то что Алексей Алексеевич пришел и говорит: оп, мы щас все будем делать по-другому. Нет. Есть отцовский редактор, есть мама, есть большой коллектив работавших над фильмом. Действительно, мне пришлось осуществить некоторые движения, связанные с реставрацией негатива, с доведением до ума большого количества технологических процессов. И я всегда буду виноват. Мне обязательно объявят, что я то ли что-то не улучшил, то ли что-то испортил и так далее. Я к этому отношусь достаточно спокойно, потому что про себя-то знаю, что эта картина, как мне кажется, максимально близка к тому, какой хотел ее видеть отец. То есть для меня было важно — не только для меня, для нас — приблизиться к тому пониманию картины, какой она осталась в его записях. Мне кажется, это удалось. Потому что фактически мы сделали один в один, как он хотел, исходя из того, что им оставлено. Фактически это авторская версия".

    "...Много людей сидело на перезаписи, все пытались вспомнить и повторить то, что было уже заложено. Самое дурное, что может быть, — это когда один человек вторгается в дело великого мастера, а потом говорит: да, да, я сделал, я улучшил. Допустим, у нас сложная сцена. Много людей, движение. Сидит главный редактор Прицкер. Он говорит: для папы вот эта реплика в озвучании была очень важна. И мы делаем, чтобы сцена звучала в русле того, как хотел отец.

    — Что нового в плане киноязыка привносит фильм «Трудно быть богом»?

    — Очень важную вещь, самую простую и очевидную: что так вообще можно. Можно говорить так сложно, можно говорить так подробно, можно говорить так достоверно. Вообще осмелиться на это. Можно говорить такими сложноподчиненными предложениями. Можно набирать такую концентрацию образов. Можно показывать реальность вот так, не подмазывая ее. Можно через сложнейшую какофонию все равно сохранять смысл".

    "...для меня отец был человеком, который несет что-то тяжелое, многотонное на себе, балансирует на краю какой-то грани и заглядывает в глубину себя, пытаясь из этой глубины что-то достать и бросить в мир. Я всегда знал, что отец занят чем-то важным, определяющим — для него, для семьи, для искусства и так далее — делом".
     
    Яник нравится это.
  16. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Из материала, размещённого на Газета.ru накануне премьеры "Трудно быть богом" на Римском кинофестивале:

    "Лента, поставившая точку в фильмографии Алексея Германа, еще во время съемок была провозглашена opus magnum режиссера. После 1968 года он снял ленты, с которыми его имя ассоциируется у любого киномана: «Проверку на дорогах», которая пролежала на полке пятнадцать лет; «Двадцать дней без войны» по повести Константина Симонова, «Мой друг Иван Лапшин» и показанную в конкурсе Каннского кинофестиваля картину «Хрусталев, машину!». После нее Герман и вернулся к «Трудно быть богом».
    То, что премьера фильма, который хотели видеть и в Каннах, и на венецианской Мостре, состоится на Римском фестивале, неслучайно.
    Киносмотром в столице Италии руководит Марко Мюллер, бывший директором фестивалей в Роттердаме и Локарно, открывающих новые имена, и более консервативного Венецианского, который он перекраивал под новые веяния. Российское кино всегда входило в сферу интересов Мюллера: при нем на 63-м фестивале состоялась ретроспектива «Тайная история русского кино», он привечал Александра Сокурова и даже был одним из продюсеров его фильма «Солнце». Показать последний фильм Алексея Германа-старшего и почтить наградой память режиссера, который оставался непонятым на европейских фестивалях, — принципиальный жест для Мюллера, одного из главных в западном киномире почитателей ушедшего в этом году русского кинематографиста.
    «Таких фильмов больше не делают. И вряд ли сделают когда-нибудь в будущем. Это пик развития антииндустриального кино, — заявил Алексей Герман-младший агентству ИТАР-ТАСС. — Этот фильм — вызов устоявшейся системе киноиндустрии в мире, представлению о том, какое может быть кино. Вызов упрощенному пониманию мира»".


    [​IMG]


    И, наконец, эссе Умберто Эко о последнем фильме Германа (в переводе Елены Костюкович).

    "Трудно быть богом, но трудно и быть зрителем — в случае этого лютого фильма Германа.
    Я всегда полагал и писал, что любой текст (литературный, театральный, киношный и любой вообще) адресован некоему «образцовому читателю». Читатель первого уровня хочет только узнать, что происходит и чем кончится история. Читатель второго уровня, пройдя первый, перечитывает текст и разбирается, как текст устроен и какие повествовательные и стилистические средства заворожили его в первом чтении.
    Обычно второе прочтение — оно именно второе. Если не считать случаев, когда цель — холодный формальный анализ, чем занимаются филологи, а не настоящие читатели. То есть я хочу сказать: разбирать операторскую, монтажную и прочую работу и почему «Дилижанс» — великий фильм может тот, кто сначала испереживался на первом уровне, волнуясь, удастся ли Седьмому кавалерийскому полку выручить из беды дилижанс и останется ли в живых «малыш» Ринго, вышедший на поединок.
    Насчет фильма Германа скажу, что выше первого уровня подняться очень трудно. Как только вы попадаете в это Босхово полотно, остается брести по закоулкам, даже по таким, которых на настоящем полотне-то и не видно. Вы бредете под гипнозом ужаса. Нужна немалая сила духа, чтобы восстановить дистанцию, необходимую для перехода с первого уровня восприятия на второй.
    Автор, бесспорно, размещает в своем тексте закладки, скажу даже — зацепки, приглашая нас перейти на этот самый второй уровень. Я имею в виду обильное использование длинных кадров, создающих у нас чувство, будто смотрим из отдаления (и даже как будто бы из другого пространства, и нас-то изображаемое не касается). Что-то вроде брехтовского приема Verfremdung, который сформировался у Брехта под влиянием московских известий о «приеме остранения» Шкловского.
    Но как можно отстраниться от того, что рассказывает режиссер Герман?
    Данте, конечно, выпростался из адской воронки (хотя вряд ли бы у него это получилось без Вергилия), но перед этим прошел все круги, и, в частности, не как свидетель, а как участник, периодически захваченный происходящим, подчас донельзя перепуганный.
    В этом же примерно состоянии я проследовал по аду фильма Германа, и меня захватывал кошмар, и вовсе не получалось отстраниться. В этом аду, созданном из нетерпимости и изуверств, из омерзительных проявлений жестокости, нельзя существовать отдельно, как будто не о тебе там речь, не о тебе fabula narratur. Нет, фильм именно о нас, о том, что с нами может случиться, или даже случается, хотя и послабее. Менее жутко в физическом отношении.
    Но я представляю себе, как это должны были воспринимать те люди, кому фильм предназначался, — в брежневские времена, еще советские и недалеко ушедшие от сталинских. Именно в той обстановке фильм становился аллегорией чего-то, что от нас, конечно, ускользает. Наверное, тем зрителям еще труднее было оторваться от восприятия, затребованного первым уровнем.
    Если же все-таки удается высвободиться из этой завороженности жутью, открываются аспекты, которые бессознательно мы выявили уже на втором уровне постижения. Это разнообразные кинематографические цитаты и кое-какие монтажные приемы, использованные в фильме.
    Но необходимо действительно крепкое здоровье и умение следить за логикой аллегории, как умели это делать средневековые читатели, знавшие, что одно называется, а совсем другое подразумевается (aliud dicitur et aliud demonstratur).
    В общем, что ни говори. Приятного вам путешествия в ад. В сравнении с Германом фильмы Квентина Тарантино — это Уолт Дисней".

    Источник.
     
  17. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    А ведь всё кино Германа-старшего - это схождение в адские миры. И "Проверка на дорогах", и "Двадцать дней без войны", и "Лапшин", и "Хрусталёв" - как и последний фильм.
     
  18. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "— Вы несколько раз принимались за экранизацию романа братьев Стругацких «Трудно быть богом». А ведь уже даже есть одна картина по этой книжке…

    — Когда мы начинали «Проверку на дорогах», нам все говорили, мол, сколько уже есть замечательных картин про партизан. Имелся в виду обычный советский набор фильмов на эту тему. А Лариса Шепитько снимала «Восхождение» уже после запрещенной «Проверки». Сравнивать будут неизбежно — и пусть. С «Трудно быть богом» мы запускались три раза. Первый сценарий мы делали с 1967 года с Борей Стругацким. Он приходил, просил чаю с леденцами — и половину времени мы спорили о политической ситуации в мире. Он был очень образован, безапелляционен, все знал… и все, что он говорил, не соответствовало действительности. С ним прекрасно было работать, а дружить трудно, но мы дружили. Сценарий мы сделали неплохой, по тем временам. Предполагалось, что главную роль будет играть Владимир Рецептер — хороший артист и интересный человек. Мне казалось, что он хорошо сыграет, хотя сейчас я думаю, что это было бы неправильно.

    — Проект сорвался еще до начала съемок?

    — Да. Я как раз набирал группу, когда меня вдруг начал вызывать военкомат. Я не очень боялся, потому что был офицером запаса. Но очень не хотелось заниматься тем, чем я занимался в прошлый раз, — где-то торчать и ставить концерты, от которых приходило в восторг дивизионное начальство. Меня из–за этого даже все время повышали, в прошлый раз повысили до концерта в Доме офицеров: я ездил на военной «Скорой помощи» и ходил в свитере… В общем, я уехал в Коктебель. Приехал, поспал, утром вышел — и увидел, как стоит женщина. Чем она мне понравилась, я не знаю. Это была Светка. В этот день наши войска — было 21 августа 1968 года — высадились в Чехословакии. Я тут же получил телеграмму от главного редактора студии, что сценарий закрыт. Спросил, почему. Он ответил: «Леша, забудь об этом. Навсегда. Помнишь, там какой-то черный орден высаживается на Арканаре?…» На этом все и кончилось. Зато я познакомился со Светланой, так что баш на баш.

    — Попыток возобновить «Трудно быть богом» не делали?

    — Я получил тогда очень трогательное письмо от Стругацких... <...> В общем, ничего не вышло. Потом, как только пришел к власти Горбачев, я вдруг узнал, что снимается картина в Киеве, ее делает режиссер Петер Флейшман. Я пишу письмо Камшалову, министру кино: как же так? Он говорит: «Мы этого немца выгоним, он какой-то шпион. Поезжай и забирай у него картину». Я поехал в Киев. Там все меня ненавидят: у всех в животе булькает немецкое пиво, все ходят с немецкими приемничками и этого немца обожают, а меня никто не хочет. Я приехал, увидел декорацию и офонарел: я такого в жизни не видел. Огромный район города — дома, площади, переулки — все из какой-то странной фольги.
    Вдруг вышел маленький человек, говорит: «Здравствуйте, господин Герман, я — Флейшман, вас прислали снимать вместо меня». Я говорю: «Да, но мне сказали, что вас выдворили из СССР, что вы — злостный неплательщик». Он отвечает: «Они меня не могут ни снять, ни выставить, потому что в эту картину деньги вложил я сам. Но был бы очень рад, если бы вы взялись ее снимать, потому что я тут работать не могу, я повешусь». Я говорю: «Что же вешаться, смотрите, какая декорация». А он: «Алексей, представьте себе здесь лошадь, и человек размахивает мечом!» Смотрю — действительно, никак не получается.
    Они ему построили какое-то Птушко. Никуда не годится, снимать невозможно. Я сразу сказал, что сценарий надо переписать, а он ответил, что нельзя, потому что за каждым кадром стоит банк и большие деньги. И говорит: «Очень жаль, я бы с удовольствием вас нанял, вы такой симпатичный человек». Мы еще с ним потрепались, выпили пива, и я уехал. Потом мне Камшалов говорит: «Хорошо, мы тебе даем миллион, и снимай. Мы сравним, чья картина лучше, будет такой эксперимент». И мы начали писать. Но в это время — Горбачев. Все ликует и поет, завтра мы — демократы, послезавтра совершенно неизвестно, куда девать колбасу, послепослезавтра выходит Сахаров. Это абсолютно не соответствовало даже возможности снимать про мрачное Средневековье и нашествие фашизма. Все зло было побеждено! И мы отказались.

    — Сегодня, выходит, эта история снова стала актуальной?

    — Да. Мне Путин вручал премию, и я ему сказал, что снимаю фильм «Трудно быть богом» и что самым заинтересованным зрителем должен быть он. Возникла в этом зале такая гробовая тишина — пока он не шевельнулся. Будет терпеть долго-долго, потом озлится, поймет, что ничего из этих реформ в России не получится, потому что одни воры кругом, и тогда начнется… вторая половина моей картины. Ничего сделать нельзя. У нас так же воруют, и все вокруг берут взятки, университеты пускают на доски, а рабы не желают снимать колодки. Им и не рекомендуется. Если говорить о политике, этот фильм — предостережение. Всем. И нам тоже.
    <...>
    Это картина о поисках выхода в мире — рубить, быть ласковым, наблюдать, помогать, как быть? Нет выхода, все оборачивается кровью, что герой ни сделает. Не хочешь убивать, хочешь быть добрым — будет вот так, почти никак. Хочешь убивать — реформы пойдут, но ты будешь страшным, кровавым человеком. Стругацким было проще: у них в романе коммунары с благополучной, счастливой, цивилизованной планеты Земля, люди, которые знают правду и знают как. А сейчас на Земле — какие там коммунары! Мы у себя не можем разобраться, в Чечне той же. Так вот, ученых герой ищет всю картину, не как у Стругацких — чтобы спасти, а чтобы они ему что-нибудь подсказали, что делать в этом мире. Чтобы этот ужас прекратить, когда книгочеев в нужниках топят.

    — Мочат в сортирах!

    — С этого начинается кино, когда одного из умников топят в нужнике...
    <...>

    — То есть средневековая притча напрямую связана с нашими днями.

    — О-го-го, ее тема — наступление фашизма, что, мне кажется, грозит нашей родине. Потому что при фашизме наконец все делается ясно. Кого мочить, кого не мочить. У нас никогда по-хорошему не получается. Даже в конкретных вещах. Сколько себя помню, были статьи: «Овощи идут, тары нет» Мой умирающий папа за три дня до смерти попросил меня: «Лешка, я умираю, ты посмотри потом в газетах, интересно, долго еще будут писать «Овощи идут, тары нет?» Папа умер в 1967 году, вот и прикиньте, когда перестали это писать… Всегда в России было два несчастья: ужасные неурожаи и огромные прекрасные урожаи. Между ними всегда и жили, никакой разницы не было. Если был потрясающий урожай, об этом долго писали в газетах, а потом начинали робко сообщать, что урожай сгнил по такой-то причине, и все стало еще хуже, чем в прошлом году, когда был очень маленький урожай. А когда был очень маленький урожай, то он просто был очень маленьким.

    — Что-то изменилось после распада СССР?

    — Уровень идиотизма начал зашкаливать. Большой урожай мы, счастливые, продали (вот оно, преимущество капитализма), а в неурожай должны привычно покупать, возможно, свой собственный прошлогодний большой".


    [​IMG]


    "— Понятны мотивы режиссера, который безумно тщательно выстраивает, вплоть до малейшей детали, пространство, скажем, 1953 года. Но в чем смысл такой деятельности, если речь идет о такой фантастической и условной картине, как «Хроника арканарской резни»?

    — Это кайф непередаваемый — создать мир, быть автором мира, которого никогда не было. Мне самое интересное в этом во всем — даже не Леня Ярмольник, не проблема, а создание никогда не существовавшего мира, чтобы ты поверил, что этот мир есть и был, что он такой. Я, может быть, провалюсь, но хочу в себе все это сочинить, выдумать, чтобы появился трогательный мир, чем-то нас напоминающий, а чем-то отталкивающий. Мы собирали его в Чехии из семи или восьми замков — здесь это, здесь то, тут улочка, тут дворец королевский. Я с самого начала сказал: давайте попробуем снять кино с запахом. Снять Средние века через замочную скважину, как будто мы там пожили.

    — Эта ощутимая телесность картины мира, ее правдоподобие подчеркивается тем, что люди постоянно заняты поглощением или извержением из себя различных субстанций и жидкостей — то едят, то пьют, то мочатся, то плюют…

    Один раз ко мне кто-то пристал: почему столько плюются? Я тогда попросил четверых человек выйти во двор, стать кружком и говорить о чем угодно, но не расходиться. Через полчаса к ним вышел. Сказал: теперь разойдитесь. Посмотрите на асфальт. Там было двести грамм плевков! Человек, когда ему нечего делать, все время плюется...
    <...>

    — Почему было принципиально важно делать этот фильм черно-белым? Казалось бы, мир другой планеты — в отличие от войны или начала 1950-х, которые мы помним в хроникальных черно-белых тонах, — мог бы быть по-босховски разноцветным.

    — У меня ощущение, что искусство кино в значительно большей степени сохранилось в чёрно-белом варианте. Произошло с этим искусством два преступления. Как только незвуковое кино стало похожим на искусство, буржуи придумали звук — и убили, к примеру, Чаплина. Что ни говори, сегодня его смотреть скучно, а раньше на него молились. Нанесли страшный удар молотком по черепу, создав совершенно другое искусство. А ведь кино немое и звуковое должно было сосуществовать, как живопись и фотография.
    Но им и этого было мало. Придумали в кино цвет. Как правило, плохой. Мы в жизни цвет не замечаем — кроме тех случаев, когда какой-то специальный сенсор в голове включаем. Мы воспринимаем мир черно-белым — во сне ли, наяву ли. Я мир вижу черно-белым. И замечаю цвета только тогда, когда специально начинаю обращать на это внимание. Мне кажется, что черно-белая картинка заставляет какие-то клетки мозга по-другому шевелиться и все равно видеть цвет. Для меня черно-белое — это не отсутствие цвета, а большее его присутствие. Снимается черно-белое море, и мне оно кажется синим, зеленым или желтым. Черно-белое изображение заставляет твой привыкший к цвету мозг дорисовывать. Поэтому чем меньше цвета в кино — тем лучше. Просто надо знать, как снимать черно-белое кино. Не так, как его снимали в 1920-х годах.
    Это вообще разное искусство — цветное кино и чёрно-белое. Скажем, зеленая поляна, куда выезжает танк: он тоже зеленый, но другого оттенка. И красно-жёлтым с черным дымом стреляет. После этого выбегают красноармейцы, чего, впрочем, трудно добиться в цвете: русская военная форма в цвете — всегда фальшак. Сделаем такую раскадровку в цветном кино — будет плохо. В цветном кино должен выехать кусок гусеницы, в котором запутались земля, кусок говна, цветы… Он остановился, мы снимаем башню танка — фактуры с сочащимся маслом, страшные танкистские шишки на лбу, штыревые антенны. Вывалилась гильза в масло. Это два разных способа изображения. Два разных кино. Живопись и графика — разные же два вида искусства! В чёрно-белом стрелять надо по-другому, любить надопо-другому, трахаться надо по-другому. В цветном порнографическом кино непременно стараются прыщ замазать, чтобы не выделялся, а в чёрно-белом — не обязательно.
    <...>
    Я этим фильмом, конечно, пытался бросить вызов. Почему он так долго и мучительно делался, почему я потерял товарищей на этом фильме… Мы и «Проверкой на дорогах» бросали вызов — политический: «Пожалейте русского человека». «Двадцать дней без войны» были вызовом всему лживому кинематографу Озерова и иже с ним. А теперь — вызов современному кино, для которого так важны тексты. Понимаете, Толстого надо читать, а не смотреть в кино. Или смотреть только в том случае, если понимаешь, что над текстом встало какое-то второе небо. Вот сегодня «После бала» будет выглядеть замечательно, а всего остального Толстого надо читать.

    — Вы ведь хотели снять фильм «После бала»?

    — Да, я мечтал об этом. Я хотел населить его всеми толстовскими героями, начиная с Пьера Безухова и кончая Анной Карениной. Все философствуют, говорят умно, но оказываются палачами: «Братцы, помилосердствуйте!» как над Россией неслось, так и несется. Ну, а как мне это осуществить? Нужно, чтобы нашелся человек, который даст на это деньги… Кстати, хоть я долго работал над этим фильмом, я не снимал дорогую картину. Мы получаем значительно меньшие зарплаты, чем на сериалах. Из того, как я медленно снимаю, сделали цирк, а ведь на Западе огромное количество замечательных режиссеров еще дольше работали — по десять, по двенадцать лет. Кому какое дело, что «Явление Христа народу» художник Иванов писал всю свою жизнь? Он же написал хорошую картину в результате. А рядом художник Иогансон написал много картин — как правило, плохих. Уж лучше одну хорошую.

    — К разговору о живописи: очевидно, что истоки «Хроники арканарской резни» — это Босх и Брейгель. Кто из них для вас важнее?

    — Мне Босх гораздо ближе, чем Брейгель — тот художник, с которым в душе Алов и Наумов делали «Легенду о Тиле», фильм, с моей точки зрения, ужасающий, хотя в нем и есть хорошие фрагменты. Брейгель — мягкий реалист, в отличие от Босха. А Голландия даже теперь — какие-то не мягкие, а утрированные, концентрированные Средние века.

    — Вы говорите о вызове, который бросали своими фильмами, — но ведь начиная с «Моего друга Ивана Лапшина» к вызову этическому прибавился еще и эстетический…

    — Кинематограф с самого начала, при переходе от немого кино к звуковому, потерял самостоятельность. Ведь немое кино себя не исчерпало, просто барыги его отменили и ввели звуковое! И кино стало превращаться в условное искусство.
    <...>

    — Изобретая заново язык кино, вы осознаете, насколько велик риск наткнуться на тех, кто заклеймит картину, скажет, что она страшно далека от народа?

    — Я в любом случае наткнусь на этих людей. Вот этот анекдот «Опять в газовую камеру» — это про меня. У меня не было ни одной картины, где бы меня не запрещали, не требовали уволить. Как ни странно, осталось некоторое количество приличных людей в критике. Есть такое издание «Кинопроцесс», где журналисты высказывают свою точку зрения. Так три года я занимал там первое место. Ну, допустим, я в своем возрасте закончу эту картину. Да плевал я на то, что про меня напишут. Про меня такое писали… Одна статья называлась «Крапленые карты Германа, или Подаст ли Хрусталев машину». Подал машину, никто ж не извинился! Кроме того, я из семьи папы, который был космополитом. Потом выяснилось, что он не еврей, а наоборот вроде. Еврейка — мама, и папу переделали в оруженосца космополитизма, и что уж тогда писали про папу — не поддается описанию. Кроме того, я женат на женщине, у которой отец погиб, а ее удочерил человек по фамилии Борщаговский — антипартийная группа театральных критиков, 1949 год, а на них вообще весь советский народ блевал.
    <...>
    После «Лапшина» со мной перестала здороваться почти вся съемочная группа, кроме нескольких людей, с которыми я работаю сейчас, — я был неудачник. Работали мы на том, что я всегда готовился к худшему. Под теми сценариями, которые мы писали вместе со Светланой, я никогда не ставил свою фамилию. Светлана была аспиранткой Льва Копелева. Его тоже уволили и не давали работать. Так вот, мы работали «неграми». Леве приносили переводы, лишние он отдавал Светлане. Мы их делали, отдавали Леве, он — Петрову, тот — Иванову, тот — Немченко, он получал деньги, и по цепочке они возвращались к нам. Так мы тоже зарабатывали. Мы тогда много писали под чужими фамилиями. И жили весело.

    — Выходит, не стало проще с пониманием искусства после отмены советской цензуры?

    — Стало еще сложнее. Мы завалены западной продукцией, которая сделана по специфическим законам и искусством не является, но законы свои на искусство распространяет. А я не могу делать кино по-другому, чем делаю. И в «Хрусталеве», и в новом фильме я пытался передать нашу эпоху и рассказать о своем детстве. Кому-то это нравится, со временем таких людей будет больше… Над художниками тоже смеялись, и они кончали с собой. В наше уже, брежневское, время нонконформисты от голода умирали и боялись свои работы кому бы то ни было показывать. Только друг другу. Но я на судьбу не жалуюсь. Я как-то лежал и считал: получилось, что хороших людей мне в жизни встретилось больше, чем плохих. Довольно редкое явление".

    Алексей Герман, из интервью.


    [​IMG]
     
    Нафаня нравится это.
  19. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Достоверность - качество для кинематографа (кроме откровенных фарсов) важное, достигается оно трудно и с разными хитростями.
    Оно присутствует в фильмах Германа в таком количестве, что засасывает, как прорва. Для меня контакт с Германовским кино происходил именно так: через потрясение, что, наверное, всё было так, как он показал, а не так, как я думала прежде, я в его картины падала и оставалась там до финала. Этот фокус совершается очень редко. Мне для него нужны только лучшие из лучших фильмы и режиссёры.

    Ещё несколько цитат из того же интервью с Алексеем Германом, тоже, кстати, очень удачного.


    "— Находите вы сегодня время на то, чтобы смотреть кино?

    — На субботу и воскресенье мы со Светланой уезжаем за город и там смотрим разные картины. В основном старые. «Амаркорд» или Тарковского мы видели тысячи раз и знаем наизусть. Только поражаешься: мы теряем искусство кино и не замечаем этого. Смотрим кусочек с плачущим Кайдановским из «Сталкера» — на каком это уровне высочайшем! Наше и американское кино сейчас до этого дотянуться не может. Кино превратилось в зрелище для людей, которым лень читать, и поэтому литературные тексты для них разыгрываются при помощи артистов. Артисты от этого тоже гибнут. Так что я современное кино практически не смотрю. Для себя мне совершенно достаточно смотреть Бергмана, немножко Куросаву, «Рим» Феллини, Отара Иоселиани, ранние картины Муратовой, несколько фильмов Сокурова. А то скажут десять раз, какое кино хорошее, я посмотрю и огорчусь.
    <...>

    — Вы верите, что можно научить хорошему или дурному вкусу?

    — Не верю, это должно быть заложено. Человеку можно сказать: «Послушай, как тебе не стыдно, ты сейчас не душу свою включил, не сердце, не печенку — ты включил желание понравиться. Бойся этого и беги от этого!»"


    [​IMG]


    "Мне нравится Сокуров. Некоторые вещи у него мне кажутся неправильными — например, фильм «Солнце»: Саша в нем слукавил. На самом деле японский император был другим, и американцы хотели его повесить — он знал обо всех ужасах, которые творились, и занимался не только разведением рыбок. Но мне очень нравятся другие картины Сокурова. Например, «Одинокий голос человека». Сокуров — живой человек, и искусством он живет. Это часть его души: забери кино — он умрет. Я больше таких людей не знаю. Все зарубежные режиссеры, о которых мне рассказывают, мне неинтересны. Триер ваш, например: посмотрел «Рассекая волны», и не понравилось. Довольно безвкусная штука.
    У меня вообще ощущение, что все, кого я любил, умерли. Очень любил Бергмана — он умер. Очень любил Феллини — умер. Очень любил Куросаву — умер. Допустим, Антониони я любил гораздо меньше. Хотя однажды была у меня с ним странная встреча. Сразу после провала «Хрусталева» в Каннах я оказался с фильмом на другом фестивале, на Сицилии. Там кино показывали повсюду — в том числе в старинном цирке. Мы должны были все выйти на сцену и сказать, чем нам понравилось это место, в самом деле невероятное по красоте. Я вышел на сцену и вдруг в зале увидел Антониони. И сказал: «Мне больше всего в этом месте понравилось то, что в зале сидит Антониони и смотрит мой фильм». Поаплодировали, он встал… Он был уже очень болен.

    — А как относитесь к Кире Муратовой?

    — С Киркой Муратовой у меня странные отношения. Когда меня вызвал Ермаш, он сказал: «Герман, давай попробуем поискать какие-то точки соприкосновения — а то ты нас ненавидишь, мы тебя не очень любим…» Я говорю: «Какие точки соприкосновения могут быть! Вся моя работа у вас — купание в говне, по-другому это не называется. Вот вы мне объясните про Киру Муратову. Ее последняя картина — чистейшей прелести чистейший образец. Объясните — за что вы ее? Я вас всех не люблю, я не скрываю! А ее за что? Мальчик ревнует маму, а это запрещено?» Он отвечает: «Ну, это Украина…» Я говорю: «Давайте, сделаем Украине замечание — у нас одна страна». — «Знаешь, я не хотел говорить, но она жила с актером…». Я говорю: «Господи, а при чем тут кино?» Ситуация была безнадежна — Ермашу тогда было велено со мной мириться, потому что мой фильм разрешил Андропов. Этот диалог я пересказал Муратовой. И потом на каком-то форуме сказал: «Вы никогда ничего не поймете в нашем кино, если Кира Муратова будет оставлена в стороне».
    <...>

    — Вы будете еще снимать фильмы, как вам кажется?

    — Я абсолютно разлюбил кино. Я не знаю, что мне делать. Я в нем хорошо разбираюсь, я умею — кто-то так сделал, а я могу сделать лучше, могу прийти и показать как. Очень приличным режиссерам, даже западным. Не знаю, что со мной случилось. Может быть, я бесконечно устал. К тому же нельзя любить то, что тебя бьет. С первого фильма меня выгоняли, угрожали прокурором, и моя мама становилась на колени, умоляя, чтобы я сделал поправки. Но и на то, во что мы все сейчас превратились, мне противно смотреть. У нас практически не осталось хороших артистов, и работать не с кем. Они все одинаково играют. Вот играет артист следователя — и умудряется тридцать серий сыграть на одной улыбке, на одном выражении лица! Какую они все заразу подцепили? Мне с ними неинтересно. Мне хочется работать с артистом, которому интересно, что я ночью придумал. А этим теперешним я рассказываю — и у них глаза делаются как у птицы, которая засыпает.
    Сегодня, когда я телевизором щелкаю, не останавливаюсь только на одном: на кино. Не могу его смотреть. Могу хронику. Могу про рыбок или передачи американские про собачек. А любое новое кино — минут двадцать, не больше. Отталкивание от кино у меня еще и потому, что нет притягивания к кино. Пусть покажут мне фильм, чтобы я заплакал, как на фильме Муратовой «Среди серых камней».

    — Что же делать будете, если на кино такая аллергия?

    — Какая-то беда со мной случилась. Ну не могу я снимать! Просто не могу, хотя было несколько замыслов — «После бала», «Скрипка Ротшильда», «Волк среди волков» Фаллады. Лучше я попробую что-нибудь написать. Интересно было бы попробовать себя в театре, идей у меня много, но представить себе не могу, как преодолею их крики! На Бродвее звук сделан так, что мальчик на сцене разрывает бумажку, и я слышу в зале. Такие микрофоны, такие компьютеры. Это плохие мюзиклы, плохой театр, но там им не надо кричать! А в нашем театре кричат. С этого начинается фальшь. Но и российское кино вступило в очень дрянную фазу. Нами будут руководить какие-то лесорубы и опять спрашивать: «Почему в ваших фильмах у советских людей бледные лица. Они что, недоедают?» И каждый разговор с ними будет начинаться со слов: «Герман, почему вы нас так не любите?»

    — Ларс фон Триер, который вам не нравится, полежал в больнице, лечась от депрессии, а потом приехал в Канны — где его фильм освистали хуже, чем «Хрусталева». И заявил на пресс-конференции, что он — лучший режиссер в мире. А вы себя считаете лучшим?

    — Это он молодец, это приятно. Но я себя лучшим в мире не считаю. Я просто хороший режиссер — и все. Я непрофессионал, и это мне помогает. Мне помогает снимать то, что я никогда не считал себя профессионалом, никогда не учился во ВГИКе. Меня никогда не учил, не тыркал и не совал носом в мое дерьмо ни один режиссер. Я непрофессионал, и это заставляет меня на каждом этапе придумывать кино — свое, которое мне интересно. Какое-то другое, чем у всех. Так не делали? А я попробую. Плохо получается? В другую сторону метнусь. Поэтому я немного выделяюсь на общем фоне. А к себе как к художнику отношусь достаточно иронически. Мне достаточно посмотреть кусок «Андрея Рублева» Тарковского или кусок «Рима» Феллини, чтобы поставить себя на место".


    [​IMG]
     
  20. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    И снова про достоверность - рассказ Алексея Германа-старшего о том, как она достигалась.

    "Подростком я связался с блатными. Они таскали в трамваях кошельки и носили за голенищем медицинские скальпели. Они водили меня в «Метрополь», я водил их домой, и папа говорил: «Какие у твоих друзей замечательные лица. Но почему они все ходят в высоких сапогах?»
    В «Проверке на дорогах» под заминированным мостом проплывает баржа с советскими военнопленными. Их изображали зэки (основная статья — изнасилование). «Какие лица! — повторял вслед за папой Константин Симонов. — Какие лица!» Особенно ему нравился комбриг в центре. В жизни комбриг был барменом-валютчиком из гостиницы «Европейская». Симонов умер и не узнал, что это уголовники. Я не признался: он был советский человек, он бы меня проклял.
    Но где еще я мог взять шестьсот мужчин в возрасте от 18 до 50, которые согласятся побриться наголо? И главное, ну-ка набери в гражданской массовке столько интересных лиц! А именно они — тот раствор, который делает картину, который может погрузить зрителя в правду. Артист сам по себе — никогда. Он — персонаж, вставленный в жизнь, он кого-то изображает. Жизнь в кино — это массовка. Но если артиста с ней соединить, попадаешь в плен мира, который существует по своим законам. И дальше зритель никуда не денется.
    Что такое «Андрей Рублев»? Что там есть? Потрясающий Солоницын? Да ничего подобного. Просто Тарковский посадил его в мир, который сотворил, где хохочут, где плавают, где — «летююю», он слился с этим миром, и получилось потрясающее кино".

    [​IMG]
    "Проверка на дорогах"

    "...сцена митинга на экскаваторном заводе в «Двадцати днях без войны» удалась, хотя там массовка — 5000 человек. Их согнали по звонку Рашидова на воскресенье, цех оцепили милицией, чтобы не сбежали, и они там писались. Мне было нужно, чтобы толпа стояла, не шелохнувшись. Добиться этого не получалось — кто-нибудь да мяукнет. Тогда мы повсюду развесили динамики, по моему сигналу из них без предупреждения рявкнуло: «Вставай, страна огромная…» — и все замерли. Получился совершенно застывший цех, который слушает Никулина.
    Для этого эпизода мы скупали повсюду драные ватники. Проходили каждый шов: сначала напильником, потом — паяльником. В «Двадцати днях без войны» мы вообще ничего не шили. Симонов обратился к людям с просьбой приносить на студию старую одежду. И нам понесли — ботики, шубки, варежки, женские пальто, перешитые из немецких шинелей, в которых ходило полстраны. Артистам они очень помогали: в подлинных вещах труднее соврать.
    Даже под подлинное радио труднее схалтурить. Я на «Мой друг Иван Лапшин» специальную ассистентку бросил на подбор исчезнувших мелодий. Вычислил, что они должны быть, ведь композиторов сажали. Нашли, но вытащить удалось чуть-чуть. Оказалось, что и по звуковой дорожке у нас цензурованная хроника: «На собрании присутствовал министр транспорта товарищ…», а дальше — «др…др…др…». У «врагов народа» стерты фамилии. Должности оставлены, лица оставлены. А фамилии по всей хронике — а это десятки километров пленки — стерты. Этот бугорок на пленке стереть можно только вручную. Монтажеры сидели и «цк…цк…цк». Тысячи фамилий.
    А еще трудно соврать в подлинных декорациях, отыскать которые иногда стоит бешеных усилий. <...>
    Заброшенная деревня в «Проверке на дорогах» тоже настоящая. Мы искали ее по всей России. Считалось, что у нас полно брошенных деревень. На самом деле их не было. Потому что в ту же секунду такую деревню или разбирали на дрова, или для потехи сжигали. Нашли в Калининской губернии… Единственная улица, восемь изб, скрипят оторванные двери, лежат иконки на порогах. Я увидел и просто задохнулся".

    [​IMG]
    "Мой друг Иван Лапшин"

    "В «Хрусталев, машину!» есть эпизод на железнодорожной станции. И в нем все настоящее — и станция, и ее жители. Настоящее снимать всегда интересно, но и непросто: на той же станции шла такая пьянь! Раз в середину съемки въехал состав. Тепловоз высокий. Оттуда высунулся машинист, попытался помахать нам рукой и с трехметровой высоты навернулся вниз. Его подняли, засунули назад, окровавленная морда снова появилась в окне, заулыбалась, и это поехало дальше. Своих пьяных со съемочной площадки я гоню нещадно. Лишь однажды допустил и даже сам напоил.
    Репетировали объяснение на пристани Миронова и Руслановой, и вдруг перед ней морячок в белом кителе начал танцевать танго тридцатых годов. Пьяный механик с судна. Пришел и танцует. Чудно, дивно, но дождь, снимать нельзя. Договорились, что завтра повторит. Утром механик сидит в своей каюте, составляет ведомости, хмурый, не подступись. Сниматься отказывается. Достаю водку, предлагаю выпить за знакомство, всаживаю в него всю бутылку — «Хрен с тобой, пошли танцевать».
    А еще у меня кадры по сто метров, потому что, когда кино сшивают из маленьких кусочков, теряется иллюзия реальности, и людям из массовки надо эти сто метров прожить. Они готовы. Но очень боятся не запомнить последовательность действий. Жена одного станционного персонажа из «Хрусталев, машину!» жаловалась, что он из-за съемок супружеских обязанностей не выполняет, только ходит и твердит свою реплику: «Я вообще-то техник, но заведую водокачкой». При этом каждые съемки он мне говорил: «Я вообще-то техник, но работаю водокачкой». Я, естественно, орал: «Заведую, идиот, за-ве-ду-ю!» — он плакал и каялся. Но стоило включить камеру, и снова раздавалось: «Я вообще-то техник, но работаю водокачкой».
    Или бабушка из той же картины, которая отсидела 20 лет и при виде энкавэдэшной формы по-прежнему обмирала. Таким я вставляю в ухо микрофончик без провода. Артист из массовки идет, а рядом на четвереньках ползет ассистент режиссера и командует: правей, левей, понюхал палец, почесался, остановись, гад. Иногда человека из массовки надо похвалить, иногда на него прицыкнуть, иногда напугать, иногда подкупить.
    На роль серых офицеров в «Трудно быть богом» мне привели двух литовцев. Лица поразительные. Но ничего по-русски не понимают. Ни-че-го. Я им говорю: «Триста долларов в день. Может, вспомните русский язык? Но увижу, что в голове переводите, — катитесь». Через пять минут вернулись два Ломоносовых.
    <...>
    Хамить, материться и драться на съемках позволено только мне. Потому что снимать кино и быть не хамом нельзя. Вся массовка придет из актерского отдела «Ленфильма» плюс две дочки портнихи. Декорация будет сделана из дешевого шпунта, и в два раза меньше, чем надо. Пленка будет украинская. Артисты будут саботировать и капризничать.
    Одному артисту перед командой «Мотор!» я давал оглушительную пощечину. У артиста были пустые глаза. А после пощечины пустыми глаза хотя бы первые несколько секунд точно не будут".

    [​IMG]
    "Хрусталёв, машину!"

    "Когда запретили «Двадцать дней без войны», меня вызвал секретарь горкома по идеологии Лопатников, бывший директор какого-то провинциального театра. Как всегда бывает в таких ситуациях, при закрытых дверях мы курили, почти дружили, и он мне объяснял, что в фильме все очень точно, атмосферу я очень точно передал, и артистка-истеричка очень похожа. Но если это образ советской артистки в кино, то такого быть не может. Военного журналиста Никулин сыграл замечательно. Но если это у меня образ советского писателя на экране — это никуда не годится. И когда я умру, про меня, грубияна и драчуна, снимут фильм, и это будет образ советского режиссера, и играть меня будет кто-то вроде Вячеслава Тихонова.
    Мне на мой посмертный образ в чужом кино наплевать. У меня другие надежды и страхи.
    ...После войны папе дали квартиру на Мойке, возле Пушкинского дома, и он часто писал, что боится: вдруг войдет Александр Сергеевич и спросит: «А ты что тут делаешь? Пшел вон…»
    Я папу понимаю. Каждую из своих картин я б с удовольствием снял заново".

    [​IMG]
    "Хрусталёв, машину!"

    Отсюда.
     
  21. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Теперь - актёр про кино. Леонид Ярмольник высказался о фильме "Трудно быть богом".

    "...Он не собрал самое грязное, он сбросил шелуху. Люди везде одинаковые. Они хотят денег, власти любой ценой, но все равно существует любовь, существуют жалость, вероломство, предательство. Фильм-то про это. Про то, что человека невозможно изменить.
    <...>

    — В книге Румата превращается в скотину очень медленно, он думает, рефлексирует. А в фильме он уже с самого начала очень мало отличается от окружающих, он уже такой же. Почему его вообще называют богом?

    — Люди обожествляют тех, с кем они не могут справиться. Его убить нельзя. Денег у него до хрена. Ранить его нельзя. Только из-за этих способностей он считается богом.
    То, что вы называете «превращаться в скотину»… Я не знаю, почему вам это показалось, первый раз такое слышу. Он как разведчик, он должен вписаться в их мир. Должен радоваться тому, чему они радуются. Должен мыться, как они моются. И ест он так же, как они. Герман подбирал странноватых типажей, у них же у всех странные лица. Такие, чтоб интересно было рассматривать. Средневековые. А мне задание всегда было одно от Германа:
    «Лёнечка, ты должен всегда себя вести так, будто ты такой же, как они, но выдавать тебя должны только глаза.».
    <...>

    — Как вы думаете, Герман зрителя не принимал в расчет, не имел в виду, снимая это кино?

    — Он не заигрывал с ним. Понимаете? Он говорил: «Меня не интересует, кто поймет, тот поймет». Не поймет, значит, не дорос.
    Герман вам уже несколько раз доказал, что он мировое имя, неужели вы думаете, что он сошел с ума и снял полное дерьмо?
    Это по определению невозможно. Значит, в первую очередь ты задай себе вопрос: «Может, я чего не понимаю?» Осторожно попытайся спросить: как это смотреть? что еще посмотреть? что почитать?
    <...>

    Я не очень люблю, когда эту картину сравнивают с Босхом... Но ее можно сравнить с живописью. Если висит великая картина на стене, нельзя просто пройти мимо и бросить взгляд. Люди сидят часами. Неделями сидят.
    Опять же что касается великих полотен: она висит у художника в мастерской, он ее три месяца не трогает, потом подходит и делает два каких-то штришочка. Вот то же самое и с кино Германа".

    [​IMG]
     
  22. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Я не собирался снимать политическую картину. Но как-то дико все начинает совпадать — этот жалкий король, этот приход серых и черных, этот город, где все горит, какие-то либералы, которых ведут на веревках..."
    Алексей Герман

    Как говорил Штирлиц, - когда человек уходит, запоминается последняя сказанная им фраза. Подобный феномен проявился с уходом Германа. А ведь, кроме "Трудно быть богом", есть и "Лапшин", и "Двадцать дней без войны", и другое, что можно пересматривать и переосмысливать...
    Впрочем, ждать осталось недолго, и я надеюсь, что ожидание не обернётся разочарованием.
    Вот ещё рассказанные Алексеем Германом истории вперемешку с воспоминаниями его близких и товарищей - в "Романе на фоне века" Марины Токаревой.

    "Мама папе сказала про Сталина: будет грызть собственные кости. В это время они изготавливали меня, очевидно, разговор был в паузе. Сказала и дико испугалась, что донесет. А у них была большая любовь.
    Наступил 37-й год, посадки шли страшные, мама жила в Одессе, уже беременная. Стоял вопрос, оставаться ли ей с прежним мужем... Чтобы меня скинуть, она все время поднимала ванну. Пока папа не позвонил и не сказал: давай его оставим, а то у нас семьи не будет. И меня оставили, уже чуть живого, я практически отцепился. Потому у меня и дела шли вкривь и вкось, что меня еще в самом начале пытались выкинуть...
    Помню, мама все время сидела в клубах папиросного дыма и готовилась к худшему. А папа всегда готовился к лучшему. На все упреки отвечал: указчику — говно за щеку! Все время где-то мотался, зарабатывал, крутил бешеные романы. Стеснялся, что у него много денег, поэтому раздавал их. С отцом у меня была жутко плотная связь..."


    "Я всегда знал, что меня из профессии будут выгонять, гробить, не дадут снимать. Писать под Светкиной фамилией вдвоем мы начали еще до больших неприятностей.
    Когда пишем, спорим до смертоубийства. Я Светку чувствую по спине, по тому, как она сидит, скрючившись, терпит-терпит, потом говорит едко: «Да, Леша, это не получилось!» И пошло, как камни покатились.
    У нас был сценарий, который она выхватила из горящей печки. «Похождения Дика Шелтона, баронета, никогда не ставшего рыцарем». Она надо мной так измывалась, что я взял и бросил рукопись в печку. Светка как начала ее оттуда выбрасывать, склеивать!.. В Сосново мы тогда жили. Счастливая была жизнь".


    "На «Двадцати днях без войны» меня ненавидели лютой ненавистью, потому что я всех заставлял жить в поезде. В нем мы снимали и ездили.
    И вот на одном полустанке репетиция. Вся группа осталась на платформе, а я спустился вниз, со мной верблюд и две женщины, репетируем кадр. Я чувствую, что верблюд меня не любит, вот-вот плюнет, и стараюсь держаться в сторонке. Я ж не знал, что он вбок плюется! Я только помню: вдруг у него открывается губа, и он меня окатывает чем-то зеленовато-клейким, вонючим, передать нельзя! Деревенский сортир в июле по сравнению с этим озоновая дыра — с головы до ног, литра четыре! И ликование на площадке такое — ни один Чарли Чаплин в воинской части этого бы не добился! Люди обнимались и плакали! Ощущение было Парада Победы.
    Светка бежала впереди и кричала: всем уйти с дороги! Всем уйти с дороги! Закрыть двери в купе! А за ней шел вонючий клейкий кусок зеленого дерьма. Это был я.
    Потом с меня что-то сдирали, везли хлорировать, я зимой остался в майке... Но помню счастливого Федосова, счастливую Гурченко...
    В другой раз вся группа отказалась со мной работать и вышла из автобуса. Мы ехали со съемок, возбуждение еще не улеглось, и я то к одному прискребусь, то к другому: почему это было не так, то было не так?! Наконец оператор закричал: «Я устал! Я 12 часов работал, а ты мне переедаешь мозги! Пошел к черту, остановите автобус, я пешком пойду!» Вскочил художник, говорит: «Ты меня достал!» И вышел. И вся группа встала и вышла. Я остался в автобусе один. Светки не было — она уехала в Москву. И я сказал водителю: «Трогай! Доберутся как-нибудь!» И уехал.
    А они остались. В сорока километрах от жилья, в экзотических костюмах после съемки. На их счастье, сзади ехала наша пожарная машина, они вернулись на ней, внавалку, зацепившись зубами за бампер.
    А утром приехала Светка, побежала по номерам всех мирить: «Вы котика тоже обхамили...» — и все сгладилось. На съемках я вообще стараюсь, чтобы она работала со мной, от этого толк и мне, и картине, но она больше всего любит руководить движениями народных масс или принять участие в решении вопроса, от кого монтажница беременна (хоть ее, Светкин, муж с этим никак не связан)..."


    "На каждом фильме наступал момент, когда я говорил: «Светлана, я отказываюсь!» А она: «Подожди до завтра, котик, давай доживем до завтра». А завтра — до послезавтра, а послезавтра — до послепослезавтра... А потом картина снята".

    Алексей Герман


    [​IMG]
    Алексей Герман и Светлана Кармалита

    "Помню, как увидела их первый раз на «Ленфильме» много лет назад. Он — громогласный и задиристый, она — тихий воробушек.
    — Думаешь, кто у них главный? — спросил меня приятель-киношник.
    Я посмотрела на него как на идиота: «Герман, конечно!»
    — А вот и нет! Запомни: все сложнее...
    Прошли годы и годы, и я сама спросила у Алексея Юрьевича об исторической роли Светланы Игоревны.
    — Я давным-давно бросил бы эту профессию, не пережил всех этих диких унижений, не имел бы из-за этого инфаркта и гипертонии, давным-давно уехал бы в Америку и ничего бы этого не снял, если бы не она...

    Герман и Кармалита люди не просто разные, но, как говаривал классик, розные. Их сложная жизнь, «наша каша», говорил Герман, на этой розности и заварена.
    Кармалита не дает интервью.
    — Ты пойми, — уговариваю ее, — дело же не только в конкретном фильме...
    — Нет, — она обрывает резко, — дело только в этом. Всегда в этом. И еще в том, что Лешу никто не знает. И я его не знаю. Его невозможно знать...
    Что ж, ей виднее. Константин Симонов недаром подписал ей первую афишу «Двадцати дней без войны»: «Самому храброму в нашей далеко не робкой компании»".


    "...Когда я его вспоминаю — очень часто — вижу его лежащим на диване, с Медведевым под боком (замечательный пес, найденный в мусорном баке), с особенной стыдливо-глумливой усмешкой; с ней он мог сказать: «Ты сидишь на диване, на котором умер мой отец!» Или: «Тебя тошнило или врешь (про известную сцену в «Хрусталеве»)? Или — после «Трудно быть богом»: «Поклянись матерью, что тебе понравилось?!»
    Да не понравилось! Как такое может нравиться?.. Просто вошло и останется — до смертного часа".


    Марина Токарева
     
    Последнее редактирование: 22 фев 2014
  23. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Последний фильм Германа я ещё не видела, и неизвестно, когда я его увижу.
    Но в сети появляются и старые, и новые тексты о повести и фильме. Пока мне остаётся собирать из этого нужное - кому? мне, в любом случае, нужное.


    [​IMG]


    "Наш Румата задуман как фигура беспросветно трагическая. Человек, который пытается изменить естественный (то есть кровавый и грязный) ход истории и даже обладает, казалось бы, всеми возможностями сделать это (могучая сверхцивилизация стоит за его плечами), но в конечном итоге оказывается бессилен и, по сути, предает все те идеи и принципы, во имя которых жил и работал: терпимость, человеколюбие, милосердие. «Божьи мельницы мелют медленно», и ничего нельзя сделать в истории за время одной человеческой жизни — разве что еще более увеличить количество страданий, крови и грязи. Так уж она, история людей, устроена. Не станет дерево расти быстрее, если тянуть его вверх за ветки. А если хочешь, чтобы что-нибудь хорошее случилось через сто лет, — начинай прямо сейчас".

    "Идея хрупкости и незащищенности культуры, идея культуры как главного (а может быть, и единственного) витамина прогресса и одновременно главного врага любого тоталитаризма — это, собственно, и есть основная идея нашего романа. «Единственный носитель культуры — интеллигенция, а потому никакой прогресс без интеллигенции невозможен» — так или примерно так формулировали мы для себя «основную теорему», заложенную фундаментом под трагическую историю несчастного дона Руматы. Это было время, когда мы идеализировали интеллигенцию, она представлялась нам единым, сплоченным, наиболее энергичным и «боеспособным» отрядом социума, единственной надеждой человеческой истории. Это было, разумеется, заблуждением. Но и сейчас я, перефразируя упомянутого вами сэра Уинстона, готов заявить: «Интеллигенция разрозненна, рыхла, ненадежна, капризна, зачастую продажна, но ничего лучшего человечество за всю свою историю не придумало»".

    "Вполне могу допустить, что нас ожидают в этом веке трудные времена, но ни в какую не допускаю ни возможности всеобщей катастрофы, ни полной остановки прогресса, ни гибели цивилизации, ни прочей «эсхатологии». Чем велик человек? Тем, что создал вторую природу? Что привел в движение силы почти космические? Что в ничтожные сроки завладел планетой и прорубил окно во Вселенную? Нет! Тем, что, несмотря на все это, уцелел и намерен уцелеть и далее".


    Борис Стругацкий, из интервью


    [​IMG]

    Кадры фильма "Трудно быть богом"
     
    Последнее редактирование: 2 мар 2014
  24. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Национальная идея в фильме «Трудно быть богом»

    Быть творцом


    Если «Понедельник начинается в субботу» стал библией технической интеллигенции, то роман «Трудно быть богом» был ближе лирикам и обществоведам (основной моральный вопрос романа — можно ли вмешиваться в историю другой планеты и менять ее ход, особенно с помощью насилия). Но название отзывалось и в душах технической интеллигенции. Как показало исследование Европейского университета в Санкт-Петербурге (200 глубоких интервью в четырех регионах РФ и за рубежом; профинансировано компанией «Роснано»), постсоветские технопредприниматели до сих пор отличаются от их коллег в Финляндии, Корее, на Тайване тем, что наш технопредприниматель (в хайтек-индустрии) хочет не только и не столько денег заработать, сколько «оставить вмятину во вселенной».
    Нам кажется, что стать творцом — понятное и обычное желание. Но это не так! Если учесть, что в XVIII в. слово «творец» применялось только к Богу и поэтам (а прилагательное «творческий» — только к Богу), то желание занять место Творца — уникальное по своей гордыне — и есть, возможно, особенность советской цивилизации. Советскому народу обещали, что теперь мы сами, без Бога, вместе построим рай, переустроим вселенную и у каждого при наличии способностей будет шанс побыть Богом. Фраза «трудно быть богом» говорила о моральной ответственности не только обществоведов, которые могли переделать историю далекой планеты Арканар, но и о моральной ответственности простого советского инженера, который бездумно участвовал в производстве бомб и ракет, но должен был в какой-то момент (как Сахаров) задуматься, на что замахнулся (на место Бога?).

    Советское средневековье

    Зачем Герман взял именно этот роман для сценария и что он хотел сказать этим фильмом? Конечно, роман Стругацких отождествлял дона Рэбе с Берией (в набросках романа стояло: Рэбия), конечно, в арканарских монахах, убивающих умников, можно было увидеть теократический размах КПСС. Наверное, Герман выбрал этот роман из-за сильных ассоциаций с СССР. Критика отмечала, что новую картину сразу начинали сравнивать с фильмом «Хрусталев, машину!», т. е. со сталинским адом. Картинки разъятой плоти действительно напоминают некоторые сцены из «Хрусталева», а сцена изнасилования главного героя зеками в том фильме — ягодки по сравнению с насилием в новом фильме.
    Манера снимать и продолжительность картины должны были, наверное, довести зрителя до чувства тошноты. Постоянно болтающиеся на переднем плане веревки, крюки и дохлые животные ведут к деконцентрации зрения и головной боли. Герман специально держит зрителя три часа в зале и потчует его сценами с испражнениями, хлюпающей грязью и соплями, чтобы он всем телом не захотел быть в этом теократическо-гулаговском мире. Солженицын убеждает читателя «Архипелага ГУЛАГ» не одной историей, а бесконечным повтором сотни кошмарных историй. Так и хочется спросить: зачем еще? Его ответ: чтобы отбить всякое желание простить это.
    В фильме хорошо изображено средневековое понимание жизни — например, отсутствие уважительной дистанции при разговоре, насилие и постоянная демонстрация того, что у Михаила Бахтина в знаменитой книге о Рабле называется «телесным низом».
    Бахтин писал о том, что вместо замкнутого тела современного человека, ограниченного кожей как границей, в средние века действует «разъятое тело»: внимание обращено к отдельным частям тела и их комбинациям — как это схватывается в грубых фразах вроде «пошел в жопу». Действительно, habeas corpus («имею тело, и потому его не трогайте» — основа Великой хартии вольностей) в то время доступно только немногим аристократам. А обычные средневековые описания происходящего еще не знают доктрины Декарта о том, что за моей кожей в моем теле живет уникальное «я». В средневековой сутолоке, свалке, мельтешении тел отдельные члены одного человека совокупляются с отдельными членами другого человека.
    Нынешний научный анализ творчества Бахтина соглашается, однако, что когда этот выдающийся ученый скрылся после лагеря в ссылке в Саранске и там пересидел остаток периода репрессий до возвращения в Москву в 1960-е, он под видом Франции времен Рабле описал жуткую Москву начала 1930-х. В этой Москве он видел, как его друзья-умники были смяты и раздавлены захлестнувшей Москву крестьянской массой. По подсчетам историков, в 1929-1933 гг. более 2 млн крестьян переехали жить в бараки вокруг новых промышленных предприятий Москвы, и сначала резко произошла не индустриализация (как мы привыкли думать), а рурализация, окрестьянивание Москвы. Именно тогда по 200 семей спали в одном бараке, границей между нарами или кроватями служили даже не перегородки, а простыни, а совокупление происходило на слуху, если не на глазах у всех. Матерщина с ее вниманием только к отдельным частям перемешанных тел (а не к целостному и независимому человеку) захлестнула повседневную речь. Разъятое тело взяло верх над чистым, опрятным вежливым телом человека Нового времени. На волну грязи, матерщины, на тела раздавленных и расстрелянных умников-друзей Бахтин смотрел с ужасом, но описать все это мог только аллегорически. Потому он написал про Францию XVI в., а не про СССР.
    Получается, что и в этом фильме Герман собирался разобраться с советским прошлым? Может быть. Но ясно, что великие фильмы потому и великие, что живут не только в соответствии с замыслом режиссера и сценариста. Именно когда типов реакций много и они совсем разные, фильм становится культовым.



    [​IMG]

    Современное Средневековье

    Что же может в этом фильме так трогать каждого в России, если не эти отсылки к брутальной эпохе, которую породили или пережили наши деды и отцы? Моя гипотеза заключается в следующем: нас задевает то, что фильм прямо указывает на элементы нашей реальности — как 1990-х, так и 2000-х гг. Развал коммунистической идеологии привел к тому, что была выкинута на свалку истории квазитеологическая надстройка коммунистической морали над базовыми моральными интуициями воина или крестьянина. В 1990-е гг. мы во многом оказались в мире средневековья. Бандитские разборки, постоянная угроза насилия — все это современный Кремль не зря приписывает 90-м. Это было. Фильмы «Брат» или «Бумер» схватили ту базовую реальность — в мире, где никто больше не верит в высокие слова, надо быть храбрым, честным с друзьями и помощником им в беде, справедливым в суждениях, если ты лидер или начальник. Но что вообще мы делаем в этой жизни, что строим и зачем это все — на это ответа нет. Потому господствует мораль: «Извини, брательник, я против тебя лично ничего не имею, но замочу тебя, так как такая уж у нас работа (конкуренция, требования дела) — только бизнес».
    Храбрость, справедливость, помощь друзьям — эти минимальные требования к морали во времена Аристотеля назывались четырьмя кардинальными добродетелями воина-правителя (четвертой была сдержанность, чтобы не получалось так, что сначала в гневе отрубил голову, а потом уже подумал). Над этими принципами христианство надстроило целый храм более возвышенных добродетелей. А в СССР христианство было заменено на коммунизм с его новыми ценностями.
    Во время после перестройки произошла не эволюция, а деволюция этих ценностей — мы скатились до того, что общим знаменателем часто становилась куцая мораль «Брата» или «Бумера», мораль дворовой команды.
    Виктор Черкесов не зря писал в известной статье 2007 г. в «Коммерсанте», что «нельзя допустить, чтобы воины превратились в торговцев» и сталкивались бы в конкуренции с другими воинами. Такую воинскую мораль можно увидеть и в «Трудно быть богом»: это мораль одного из немногих неотрицательных героев фильма — барона, машущего мечом Руматы и рубящего им стулья. У морали воина есть и жуткие стороны. Мы знаем, что полицейские до сих пор иногда пытают арестованных черенком лопаты — так насиловали зеки героя фильма «Хрусталев». Насилие — оборотная сторона воинской доблести, и потому фильм Германа может быть для кого-то и аллегорией путинской эпохи: когда в застенке гноят Магнитского, бьют по-средневековому так, что задержанный валяется в своих экскрементах.
    Но не только в России дело. Многие европейцы, приезжая в РФ, чувствуют себя Руматой. Вмешиваться в эту жизнь, исходя из высших европейских ценностей, значит стать Руматой, а не наблюдателем. Не вмешиваться — значит смотреть, как люди делают ужасные вещи друг с другом. Правильного выхода из этой ситуации для европейца нет, как нет его для Руматы и в книге Стругацких. Но выход есть: правда, это моральная, а не политическая революция, когда человеческое достоинство ставится во главу угла. В принципе, понимание, что «они нас за людей не держат», и двинуло массы на улицы в декабре 2011 г.

    Неслучившееся Возрождение

    По замыслу Стругацких Румата и другие едут спасать умников в Арканар, так как там возможно свое Возрождение. Потому ростки этого Ренессанса они и забирают из рук воинствующих монахов. Румата, как мы знаем, не сдержавшись после гибели своей девушки, рубит дона Рэбе и его воинство на куски. Что, видимо, означает конец возможности Ренессанса — после такого вмешательства светлое будущее не наступит. Будет что-то другое (как Румата говорит в фильме бунтовщику Арате: «Ну и что будет от твоих революций, когда ты раздашь землю? Кто-то должен ее охранять. Потому придут серые, а потом на смену им черные — и все будет как всегда. Правда, ты попадешь в песню, а это уже немало»). Откуда этот срыв ренессансного проекта в Арканаре самым умным из землян? Ответом является следующий тезис, как ни горько или смешно его слышать. Это и есть суть русской национальной идеи, по крайней мере — по Владимиру Бибихину.
    Бибихин в своих последних книгах писал, что всемирно-историческая миссия России — отказ от ренессансного проекта Европы по самоустроению. Идея здесь заключается в том, что западноевропейские попытки устроить все своими руками оставляют в стороне что-то большее — назови это Богом или Миром. И русский человек потому и не хочет переустройства жизни по жестким правилам, что знает и хочет напомнить другим: есть что-то большее в этом мире, чем человек и его проекты. Поэтически в устах Бибихина это звучало, правда, многозначно: «Россия устроить себя не может, устроит всегда не себя, устроит всегда другого». Практически это сводилось к тезисам, которые могли насмешить некоторых: Бибихин писал, что русский крестьянин может трудиться так же хорошо, как и западноевропейский, но не делает этого, так как его (неосознанная, но фундаментальная) задача — срыв попытки все устроить своими руками, срыв ренессансного и нововременного европейского проекта самоустроения человека на земле.
    Что важно в фильме, так это отказ Руматы быть Богом. Он показал, что есть что-то большее, что его захлестнуло, когда он пошел в ярости рубить воинство дона Рэбе, и это большее сломало весь четко рассчитанный план землян по медленному втягиванию Арканара в Ренессанс. Что это — большее? Сказать, что в фильме это любовь, было бы банально. Не знаю. Но Румата, захваченный чем-то большим, чем он сам, рушит проект построения лучшего Арканара. Это очень по-русски и совсем не по-советски. Потому фильм будет понятен нынешней российской публике, но, боюсь, не всегда — европейской (и не нашим хайтек-предпринимателям, которые все еще хотят быть богами хотя бы в одном отдельно взятом кусочке реальности)".


    Олег Хархордин, ректор Европейского университета в Санкт-Петербурге

    Источник.


    [​IMG]


    Выходит так, что самый понимающий зритель такого кино - человек из эпохи людей, мнивших себя равными Творцу (но, возможно, бездействовавший из веры в некие высшие ценности и из-за собственного трагического опыта вмешательства в мироздание)? Или его прямой потомок? Может, я и профанировала мысль Хархордина, а может, и нет.
    Видимо, по-настоящему понять реальность фильма Германа может зритель с советским наследием. Как показала история с Умберто Эко, реальность фильма "Трудно быть богом", поразив западного деятеля культуры, может заставить его онеметь на много дней, чтобы после молчания деятель культуры выдавил из себя что-то про спускание в адские миры и про то, что Тарантино против Германа - сущий слабак.
     
    Последнее редактирование: 6 июн 2014
  25. Яник

    Яник Автор

    Сообщения:
    3.756
    Симпатии:
    536
    Поглядел.
    Только что вернулся.
    Книжку кто любит?
    У меня она у Стругацких м.б. №1
    Я, понятно, с нетерпением фильма ждал. И на что можно рассчитывать - тоже представлял.
    Гениально.
    Вот только что гениально?
    Это не фильм, а альбом гравюр. Штук 500.
    Дюрера там, или Гойи.
    Фильм ч/б.
    Кинематографической динамики - вообще нет. Сюжет намечен пунктиром. При этом - значительно отличается от книжки.
    Зритель, не читавший книжки, ничего не поймет. Это еще при условии, что читается пояснительный закадровый текст.
    Мое имхо, Герман(ст) не закончил фильм и, подозреваю, и не собирался. Т.е. решил снимать до смерти, что и выполнил.
    А вдова (и соавтор) и сын - не могли не выпустить на экран. Я их не виню. У них другого выхода не было. Тем более, Герман(мл) признанный режиссер, а Светлана Кармалита автор сценария. Но сам Герман(ст) снимал бы еще лет 15. Тем более в финале фильма прошло по сюжету много лет, что и заметно по Ярмольнику. Добавили бы еще эпизод, где Румате 90 лет. Делов-то.
    Ну а фильм, повторю, нельзя не признать гениальным. (((
     
Статус темы:
Закрыта.

Поделиться этой страницей