Алексей Герман

Тема в разделе "Театр, кинематограф и фотоискусство", создана пользователем Мила, 21 фев 2013.

Статус темы:
Закрыта.
  1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Нет, Ондатр, вы меня не поняли.
    Да, это разные вереницы. Та, о которой вы спросили, появляется позже, через полминуты, когда открываются ворота для Руматы, люди не в резкости, на первом плане, проходят за пару секунд, и я сомневаюсь, что среди них есть обнажённые. Но на головах у них эти шапки.

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
     
    Последнее редактирование: 1 июн 2014
  2. Ондатр

    Ондатр Super Moderator

    Сообщения:
    24.705
    Симпатии:
    6.364
    да, действительно.
     
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Можно ухватиться за досадливый упрёк Руматы в конце фильма "Я же велел снять колодки, почему вы не снимаете колодки, рабы?" и вывести связь между "Трудно быть богом" и "Убить дракона".
    Можно зацепиться за стишок из начала -

    "Осенний дождь во мгле!
    Нет, не ко мне, к соседу
    Зонт прошелестел..."

    - и углубиться в японскую эстетику, которая, разумеется, тоже сквозит в германовской вещи.
    А уж "Летю! Летю!" из "Рублёва" могло бы легко вылететь однажды из уст изобретателя из "Трудно быть богом", если бы они все там поголовно не спились.
    А ещё очевидно родство Руматы с Гамлетом - для этого как "толстого" намёка хватило бы и пастернаковского "...Я вышел на подмостки...", в общем-то, но его то ли саксофон, то ли флейта, то ли кларнет дополняет образ. И действительностью он убит так же, и возлюбленную потерял, да ещё эта резня под конец.
    А по мне - Румата со своим саксофоном так похож на крысолова...

    Хорошо это или плохо для фильма - столько связующих нитей с другими великолепными вещами (а их, конечно, больше названного мной - я не блистаю эрудицией) из мировой культуры? На мой взгляд - неплохо.
    И не пожалеть, что фильм немного запоздал - всё создавалось в том темпе, какой только и мог быть. Как, скажем, поторопить Норштейна, чтобы как можно быстрее вышла на экраны "Шинель"? Это невозможно. Вот так и с "Трудно быть богом". Как филигранно работает ныне Юрий Борисович с куколкой Башмачкина, так кропотливо, часами прорабатывались секунды фильма Германа.

    И, может быть, это на нашей планете случилось чудо, когда Возрождение превозмогло Средневековье и потом уступило место следующим за ним эпохам? Может, здесь, на Земле, случилось нечто фантастическое, а не там, на планете Германа?
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Герман — замечательный устный рассказчик. Его интервью — неизменно яркие и живые. Он свободно владеет письменным словом, и с полным основанием получил Довлатовскую премию за свои опубликованные короткие истории. Германовские, написанные вместе с женой Светланой Кармалитой, сценарии, при всех очевидных словесных достоинствах, при всей их литературной самоценности, примечательны еще и тем, что позволяют хоть как-то понять природу сочетания полководческого размаха и провизорской скрупулезности, с которой возводится эта громада — германовское кино. Когда при большом масштабе важна всякая запятая на странице и всякая мимолетность на экране. Когда есть право на ошибку, но на небрежность — нет. Как-то на «Ленфильме» я присутствовал при обсуждении снятого накануне эпизода «Трудно быть богом». О пяти секундах экранного времени говорили полтора часа, решили, что вон тот мальчишка руки пусть складывает, как складывал, но поднимает сантиметров на пять выше, и отправились переснимать.
    Очень хочется разъять чудо, обнаружить механизм воздействия. Затея, пожалуй, безнадежная: во всех формулах успеха, куда традиционно включаются малопонятное вдохновение и более внятные труд и пот, непременно и незримо присутствует иррациональное слагаемое — попросту говоря, тайна. То ощущение, которое возникает с первых кадров германовского кино. Еще «Двадцать дней без войны», еще «Проверка на дорогах» поддаются рациональному осознанию: есть полочка в истории культуры и твоей собственной иерархии ценностей, на которую эти вещи можно поставить. С «Лапшина» начиная — столкновение с чем-то превосходящим твое представление: нет, не о кинематографе, а о возможностях искусства вообще".


    Пётр Вайль
     
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]
    Пётр Вайль, Алексей Герман, Леонид Ярмольник


    "– ...я ничего не жду у нас от искусства кинематографии, нет. А последним постановлением партии и правительства, после которого в стране останется девять продюсеров и появятся госзаказы и так далее, всю молодежь вообще загубят. У нас было много неудачных реформ, эта – самая неудачная.

    – То есть мы получим ура-патриотическое кино?

    – Нет, ничего не получим. Потому что ура-патриотическое кино тоже надо сделать так, чтобы его люди смотрели. <...> У нас такой литературный материал: Чехов, Толстой, Достоевский, Юрий Трифонов. В этом мы впереди планеты всей. А мы говорим: «Ну ладно, это все пусть. Давайте лучше запустим сериал про убийство банкира на тринадцать километров». Это надежно. Знаешь, был у нас царь Николай I. Он много чего сделал – и хорошего, и плохого. Но мы мало помним о нем. Что он декабристов казнил, что проиграл Крымскую войну и еще что он про Пушкина, про «Бориса Годунова», сказал: «Лучше переделать в духе Вальтера Скотта». Вот наших господ руководителей будут помнить примерно за то же. Чиновникам Госкино харакири бы себе сделать, а они глаза отводят и дальше себе руководят.

    – При Сталине тоже было жесткое государственное руководство кинематографом, но все-таки был и Эйзенштейн.

    – А это чудеса России. При Сталине и Ахматова существовала, и Заболоцкий. В общем, если вдуматься, при Сталине у нас был расцвет поэзии. И фильмы Эйзенштейна, и, как ни крути, «Чапаев». Сталин сволочь был страшная, думаю, он в аду собственные кости грызет, но в период до войны, пока не совсем сошел с ума, он все-таки немножко в искусстве понимал. А нынешние вообще ничего не понимают. Они глаза прячут: им самим неловко".


    Алексей Герман, из интервью.


    [​IMG]


    "Корр.: Чем вы займетесь после «Истории арканарской резни»?

    Алексей Герман: Я потерял нить в кино. Я не понимаю, о чем мне надо говорить со своим народом. Я не понимаю, чего он от меня хочет. У меня такое ощущение, что он хочет, чтобы я врал. Поскольку общество у нас очень сильно врет по любому поводу, то мне кажется, что и от кинематографистов требуется то же. А если они врать не будут, то они и не нужны".



    [​IMG]
     
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]

    Я знаю, что по законам жанра (хоть в словесности, хоть в кинематографе) читатель/зритель не прощает автору, если художник хотя бы напоследок не пожалеет и не приласкает его. Если за трагедией без утешения не стоит многовековая традиция, если человек не закален искусством, он без хэппи-энда чувствует себя одураченным. Зритель желает, чтобы никто не терял оптимизма - чтобы со своим стремлением к комфорту не оказаться в меньшинстве, не выглядеть идиотом. Таков приблизительно портрет большинства потребителей искусства, "народа" по Герману, не интересующегося германовским кино.
    Искусство, подобное германовскому, всегда было замечено и достойно оценено меньшинством.
    Внутренняя печаль, как состояние, а не настроение, отсутствие "приятности" в жизни тоже не привлекает "народ". Это действует всё тот же "закон жанра".


    [​IMG]


    "Были признаки, по которым мы могли понять, что происходит что-то не то. Это бывало практически на всех картинах. Когда все отрепетировано, каждый знает свой маневр, актеры одеты, грим хороший, а Леша не снимает. И ничего с этим поделать нельзя, потому что заставить его снимать невозможно. И когда в результате снимали, появлялось что-то, что не могло прийти в голову. Ну как могло прийти в голову, что в царстве-государстве «Трудно быть богом» доны и горожане высокопоставленные здороваются розами? Ну как это можно предположить? Он мыслил не словами, а картинками. Ни один предмет в кадре не мог возникнуть, если он не был им подписан и утвержден.
    <...> Я не знаю, кто еще так орал на съемках, как он. У меня есть записи репетиции. Господи, как он орал. Но он мог орать сколько угодно — не было ни одного случая, когда бы в группе считали, что он неправ.
    <...>
    В 1960-е годы дядя Леши, миллионер, предложил миллион долларов, это были огромные тогда деньги, чтобы мы переехали в Америку и сняли картину. Мы сидели тогда без работы совсем. Они говорили: снимай что хочешь. Но у них была одна настоятельная, но совершенно невозможная для Леши просьба: в картине не должно быть зла. Ну мы, конечно, не поехали.
    <...>
    ...второй его страх после 1937 года. Мы думали о войне много. Мы сидели в Красногорске и смотрели хронику бегущего солдата: его убили — и оператор это снял. И Леша сказал: «Стоп, открутите обратно». Открутили. И солдат встал на пленке и побежал обратно. На наших глазах он стал живым. И мы работать дальше не могли. Война — это что-то такое, что может быть постижимо в каждой своей мелочи отдельно, но, что это такое в целом, понять невозможно. Поэтому у него никогда не было желания снять картину о счастливых людях. Он мог снять счастливые минуты, но в трагических обстоятельствах. Он все время пытался с этим разобраться".

    Светлана Кармалита

    "Конечно, если взять для примера человеческое существо, которое бьют батогами, то в сравнении с ним я счастлив. Рядом с каким-нибудь несчастным зэком я — победитель; трудные времена я прошел легко. Дожил до 72 лет, приспособился к этому строю и государству, даже страну эту люблю. Наград у меня полно, значков всяких много, государственные премии. Вроде все хорошо.
    С другой стороны, я себя ощущаю человеком несостоявшимся и, в общем, не получившимся. Несчастным. Почему, я понять не могу. Вот попал я в больницу с довольно неприятным диагнозом — вода в легких. Откачали, вышел, исчезла одышка. Но ощущение воды во всем теле осталось... Вообще я человек не сильный, подверженный депрессиям. Я всегда боялся, что моя жизнь закончится по моей воле — у меня и в семье полно самоубийств. Я растерян и одинок. Многие умерли, некому позвонить, и никому ничего в этой стране не надо. Жизнь прошла крайне глупо. Унизительно глупо.
    Недавно я два раза падал в обморок, связанный с диабетом, — и это счастье, будто тебя подхватывают огромные руки. Если смерть такая — жди ее!.."

    Алексей Герман


    [​IMG]


    "...аутсайдерство было частью его натуры — неисправимой, ершистой, неудобной для окружающих. Неизлечимым, пожизненным, природным свойством.
    Он же переживал, обижался: «Говорите, непонятно, что происходит в «Хрусталеве»? А я всю жизнь не могу понять, про что «Свой среди чужих»!
    В последние годы он почти не смотрел кино других режиссеров, утверждал, что и фильмов сына не видел — не из высокомерия, а потому что ни с кем и ни с чем никогда не мог совпасть. Со своим обостренным чутьем прошлого он всегда был на шаг впереди — в будущем. В 1980-х годах «Мой друг Иван Лапшин» казался невнятным фильмом — сейчас в это невозможно поверить. Интересно, когда наступит время для «Хрусталева» — лет через двадцать?
    Когда еще в прошлом столетии он начинал делать фильм по Стругацким — «Историю арканарской резни», все удивлялись. Реалист, даже натуралист, летописец советских коммуналок, подался на другую планету — в научную, прости господи, фантастику! Зачем? Кино про то, как приходят «серые», а потом становятся «черными»… Кто такие, почему? Сегодня, когда фильм практически завершен, вопросов уже не возникает: реальность позаботилась о полном соответствии: во власть пришли серые, которые за последний год резко почернели. Актуально до дрожи.
    Был у него еще один гениальный замысел, который теперь осуществлять будет некому: экранизация толстовского «После бала». Сложный постановочный бал, на котором кружатся в вальсе все толстовские персонажи, от Андрея Болконского и Наташи Ростовой до Анны Карениной и Алексея Вронского. Потом выходят на улицу, распаренные, счастливые… А там убивают солдата. Шпицрутенами. «Братцы, помилосердствуйте!» Очевидно, привет из нашего завтрашнего дня, если уже не сегодняшнего.
    В последние годы Герман часто говорил, как плохо себя чувствует, пророчил скорую смерть — и поверить в это было невозможно: казалось, он шутит, кокетничает, ворчит по привычке. Мало в ком было столько витальности, юмора, энергии, и все его фильмы были о преодолении смерти. Каким чудом удавалось выжить и дойти до Берлина Локоткову в «Проверке на дорогах»? Почему судьба, вырвав майора Лопатина в «Двадцати днях без войны» из рук любимой женщины, все-таки оставила его в живых? И позволила даже загадать желание, когда в нескольких шагах от него взорвалась немецкая бомба. Милиционер Лапшин и журналист Ханин — люди, как говорил сам режиссер, «из Красной книги», обреченные на вымирание, — выкарабкивались даже после страшного ранения, чтобы под звуки военного оркестрика уйти из кадра живыми. И генерал Кленский, которого Герман писал со своего отца, в «Хрусталеве» возвращался буквально с того света — и уезжал на грохочущем поезде в то самое, мутное, зыбкое будущее.
    Казалось, Герман так долго не мог закончить «Историю арканарской резни», потому что все эти годы он заговаривал смерть, обманывал время, как рыцарь, играющий в шахматы с костлявой кумой в «Седьмой печати» (любимый фильм Германа). Но вышло иначе. Картина практически завершена, осталась перезапись — всего ничего. Однако чтобы фильм смог родиться, режиссер должен был умереть.
    Обычно, когда кто-то уходит, вопросы «Чем я могу помочь?» звучат лицемерно и глупо. Но не в этом случае. Фильмам Германа всегда не хватало одного: зрителя..."

    Антон Долин


    [​IMG]
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Видимо, зритель с трудом воспринимает подобную многоплановость. Ему уже привычнее время растянутое, а не сжатое, приятнее, если каждый эпизод подробен, а каждая мысль доступна и высказана несколько раз. Могу представить себе, насколько Алексею Герману был чужд этот принцип, как Герман изживал это в своём кино. Возможно, его фильмы нуждаются в привлечении зрителя, но только не ограниченного.
    Ещё про "Трудно быть богом":

    "Герман и Кармалита изменили концепцию книги уже на уровне сценария. Можно сказать, что им проще, — они знают, что было потом, что из чего получилось. Но дело не только и не столько в этом. Возможно, главная беда шестидесятников не в их позитивизме, а в самоограничении, одушевленном благородной задачей — сделать что-то, пусть малое, но здесь и сейчас. Мировой, всечеловеческий контекст смешался на периферию сознания, инструментарий торжествовал над концепцией, Лакшин и Дудинцев казались важнее Кафки и Камю. У Германа и Кармалиты «здесь и сейчас» оборачиваются категорией «всегда и везде». Неопределенность хронотопа и заданная нечеткость идеи — и в первоначальной смене названия. У фильма сегодня рабочее имя: «Что сказал табачник с Табачной улицы». Таков рефрен нравоучительных сентенций, которые произносит Муга, слуга Руматы. Вместо бога — табачник: вполне по-германовски. <…> В книге Румата возвращается на Землю, его срыв понятен начальству и друзьям, предстоит курс психологической реабилитации в домашних условиях. В переписанном сценарии и в фильме он обреченно продолжает бессмысленную борьбу. «Ну что же, вперед, мое войско», — говорит Румата, и ничтожная группка отправляется неизвестно куда. Вернее — известно.
    «Это картина про нас», — говорит Герман. Опять этот отдельный жанр, который называется «сны Алексея Германа о России». Быть может, тут и разгадка — в той пугающей точности, с которой Герман показывает нам наши сны.
    Еще — в мощи, с которой это сделано. Всякий раз — чувство беспомощности в подборе слов, но можно ли отрецензировать землетрясение? Вот: если и возникают сопоставления, то с чем-то природным, стихийным. Другой вопрос: как он добивается такого? Как ему удается?
    Неимоверную по сложности задачу ставили и раньше: скрутить жизнь, развернутую в художественное повествование, обратно в клубок. Избавиться от последовательного изложения событий, потому что в действительности так не бывает, в жизни они происходят одновременно, параллельно, разом, наползая и наваливаясь друг на друга. Задача оказалась невыполнимой: так невозможно втиснуть ровную колбаску зубной пасты обратно в тюбик. <…> …кино позволяет совместить мизансцены, наслоить реплики. <…> …германовский кадр анфиладой уходит в бесконечность, и глазу не охватить такое множество планов, привычно сосредоточившись на переднем. Ухо не улавливает многоголосый хор, хотя в жизни мы как-то справляемся с одновременным звучанием трамвайных звонков за окном, дождя по карнизу, телерепортажа, шипения сковородки, голоса жены, детских воплей и собственного телефонного разговора. Мы справляемся с этим, не замечая и не обсуждая. Зато путаемся в пересказе своих снов, чувствуя бессилие языка. Алексей Герман такой язык нашел. Постарался за нас. И то, что мы его иногда не понимаем, — наша беда, а не его вина. Он изобрел, не считаясь с нами".

    Пётр Вайль, "Сны о России"

    Эстетика "сновидения" в кино имеет оттенки. Качество героя, неуязвимо скользящего сквозь сонную реальность, присутствует при всех оттенках - от самого приятного до жуткого морока. Вынырнуть из сна - даже при самых страшных испытаниях - герой может всегда. Оставить героя в кошмаре навсегда - это по отношению к зрителю весьма жестоко.
    Пожалуй, финал фильма Германа - это единственно верный, необходимый росчерк в конце истории. Иной финал низвёл бы весь труд, настоящую трагедию до фэнтэзи, пусть и черноватого. И в этом смысле Герман - безупречный стилист.
     
  8. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Интервью Гэри Палмуччи "Голосу Америки":

    Олег Сулькин: Гэри, приобрести для проката в Америке такой сложный русский фильм, наверное, смелый шаг для вашей компании?

    Гэри Палмуччи: Наша компания, сначала Kino International, а теперь Kino Lorber, специализируется на серьезном кино. Мы ценим и любим русских режиссеров-визионеров Андрея Тарковского, Элема Климова, Александра Сокурова, Андрея Звягинцева. Мы показывали в США первую картину Звягинцева «Возвращение» и два ранних фильма Германа «Проверка на дорогах» и «Мой друг Иван Лапшин». Так что наш интерес к «Трудно быть богом» совершенно логичен и закономерен.

    О.С.: Согласитесь, этот фильм стоит особняком даже в ряду названных вами лент...

    Г.П.: Да, конечно. Почти три часа продолжительность фильма. Много лет напряженной работы. Невероятные по сложности декорации. Визуально он даже изощренней предыдущей картины Германа «Хрусталев, машину!», кстати, которую мы после долгих колебаний все-таки решили тогда, когда она вышла в конце 90-х, не покупать. «Трудно быть богом» – трудная для восприятия вещь. Некоторые мои коллеги, посмотрев фильм, явно нуждались в помощи: им бы пригодилась расшифровка того, что они увидели.

    О.С.: Вам не кажется, что расшифровка пригодится и многим другим зрителям?

    Г.П.:
    Заинтересованные американцы могут прочитать статью Джима Хобермана в «Нью-Йорк таймс» от 23 января, где этот известный кинокритик многое объясняет. И потом, есть же роман братьев Стругацких, который издавался на многих языках, в том числе на английском. Кстати, во время показов в Anthology будет продаваться допечатанный тираж романа (на обложке «допечатки» – кадр из фильма с Ярмольником в роли дона Руматы. – О.С.). Совершенно правильное место для американской премьеры – здесь проходили премьеры фильмов Тарковского и Параджанова.

    О.С.: Какую стратегию вы избрали для дистрибуции «Трудно быть богом»?

    Г.П.:
    Никакой особой стратегии мы не придерживаемся. Выпускаем фильм в Нью-Йорке, затем постараемся показать его как можно шире в других городах страны. Есть сеть кинотеатров в двадцати-тридцати городах, которые имеют большой опыт показа таких серьезных фильмов. Есть музеи и студенческие городки, которые также покажут картину. Нас не смущает, что в ряде мест она будет демонстрироваться в маленьких залах на 30-40 мест. Это кино для искушенного зрителя, знающего, что ему ожидать. После кинопроката, где-то в третьем квартале года, мы выпустим фильм онлайн, на таких платформах как iTunes, Amazon, Hulu, Vudu и других.

    О.С.: Каким было ваше первое впечатление от фильма?

    Г.П.:
    Я увидел его в прошлом году в Канне. Компания Capricci Films, с которой мы раньше не были знакомы, устроила показ на кинорынке фестиваля. В зале примерно 20-30 человек, в основном, журналисты. Трудно передать ощущение, когда на тебя с экрана обрушиваются водопад невероятных образов – смесь средневековой брутальности и скатологии, философских реминисценций и сайенс-фикшн. Около трех часов поразительного зрелища! Кстати, наряду с Германом, мы приобрели для показа в Америке еше два интересных трехчасовых каннских фильма – «Зимнюю спячку» турецкого режиссера Нури Бильге Джейлана и «Малыш Кенкен» француза Бруно Дюмона.

    О.С: А что вам напомнил фильм Германа? Возникли какие-то аналогии?

    Г.П.:
    Прямые аналогии в голову не приходят. Отчасти он напоминает фильмы Кена Расселла «Дьяволы» и Пьера-Паоло Пазолини «Сало, или 120 дней Содома». В «Фаусте» Сокурова есть похожие образы. Герман, как и Тарковский в «Сталкере», поэтизирует туман, воду, грязь, землю, в целом, хаос природного бытия. Многие обратили внимание, что Герман вдохновляется образами и эстетикой Брейгеля и Босха".
     
  9. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "— Существует ли сейчас единая шкала ценностей в российской культуре?

    — Нет, все враздрызг. Прежние, советские, идеи оказались ложными, и мы с грохотом от них отказались. Но потом на первый план выдвинулись жулики — в результате мы отказались от Сахарова, народ отказался от либералов, слово «демократ» стало бранным. Религиозные ценности в души всерьез не проникли, а являются скорее сигналом «свой-чужой». И все как-то тихо, незаметно.
    Сейчас мы плавно движемся в обратном направлении. Я вот жду, когда мы со всей откровенностью скажем: «Уважаем тоталитарные ценности».

    — В советские годы авторитет в культуре во многом основывался на противостоянии власти. А сейчас?

    — Да, тогда это была базовая позиция. А сегодня позиций миллион. Зато очень легко ссылаться на бога и говорить, чего бог хочет, чего бог не хочет, хотя никто ничего про это не знает, верно? Единой системы ценностей у интеллигенции сейчас нет. У всех свое представление, что хорошо, что плохо. Я вот считаю, что мы со Светланой одинаково понимаем, что такое хорошо и что такое плохо. А уже за пределами нашего дома таких людей мало, совсем мало. <...>

    — Что нужно, чтобы появилась общая система ценностей?

    — Для того чтобы выросли декабристы, понадобилось сто или сто пятьдесят лет непоротого дворянства. У нас такого времени не было. Было пять лет непоротых художников. Поэтому они ничего и не могут и по свистку собираются под любые знамена. Но существуют отдельные люди, которые этого не делают. А мне уже поздно собираться под знамена: мне политика неинтересна.

    — Насколько для вас важна культурная среда? Раньше ведь было общее пространство сопротивления…

    — Вместе никогда не противостояли. Вместе всегда трусили и предавали друг друга. Когда я снял «Мой друг Иван Лапшин», то со мной перестало здороваться огромное количество людей, которых я считал своими друзьями. Помню, как мы со Светланой оставались всегда одни. Я никому не желаю зла, но что было, то было, и эта память во мне — до смерти.

    — То есть можно сказать, что авторитетная личность — это одиночка?


    — В общем да, всегда отдельно. Но всегда вокруг нее в момент успеха собираются разные люди, которые в случае неприятностей исчезают, знаете ли, как туман".

    Юрий Герман, из интервью 2009г.


    [​IMG]
     
  10. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Ещё раз про "Трудно быть богом".

    Отчаяние Руматы, который вот-вот останется совсем один, знакомо всякому, вокруг кого становится всё меньше и меньше близких людей. Если пробовать создавать новые связи с дальними - приходится учиться другому, простому и грубому языку, не предназначенному для глубоких предметов, учится простому и грубому контакту. Образность фильма Германа точно подходит для изображения этой драмы одиночества.
    Есть иной способ существовать на чужой планете. Он не отрицает первого, когда приходится разбираться в сортах г***а, пить и есть что попало и рубить направо и налево, но он тоже не спасёт от гибели. Попробовать сохранить язык, на котором не говорит никто, кроме вас, попробовать сохранить все самые сложные и глубокие вещи, которые никому, кроме вас, не нужны. Попробовать остаться богом среди разрухи и нечистот, а потом примериться, можно ли осудить Румату, Германа-старшего, Германа-младшего и других.
    "Мои зрители умерли", - сказал однажды Федерико Феллини. Одиночество и сознание того, что говоришь на мёртвом языке, - вынужденные обстоятельства для немалого числа художников. Не хочу срываться в банальность, говоря об исповедальности этого кино. Скажу так: это снова про нас. Если сейчас пересмотреть фильм, он, скорее всего, уже совсем не будет шокировать натурализмом. Мы, спустя год после премьеры, все, уже с руками и ногами, оказались в той, германовской реальности. Куда-то делась вычурность переживаний героя, а его бормотание себе под нос (какая разница, услышит ли его кто-нибудь и разберёт ли сказанное?) теперь не создаёт дистанции и не раздражает, наоборот - всё понятно и близко, и всё можно разобрать.
    Теперь уже ясно, без всяких поправок на условность искусства, в ощущениях собственного нутра, насколько трудно быть богом.
     
  11. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    Бремя обстоятельств как сквозная тема германовского кино.
    В кино Тарковского по воле автора даже переломанный жизнью герой парит над обстоятельствами настолько высоко, насколько может. Нездешние глаза хотя бы одного из героев, удивлённо созерцающие странную реальность - вот примета картин Андрея Тарковского.
    У Германа обстоятельства соединены с героем намертво, глаза всех - и детей тоже - глаза искушённых и искусившихся.
    Советская коммунальная теснота и арканарские подвалы, галереи и улочки сжимаются вокруг героев. Смог бы хоть кто-то из созданий Германа летать, как герои Тарковского? Конечно, никто не смог бы. Сложное приспособление для полёта понадобилось Тарковскому в начале создания галереи картин, Герман пришёл к нему в последнем фильме. Однако, хотя одни персонажи всегда нездешни и способны к глубокой рефлексии, а другие местные, свои до мозга костей, есть у них общее свойство: и у Андрея Тарковского, и у Алексея Германа герои обречены.
    И думаю я: талантливое искусство тем и отлично от бесталанных поделок, что вторые всегда только следуют за событиями и обстоятельствами, а первое выражает что-то "упреждающее" - угадывает, пророчествует. Вот так и "Мой друг Иван Лапшин", и "Хрусталёв, машину!", и "Трудно быть богом" всё предупреждали нас, беспокоили и тревожили. Вокруг их зрителей, как вокруг их героев, сжимаются немытые казённые коридоры, облупленные стены учреждений, разрушающаяся культура. И, кажется, вот только что реальность кино Германа была целиком в мире кинематографических грёз и авторских воспоминаний, а сегодня она уже вокруг нас.
    И обречённость героев тревожит из-за этого ещё сильнее.


    [​IMG]
     
  12. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Нужно добавить, что "Хрусталёва" я смотрела после "Трудно быть богом", и у меня тоже всё выстроилось в гармоничную последовательность. Один замысел, исполненный так и этак. Художник всегда стремится самую важную мысль высказать как можно более внятно, а самую важную тему - довести до совершенства.

    "С опозданием на год с лишним я, наконец, посмотрел «Трудно быть богом» Алексея Германа. Оказывается, фильм уже давно идет в пяти минутах от моего дома, в маленьком, человек на тридцать, кинотеатре – ну, как тут не пойти!
    Когда ты смотришь «Трудно быть богом» после всех отзывов, которые довелось прочесть, то первая реакция - удивление. Рецензенты один за другим пишут, что это почти невозможное зрелище, жестокое и не щадящее зрителя. Полное крови, грязи и насилия. Неподготовленный зритель вряд ли досидит до конца. Непонятно, зачем смотреть на эту мерзость больше получаса – и так все ясно. И так далее.
    В зале было десять человек, в основном – хипстерского вида молодые французы. До конца досидели все, смотрели внимательно. Я тоже не увидел ничего шокирующего и ничего, что позволило бы говорить о тяжелом испытании и моем нисхождении в ад.
    Предупрежден – значит вооружен? А, возможно, дело в том, что я внимательно – и много раз - рассматривал картины Брейгеля и потому как-то предполагал, что фильм об условном Средневековье должен всё это показывать – голую жопу, грязь, кровь, зуботычины, бесконечных кур и повешенных собак. Более того, я скажу – почему-то в отзывах мне не довелось об этом прочитать – это очено деликатное кино. Это не torture porn, не живописание жестокости, гниения и разложения. В рецензиях пишут, что на пятой минуте кого-то топят в нужнике – ну, ей-богу, его топят за кадром, криков не слышно, видели мы все кино пооткровенней и поомерзительней.
    Вообще, я очень быстро вошел в этот мир, почувствовал его родным. Не могу сказать, чтобы мне там было хорошо – ну, я и в рельной жизни не так уж часто чувствую себя комфортно – но мне там было нормально. Как только представишь, что живешь внутри этого, ты начинаешь понимать шутки персонажей и радоваться их радостям. Вот, скажем, Румате подносят свежевыловленную рыбу, она падает на землю, мальчишка аккуратно пододвигает ее к голой ноге одного из спутников Руматы, рыба, очевидно, вцепляется в палец зубами (в кадре этого нет, слышно только как человек визжит). Когда ты живешь внутри фильма, как-то ясно, что это смешная шутка. Не в том смысле, что в зале смеются, а в том смысле, что понятно, что делает мальчик и зачем. Потому что когда у тебя каждый день на глазах кого-то убивают, то приходится отрастить себе довольно специфическое чувство юмора, чтобы не сойти с ума.
    Или грязь, говно и всякие прочие субстанции, которые персонажи трут руками и размазывают по лицу. Нет, это вовсе не для того, чтобы зрителя тошнило – это про удовольствие, детское чистое удовольствие брать в руки грязь или размазывать какашки по стенам туалета. Да, хорошо, мы выросли и забыли о том, как это приятно – но фильм Германа помогает это вспомнить. Ну, как-то ясно, что других удовольствий у персонажей, собственно, нет. Как-то плохо в этом мире с вкусной едой, искусствами и радостями плоти.
    Я даже не говорю слов «Рабле» и «Бахтин» - но, я думаю, если бы Рабле решил снять кино, то с грязью, калом и публичным мочеиспусканием там тоже было бы всё в порядке.
    Если отвлечься от воспоминаний о книге Стругацких – а этому можно было научиться еще на «Сталкере» - и держать в голове то, как обычно Герман обходится с построением сюжета, то окажется, что «Трудно быть богом» - довольно динамичное кино. Как только зрителю начинает казаться, что там всё время одно и то же, тут же что-то происходит – появляется еще какой-то важный персонаж, герои произносят связный текст, намечается поворот интриги... я скажу честно, первые полтора часа я вообще смотрел на одном дыхании.
    Потом мне пришло в голову, что сюжет Стругацких прекрасно ложится на традиционный кунштюк жанрового кино: есть благородный суперсильный герой, который до поры до времени никого не убивает, но зато, когда его задели за живое, расходится вовсю и уничтожает всех врагов. Мне стало даже интересно, как Герман справиться с таким жанровым соблазном. Не выдаст ли он, на радость зрителю, десять минут резни в стиле, скажем, Куросавы – и этот интерес заставлял меня торопить события, ну, когда же?
    Ну, вы понимаете... радовать зрителя Герман не планировал. Хотя один из самых сильных эпиздов как раз соответствует моменту, когда Румата, наконец, решает, что убивать можно. Для тех, кто видел, напомню, что это когда Румата читает хорошо знакомые поклонникам Стругацких стихи про сердце спрута.
    Перед тем, как перейти к спойлерам - через полтора года, я думаю, уже можно - я скажу главное. Я знал много людей, которые говорили, что любят Германа, но на этот фильм не пойдут. Честное слово, сходите. Это не только великое кино – об этом вы знаете - но это вполне кино для зрителя, которые вообще смотрел Германа и ему понравилось. Ничего такого ужасного в фильме нет. Он фантастически красиво и изобретательно снят, в нем удивительное движение камеры, потрясающая игра актеров, мастерское построение кадра... короче, три часа чистого кинематографического удовольствия. Не дайте себя запугать, посмотрите. Лучше всего – в кино, но, на худой конец, в хорошей копии на большом телевизоре.
    Повторю еще раз: я, ей-богу, не понимаю тех, кто выходили из зала с говоря, что это «приговор человечеству», «абсолютно безнадежный фильм», «понятно, почему Герман умер» и так далее. Никакого приговора человечеству я не увидел: ну, люди. Ну, испоражняются. Ну, убивают друг друга. Ну, смеются дурацким шуткам. Умирают время от времени.
    Короче, не «Колымские рассказы», не «Жюльетта» и не «1984». Не отдельные фрагменты из Светланы Алексиевич.
    А теперь – спойлер, то есть обсуждение финала.
    Финал на самом деле идеологически дублирует завершение «Хрусталева»: со хтонического нижнего уровня жизни нет возврата, ни на какую Землю Румата не отправляется, а, подобно генералу Кленскому, остается там, куда его забросила судьба. И, опять же, подобно Кленскому, остается он в привычной двойной позиции - лидера и шута. В «Трудно быть богом» финал подготовлен всем фильмом: в конце концов, Герман показал мир, в котором вполне можно жить. В нем есть тоска и безнадежность (а где их нет?), но есть и свои радости: грязные и дурацкие, но уж какие есть.
    Если перестать мнить себя богом и разрешить себе убивать, то это мир придется тебе впору, как разношенный дырявый сапог – в нем хлюпает грязь, но зато он не жмет, и ноге в нем свободно".


    Сергей Кузнецов
     
  13. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Герман-рассказчик.
    О рубеже сороковых и пятидесятых, о Хейфице, Шварце, Шостаковиче и других.

    "Отец был человеком увлекающимся. Он влюблялся в разных людей, реагировал на них, как на замечательных, потрясающих и великих, и меня, мальчишку, это раздражало. Я помню, как я бегу по коридору нашей холодной квартиры на Мойке, 25, в уборную бегу, открываю дверь – а там женщина в каком-то блестящем платье, и отец, который непонятно откуда выскочил, хватает меня за шиворот, вытаскивает на кухню и в смущении от того, что случилось, говорит: «Ты понимаешь, это великий поэт». А как-то появился в доме очень еврейской внешности человек. Отец тоже меня отозвал и сказал: «Запомни, это великий артист». И мне это так немножко поднадоело – все были великие. Но женщина, которую я застал в уборной, была Анна Ахматова, действительно великий поэт. Человек, который «великий артист», это был Райкин, действительно великий артист. Другой, тоже великий артист, оказался Николаем Черкасовым. Так что я в детстве был окружен великими. Шостакович приходил – в Комарово, когда мы жили там. Тогда поселок Келломяки назывался. Я помню, как мы стояли в очереди за сыром рокфор, и все ворчали – там много было переселенцев, в основном киргизы, – говорили: «Сыр гнилой, надо жалобу писать». За нами в очереди стоял такой выпивший человек в кожаном пальто, он наклонился к папе и сказал, показывая на сыр: «Как Шостакович, с гнильцой». Там же в Келломяки потом жили многие известные люди, он стал поселком элитарным, через забор от нас жил Козинцев, например.
    Среди великих людей, которые меня окружали с детства, был дядя Женя Шварц. Но это мне совсем смешным казалось, но отец утверждал, что это великий писатель. И надо сказать, что с этим не соглашался в конце 40-х почти никто, и даже в 60-е годы с этим не соглашался почти никто. Евгения Львовича считали способным сказочником – и не более. Надо было, чтобы прорвался «Дракон», чтобы его хотя бы стали читать. Надо было, чтобы, с моей, кстати, помощью, появился «Голый король». А в институте я ставил его «Обыкновенное чудо».
    <...>
    «Дядя Женя» он для меня был, я вторгся в их дом где-то году в 48–49-м. Мой отец написал тогда книжку «Подполковник медицинской службы» – это очень хорошая книжка. Отец в ней утверждал, что никакого антисемитизма нет, что это все придумывается для чего-то мелкими чиновниками. А в глобальных порах советской власти антисемитизма нет и быть не может. И назло всем отец написал повесть, где главный герой был подполковник медицинской службы Левин. Что сделали с папой, не поддается описанию: с ним все издательства расторгли договора, его исключили из Союза писателей – правда, на несколько дней. В это время сильно пил Фадеев, у него же были запои, все это знали, и вот когда Фадеев протрезвел, он спросил: «Что, значит, было?» – ему доложили: «Вот, у нас Германа исключили». Фадеев приказал: «Немедленно вернуть его обратно». Тем не менее было страшно, было описано имущество и так далее. А в конце 45-го или в 46-м папе дали в аренду маленький домик в Комарово, и при нем был огромный сарай. И в этом сарае жили многие. Ну вот, сначала в этом домике была туча клопов, я даже и представить себе не мог, что такое количество клопов может существовать в одном месте, хотя он был вымороженный, этот дом. Клопы висели такими гирляндами, ужас… Домик наглухо закрыли, окна забили и напустили внутрь какие-то газы. Клопы погибли. Потом долго проветривали, потом купили в домик какую-то мебель, и мы стали в нем жить. Не потому что у нас не было квартиры в Ленинграде, как раз квартира была, и достаточно шикарная, а жить мы стали, потому что в войну, на cевере, у меня начинался туберкулез – якобы, – дальше это дело как-то не продвинулось. Так вот место это, я говорил, называлось Келломяки, позже – Комарово, поезд туда тащился четыре часа, в нем были вагоны офицерские, были вагоны для курящих и для некурящих. И вот так в Келломяки мы жили. В Комарово. Его, кстати, переименовали в течение суток, все финские названия тогда были уничтожены. Оказалось, что папа не мог содержать эту дачу, нужно было за нее платить, а на шее отца было довольно много народу. И он сказал Шварцу: «Хочешь, давай живи, сам плати, но условие одно – ты на лето берешь Лёшку». Лёшка – это я. Мне сколько тогда было? Ну, десять лет, да, точно, десять-одиннадцать. Потому что я помню, что, когда мне исполнилось десять лет, это был мой самый роскошный день рождения, и его устроили там, на даче. Вот так я поехал на все лето к чужим людям, к Шварцу... <...> ...направо были две комнаты, а в центре стояла огромная, замечательная финская печка, она и отапливала весь дом. В комнате направо с двумя окнами – небольшая комната была, я думаю, метров тринадцать, – жил Евгений Львович и печатал свои вещи, к которым я иронически относился. А в соседней комнате, еще меньшей, с одним окном, жила Екатерина Ивановна. Сарай был перестроен в баню, где были нижняя полка и верхняя полка, лампа, столик, стульчик, – здесь жил я. Ну, еще во дворе была уборная, которая перетаскивалась с места на место, когда заполнялась. И никаких других удобств.
    И забор, который доставлял много хлопот, потому что там недалеко был крошечный магазинчик… К тому времени, когда я переехал, началась миграция народов – ленинградцы стали перебираться в Комарово, покупать там дачи, строить потихоньку или в аренду получать, вот как отец. Там в Комарово завели моду – гулять с палками, это было пижонство такое, писатели, режиссеры – все с тростями выходили пройтись, такая трость у меня в «Лапшине» снималась, с ней Ханин ходил, потом пропала. Прообраз Ханина – один писатель, он был расстрелян в 37-м году. Из можжевельника вырезали эти трости, с ними ходили все: Шостакович, Шварц, по-моему, Григорий Михайлович Козинцев тоже. И все они шли к шалману «Золотой якорь», собирались там вокруг столика на улице. Никогда вовнутрь не заходили, там было темно и пахло чем-то кислым. Заказывали «Боржом» и долго беседовали – о чем, я не знаю, мне было неинтересно. Помню, как подошел к ним какой-то пьяный человек, немножко пьяный, и сказал: «Налейте попробовать». «Боржом» стоил рубль, это были все-таки деньги, ему налили там треть стакана или полстакана, он глотнул, выплюнул и сказал: «А я думал, он жирный». Я это запомнил и вставил в «Лапшина», в начало.
    <...>
    Шварц был человек добрый. Поскольку у меня все время были переэкзаменовки по математике, то он все время решал задачи, которые мне давали. Из города мне папа привозил домашнее задание, и я шел к Евгению Львовичу. Я помню, как я читал «Республику Шкид» Пантелеева, который тоже приходил туда на дачу, и приходил еще такой искусствовед Орлов с женой грузинкой... Так вот, я сидел, читал «Республику Шкид», которую мне дал почитать сам Пантелеев, Шварц потел над моей задачкой и говорит: «Слушай, как это у меня получается – три с половиной бассейна?» Я ответил: «Дядя Женя, а вы подумайте». А папа в это время тихо подошел к окну, стоял и подслушивал. И тут раздался грозный отцовский голос: «Кто должен подумать, собака? У кого переэкзаменовка, у тебя или у дяди Жени? Женя, заберите у него книжки, а ты иди думай, сколько бассейнов». И тогда на меня обрушились неприятности.
    В доме Шварца были животные, собака Тамара, перекормленная до такой степени, что это не напоминало собаку, это было что-то другое, а не собака, квадратная, кубическая, у нее всегда висел язык. Дворняга черно-рыжая, она даже не лаяла, сипела, как в «Крестном отце» герой Марлона Брандо. И был кот, это было исчадие ада. Кот, котофей, котан, все его любили, это было злющее, не имеющее права на жизнь с людьми существо, потому что оно могло вдруг ни с того ни с сего страшно исцарапать и искусать человека, неожиданно выпрыгнуть и искусать. Хозяева принимались извиняться, валялись в ногах у покусанного гостя, говорили, что это значит, что ему что-то почудилось, и так далее, но ему просто кошка нужна была, просто злой котяра. И вот – свидетелем я не был, это рассказ отца – вызвали холостить этого кота, и в какой-то день в калитку постучали, позвонили, был ли уже звонок, не знаю, и вошел младший лейтенант МГП, синяя полосочка, – а это были сталинские времена.
    Все дико испугались чемоданчика, который лейтенант держал в руках, но это оказался ветеринар из Большого дома. У него была большая семья, он был грузин, и он халтурил, подрабатывал: лошадей, собак лечил, он еще и холостил котов, и это скрывал. Потому что, если бы узнали, его бы уволили. В чемоданчике у него был сапог, он взял этого самого кота, засунул его головой в сапог, так что торчал только хвост, достал какие-то щипцы, чем-то помазал, очевидно, страшная боль, дальше он схватил это дело… Очень мудрый способ кастрации.
    Дальше он схватил за голенище сапог и так – раз, и тряхнул как следует, кот оказался в десяти метрах, уже «шшшш» (шипит) выгнулся… И тогда грузин-лейтенант сказал фразу, которая долго была и у Шварца, и у отца, а может, еще у кого-то из друзей в домашнем обиходе: он показал на кота и произнес выразительно, с акцентом: «Нэ любит, нэ любит». У нас дома, когда начинались какие-то неприятности у папы или у меня, говорили: «Нэ любит. Лёшка нэ любит».
    <...>
    …Великий Шварц – рядом. Приходит с палочкой очкарик, великий композитор Шостакович, замечательный режиссер Козинцев, появляется Райкин… Ольга Федоровна Берггольц. Она была великим поэтом, никуда не денешься. Я помню печаль на этих дачах, когда совсем уже было невмоготу, 50-й год – представить себе нельзя, что это такое. Я тоже это не совсем ясно представляю, но я знаю… я видел… у нас был такой мальчик в классе, Дворкин, и вот однажды он пришел в школу какой-то странный, залез под парту и, когда вошла учительница, которую все не любили, выскочил из-под парты и с ревом пытался укусить ее за ногу. Вызвали врача, оказалось, что всю его семью – работников Эрмитажа – ночью арестовали. Тоже все это как-то вроде мимо нас неслось, мимо, но жить становилось, наверное, им всем вокруг, и родителям, тяжелее. Мне – нет.
    Я помню один вечер… Папа и Евгений Львович сидели и почему-то не зажгли настольную лампу. И позвали меня. Я много читал, и они спросили: «Лёшка, ты Панфёрова читал книжку последнюю?» Я говорю: «Читал». «Ну что? Правильно, что за нее дали Сталинскую премию?» Очевидно, книжка была какая-то слишком дерьмовая. Я ответил, что надо было дать две Сталинские премии. И тут папа довольно грубо сказал: «Иди отсюда, идиот!» И они тихонечко так стали выпивать. Выпивали они водочку.
    Я не помню рассказов Шварца, я даже не знал, что он сказочник. Я удивился, когда прочитал какой-то кусочек, в машинке был лист вставлен, из «Двух кленов». Мне папа рассказал про «Дракона», сюжет рассказал. Мы даже играли с детьми в этот сюжет. Потом Шварц начал умирать. Я знал, что дело плохо. Мама дружила с Катериной Ивановной. Они с ней вдвоем и были рядом с Евгением Львовичем, когда он умер. Его последние слова были: «Катя! Спаси меня!» Это я запомнил, по пронзительности просто, на всю жизнь. «Катя! Спаси меня!» Над его кроватью висела картинка. Когда он умер, Катерина Ивановна сказала: «Таня, возьми что-нибудь на память!» И мама взяла эту картинку, которая висит сейчас у меня.
    <...>
    При нас, когда мы жили еще на этой даче, там жил Иосиф Хейфиц. Дважды лауреат Сталинской премии, что было редкостью. У отца была одна, и то за ним бегали. Но с Хейфицем случилась такая вот штука. Тогда, в начале 50-х, было малокартинье – не снималось почти вообще кино. Но чтоб рабочие не разбежались с «Ленфильма», придумали снимать там фильмы про советские республики – «Советский Казахстан», «Советская Киргизия»... Хейфиц должен был снимать картину «Советская Мордовия». Он делал все для того, чтобы фильм понравился Сталину. То есть за группой ехали два грузовика с костюмами – для трактористов, которые пашут на фоне красивого пейзажа. Тракториста быстро переодевали, надевали галстук, военные ордена, и он пахал дальше. Или меняли пейзаж – для нужного эффекта. Хейфиц говорил, что в Мордовии не было никакой промышленности, и поэтому они в какую-то соседнюю республику ездили – снимать трубы заводов, где кто-то что-то кует. Старались. Но все равно Сталину картина не понравилась. И Хейфиц с двумя маленькими детьми оказался вне жизни на какое-то время. И он жил у нас в бане. В той, в которой потом жил я. Он, Ирина Владимировна, Митя – сейчас известный режиссер, и Володя – сейчас известный художник. Я помню, как он выходил – с тростью – с нашего участка и какая-то тетка меня спросила: «Кто это?» Я хотел сказать, что он у нас в бане живет. Но постеснялся и сказал, что это кинорежиссер Хейфиц. Который был очень знаменитым. Ему просто помешал талант. Талант власти не любили.
    …Я в институте ставил Шварца, «Снежную королеву». Товстоногов меня называл наместником Шварца на земле. Я был очень им увлечен. Сейчас я думаю, что это очень талантливый человек, имя которого будет прославлять нашу культуру еще десятки лет. Это не Пастернак, это не… я там не знаю кто, полагается называть обойму с Мандельштамом… это, допустим, не Ахматова. Но это очень серьезный писатель, первооткрыватель жанра. Как Брехт, например. Жанра, сплавляющего лирику, глубокую и мощную, и сказочную сатиру. Аналоги западные – слабее.
    <...>
    Я думаю, Шварц и его поколение жили в одну из самых страшных эпох в истории человечества.
    Я думаю, Шварц и писал об этом времени, и ощущал, что рискует, но надеялся, что власти не заметят. Вот что я думаю. Потому что не понимать, что он написал в «Драконе» о злодее Сталине, что это антисталинская история про мертвые души, гнилые души, прожженные души… не понимать этого он не мог, он был слишком умен. Следовательно, он надеялся, что все спишется на Гитлера – похожая фигура.
    Сильно рисковал. И то, что люди близкие, как ему казалось, практически этого не заметили, а обнаружили-то его мощь только после его смерти, наверное, тоже вызывало в душе неприятные чувства.
    …Скорее всего, когда было обсуждение в Реперткоме, дурак его спас. Потому что считать, что там сидели люди, которые понимали, что такое Шварц и хотели его спасти… не знаю, я в это не верю. Люди, которые уже в наше время говорили: «Я цепной пес социализма, а ты хочешь, чтобы я тебя пропустил?» – так мне говорил один редактор. Поэтому цепной пес социализма просто так его спасать бы не стал. Он просто подумал: ой, ну чего, это какая-то ерунда, сказка..."
     
  14. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Алексей Герман о фильме "Хрусталёв, машину!"


    Часть 1.

    Часть 2.

    Когда говорят "И это пройдёт..." или "Время лечит..." - это даже не обман. Окрылённость от того, что всё проходит, надежда на лечение временем иногда отдают слабоумием. Спасительные истины "Хорошо пожил!" или "Лучше быстро гореть, чем долго тлеть!" не оправдывают жёстких поворотов судьбы. Я предполагаю, что и Пушкин, и Лермонтов не успели исписаться; что и Беатрикс Поттер, не давили бы на неё общественные устои, оставила бы в искусстве ещё более яркий след, да и Бёрдслей мог бы расцвести ещё роскошнее... Художник никогда не уходит вовремя. Тарковский жил под гнётом предсказания духа Пастернака, но мог сделать гораздо больше. Я слежу за судьбой Юрия Норштейна с напряжением, какое редко вызывают самые живые и остросюжетные зрелища: успеет или не успеет?..
    Герман ушёл, не успев. Даже если бы он бросил кино, мы ещё лучше узнали бы его, как замечательного рассказчика и, возможно, писателя. Он ещё долго мог бы владеть нашим вниманием.

    Сегодня ему исполнилось бы всего 77 лет.
     
  15. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Георгий Александрович мне доверял. Я даже был сопостановщиком на "Поднятой целине". Там играли Лавров, Луспекаев, Доронина... А потом случилась знаменитая выставка в Манеже, когда Хрущев разорался на художников. Вдобавок Хрущеву сообщили, что в БДТ идет спектакль "Горе от ума", где на занавесе высвечивается пушкинский эпиграф: "Догадал же меня черт с умом и талантом родиться в России!" Хрущев и тут взъярился. После чего вызвали в Смольный ленинградских деятелей культуры. Там были достойные люди, и некоторые из них были вынуждены говорить какие-то требуемые слова. Виктор Конецкий, замечательный писатель, нес какую-то чудовищную белиберду про то, как он во время войны тонул в море и уже начал захлебываться, но вдруг понял, что должен стать коммунистом, и только поэтому выплыл. А Георгий Александрович, глазом не моргнув, заявил: "У нас весна не по календарю началась, а с выступления Никиты Сергеевича". Потом позвал меня и сказал: "Знаешь, эту надпись я сниму. А ты тихо договорись со своими светотехниками, чтобы как будто случайно на занавесе круг света остался. Тогда те, кто знает, что там было написано, всё поймут". Это был акт большого доверия ко мне. Тем не менее я от Товстоногова ушел. Он полтора часа меня уговаривал не уходить. Но у меня хватило ума понять, что я рискую стать клоном Товстоногова. И тогда я погибну как режиссер. Короче, я ушел из театра в кино".
    Алексей Герман

    "Герман любил рассказывать, как по окончании режиссерского факультета ЛГИТМиК он работал режиссером-стажером в БДТ у Товстоногова (и даже спектакль там какой-то поставил, который сняли что-то очень быстро).
    Но не про это речь.
    А про то, что они, вдвоем с другим стажером, слонялись на репетициях "Поднятой целины", вяло что-то подвякивая, и, в общем, никакой пользы театральному процессу не принося (а попробуй у Гоги громко-то повякай!).
    Гоге это всё поднадоело, и он сказал: "В общем, братцы, видимо, придется нам с вами расставаться, раз уж вы такие неразберипоймичто. Ну, разве что, родите какую-то сногсшибательную идею.
    И тут Лёшку осенило: "А, вот, давайте, Георгий Александрович, в сцене боя не вашу театральную пукалку, а настоящий станковик поставим, и дадим очередь холостыми прямо в зал! Я пулеметик-то у ленфильмовских оружейников позавчера как раз видел, в рабочем состоянии! Публика ошалеет, точно!".
    "Гениально, Алексей! Тащите!".
    Ну и притащил.
    И вот, значит, в зале Гога курит, кроме него сидят Роза Сирота, Дина Шварц и сколько-то еще не занятого в сцене народу,
    На сцене установлен привезенный с "Ленфильма" пулемет, Нагульнов-Луспекаев и Лавров-Давыдов, чего-то там по роли орут, а Герман, герой дня, лежит за пулеметом и, по отмашке Товстоногова, хреначит из пулемета длинную очередь в зрительный зал.
    ...Когда канонада стихла, зал был пуст. Лавров с Луспекаевым на сцене тоже попадали, на всякий случай.
    ...Первым из-под стула вылез Гога. Сердито отряхнулся, закурил, ни на кого не глядя, и мрачно произнес: "Вот что, Алексей, у вас мышление какое-то... не сценическое... Вам на "Ленфильм надо, что ли..."
    Тут повскакивали, отряхиваясь, и Нагульнов с Давыдовым, и тоже забубнили: "Ясное дело, на "Ленфильм"!.
    Рассказ свой (многажды повторенный на разные лады) он завершал всегда так: "И вот, представляешь, Ирка, если бы я тот пулемет не притаранил, я бы и сейчас, может, в БДТ ковры бы выколачивал!"..."
    Ирина Павлова


    [​IMG]
     
  16. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Как у Феллини, единицей германовского кино служит человек. Зрителя обступает плотная толпа. Каждый из входящих в нее требует признать свое право на существование вне зависимости от той роли, которую они играют в сюжете. Собственно, ее, роли, и нет. Это — чистое присутствие, смысл которого так же неуловим, как встреча со случайным прохожим.
    Однако там, где причудливый парад Феллини сливается в карнавальное шествие «Амаркорда», у Германа — макабрическая пляска смерти. Не потому, что сталинская эпоха страшнее муссолиниевской (что, конечно, бесспорно), а потому, что Герман отказывается внести в свой финал ту проясняющую и осветляющую надежду на понимание, которой всегда завершал картину Феллини. Пусть не здесь и не сейчас, пусть не для нас и не для них, но где-то, когда-то и для кого-то в католическом хаосе Феллини обнаружится порядок. Герман, как и воспитанный на представлении об угрюмом протестантском аде Беккет, никогда ничего не обещал. Он просто освобождал хаос от узды любви, надежды и веры. Мир несправедлив, жизнь состоит из страха и кончается смертью. Все мы, даже Сталин, «больные раком, сидящие в приемной дантиста» (Беккет).
    Попав в удобную колею аналогий, мы, однако, не приближаемся к кино Германа, а объезжаем его по кривой, лишь очерчивая границы, внутри которых мрачно темнеет неопознанное тело каждой картины.
    Часто она и правда напоминает скорее тело, чем душу. Кино Германа не интеллектуально, а органично. Взгляд, мысль и слово здесь не обладают привычным приоритетом над другими функциями организма. «Хрусталев», например, предельно физиологичен, отталкивающе телесен, беспощаден и небрезглив. Здесь икают, кашляют, мочатся, рыгают и плюют. В этой трагедии слюны больше, чем слез. Плевок, впрочем, тоже крик души, который мы не слышим, а видим и ощущаем. Плевок не переспоришь.
    Герман исследует не психологию, а онтологию советского бытия. Главное ее свойство — теснота. Нам некуда отвести взгляд. Повсюду он натыкается на преграды: заваленные рухлядью углы, стены, двери, заборы, ворота. Даже машины едут не по дороге, а на вас — в упор, не отойти.
    Попавшая в кадр Германа жизнь тотальна. Она не расчленена на главное и второстепенное. Здесь не осталось места для фона — все на переднем плане, уничтожающем перспективу и запрещающем выход. Запертое в мучительно скудном клаустрофобическом пространстве месиво тел пульсирует одной коммунальной массой. Этике тут не развернуться — слишком тесно. Враги и друзья народа не перемешались, а срослись. Так, что уже и Богу не отделить одних от других.
    Изгнанные с чистых просторов морального суждения, фильмы Германа не ставят нравственных проблем. Они их решают. Правду, в которой мы надеемся услышать обнадеживающее слово «прав», тут заменяет истина, в которой слышится только одно: «есть она», то есть — «была», так было.
    Но это — не история. Герман занимается не сталинским временем, а временем вообще. Это — испытание памяти, способной остановить мгновение. Не затем, чтобы вынести уроки из прошлого, а для того, чтобы его спасти. Попав в капкан искусства, прошлое меняет свою суть. Фильмы Германа параноидально, сверхъестественно точны. Это — точность не воспоминания, а сновидения, в котором мы не рассуждаем о прошедшем, а живем в нем. Поэтому каждая деталь: новогодние огоньки снежной Москвы, вырванная реплика «ЗиМ» должен быть черным», стираные чулки, липкий черенок лопаты — все эти бесчисленные, избыточные, не поддающиеся учету и восприятию детали обладают той интенсивностью предзнаменования, что и делает сон вещим.
    Раз подчинившись месмерическому ритму, мы уже не можем проснуться. Фильм погружает в транс, из которого нам так же трудно вырваться, как и его героям. Застигнутые чужим сном, втянутые в чужой кошмар, мы не только делим его до конца, но и выносим из зала. Как всякое большое искусство, кино Германа — мучительно и неизбежно: нам пришлось научиться с ним жить".

    Александр Генис


    [​IMG]
     
    Последнее редактирование: 23 фев 2016
  17. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    Александра Свиридова: "Мы - рабы"
    О фильме "Хрусталёв - машину!", 2004г.

    Эта лента – вершина художественного кино как искусства. Как кинематограф будет жить, осознав даже не величие, а просто наличие этой ленты – непонятно. Пока же им движет здоровый инстинкт самосохранения, и встречи не происходит. Происходит не-встреча. Индустрия кино, как бизнеса, отторгает фильм, как инородное тело, каким по сути и является искусство для бизнеса.
    На МКФ в Каннах ложа прессы покинула просмотровый зал через двадцать минут после начала показа. На фестивале в Нью-Йорке профессиональные зрители вышли через час (фильм идет больше двух!). Это естественно для коррумпированных "профи" от кино: Алексей Герман, как всякий обычный гений, нарушил слишком много границ "нормативного" поведения. Его кино вышло за рамки дозволенного денежными мешками. Но и задачу он поставил такую, что ни в каких рамках было не уместиться.<...>
    ...словом в этой ленте действительно можно передать только фабулу. Невероятность ленты в том, как это снято. Как художник реконструировал картину мира в момент смерти Ирода.
    "Какие же мы?" – я не спрашиваю, потому что вижу: мы – рабы. Это первое, что следует из фильма Алексея Германа "Хрусталёв, машину!" Рабы не чего-то определенного, а абсолютно всего: что есть, кто есть – того рабы и будем. Потому что это единственное, что мы хорошо умеем делать: давно привыкли.
    Мы – это русский народ. Не этнические "русские", а граждане, обитатели России как государства и территории.
    "Вот такие мы..." повторял А.Герман без пафоса и разводил руками на сцене фестивального просмотрового зала в Линкольн-Центре. Просто констатировал факт и предъявлял в доказательство фильм, в котором герой – генерал, столичный военный врач-нейрохирург Юрий Кленский, не очень "русский", так как с татаро-монгольской прорезью глаз, проживает сутки. Выходит утром на работу в госпиталь, сталкивается там со своим двойником-пациентом, после работы успевает на вечеринке у коллеги обронить неаккуратную фразу о здоровье вождя, быть арестованным, садистски изнасилованным уголовниками в милицейском "воронке" и освобожденным!
    Генерала в срочном порядке привозят на дачу к Сталину, где под надзором Берии он безуспешно пытается оказать помощь отходящему вождю и – присутствует при том, как Отец Всех Народов испускает дух. Отнюдь не носом...
    Но самое главное и страшное, что успевает генерал, это – не подобрав портов, которые урки разорвали на нем, когда употребляли его во все отверстия, подобострастно исцеловать холодеющие руки своего тирана...
    Лаврентий Павлович благодарит генерала медицинской службы и отпускает, отдав команду: "Хрусталёв, машину!"
    – Почему это вынесено в название?
    – Просто потому что это – исторический факт: когда Сталин умер, Берия крикнул "Хрусталёв, машину!" Это все слышали (кто – "все", я не спрашиваю: сказал "все" – значит "все"). Так что никакого тайного значения название не имеет, – объясняет Алексей. – Всего лишь одна секунда и – пошла в другую сторону вся история! Потому что проживи Сталин ещё лет десять, мы бы тут не сидели: вместо Манхеттена здесь была бы, например, ядерная воронка или радио бы вело репортаж о неплохом урожае на Вашингтонщине... Мы вообще не очень снимали про 53-й – так уж получилось. Мы хотели разобраться в себе. Например, почему мы такие добрые, что всё прощаем друг другу. Вот Анну Ахматову всё волновало, что встретятся Россия, которая сидела, с Россией, которая сажала. А потом выпустили людей, все встретились. Ну что было бы в другой стране? Наверное, резня, а у нас – все сказали "спасибо большое" – и всё. Вот такие мы.
    Слушать текст Германа тяжело. Тяжело соглашаться. Не соглашаться – тяжелее. Потому что портрет твой может тебе не нравиться, но зеркало – не врёт. Герман подносит зеркало тебе и печалится вместе с тобой по поводу отражения.
    Примирить с отражением может тезис из посмертной книги российского философа Мераба Мамардашвили (ушедшего в 1990 году): "Сейчас в России критический период в том смысле, что если русский народ сейчас же, каждый по отдельности и по личной своей воле не содрогнется от отвращения к себе, к своему образу, тогда в России ничего не изменится".
    Чтобы содрогнуться от отвращения к себе, следует, как минимум, себя увидеть. Именно это помогает сделать А.Герман.
    В картине, как в живописном полотне с лиссировкой, множество слоёв. Внешний – сюжетный – самый простой. Дальше – тоньше. Ровно ничего не значащая фраза Берии обретает у Германа космическое звучание, когда видишь, что от неё Алексей ведёт отсчет нового исторического времени: Жизнь после Смерти Дьявола. Новое время жизни – по Герману – наступает в первую очередь для евреев, к депортации которых из Москвы у вождя всё было настолько готово, что остановить неизбежное могла только Смерть. Которая и пришла. Об руку с генералом Кленским.
    – Сталин же себе сам смерть устроил, – говорит Алексей. – Цвет медицины сидел, и он самостоятельно лечился: по медицинскому справочнику. Он же плохо себя почувствовал и пошёл в баню! Вот и инсульт. А были бы врачи – он был бы жив: врачи бы поняли, что у него высокое давление, и они бы его понижали. Так что, как сказала тётя моего приятеля, когда началась история с врачами: "Плохо его дело: он связался с евреями". Совершенно неожиданный поворот, правда?...
    Генерал тревожится о себе не напрасно: он внятно произносит, что следом за евреями пойдут другие нерусские. И небрежно, но прикрывает собой коллег врачей-евреев. Прячет у себя в доме еврейских девочек-кузин, которые скрываются в шкафу, едва кто-то входит в квартиру. Это родственницы татаро-монгольского генерала, ровесницы его сына-подростка. Мелким бисером сыплются детали, и ближе к концу ленты уже безымянные евреи-переселенцы появляются крупно, во весь рост, в кадре. И проникновенно поют оду жизни, так как чуют, что смерть их миновала: чудо свершилось! В кадре – чистый Пурим.
    Алексей Герман говорит о себе "я – русский интеллигент", не преминув добавить на сцене "Аллис Тули Холла", что он – "полукровка". И общую беду евреев России принимал и принимает близко к сердцу".

    "На метафизическом плане у этой ленты нет конца прежде всего потому, что в ней скрыто много слоев, – и поэтому у неё много концов. Герман подводит итог "прекрасной" эпохи советского сталинизма. И делает открытие, что главным в российском аду было внутреннее состояние. Которое такая коварная штука, что проникнуться им можно не только в Москве 1953-го года, но даже в Нью-Йорке в конце века. Где угодно –- была бы готовность и способность к состраданию. Потому в Каннах фильму не оказалось места: не страдать же туда приезжает кинолюд и не сострадать.
    – Да и председателем жюри был Мартин Скорсезе, – сказал Алексей. – Было совершенно ясно, что он мне ничего не даст… Я бы, правда, ему тоже ничего не дал...
    Перед показом фильма в Америке Алексей старательно пытался что-то дообъяснить, предваряя просмотр.
    – Какие-то вещи, которые мы второпях или по высокомерию не разъяснили, – говорил он, травмированный опытом Франции. – Нам казалось, что всё абсолютно ясно, а оказалось, что французы, например, про нас вообще ничего не знают. Например, мы долго искали Берию. Нашли на Кавказе очень похожего человека. Долго учили его на артиста, потому что он был певец. Придумали: вот такой Берия. Может, он был другой – откуда я знаю? А оказалось, что из десяти французов девять вообще не знают, кто такой Берия. Я запросто мог пригласить любую женщину на эту роль. Со Сталиным я тоже путался: мне надо было, чтоб он был НЕ похож и похож одновременно...
    Алексей полагает, что проблема восприятия ленты в том, что зритель за кордоном России не понимает деталей и подробностей исторического контекста. А дело не в этом. Дело в том, что фильм пропитан болью. Болью героев и болью авторов. Зритель же не для того идет в кино, чтобы, сжав зубы, терпеть боль. Сначала – чужую. Потом – свою, потому что Герман беспощадно ввинчивает зрителя, как лампочку в патрон, в эту воронку чужой боли так, что зрителю становится невмочь созерцать чужие муки. Плюс Сталин и Гитлер – две крупнейшие инфернальные фигуры века. И если Гитлера как тему уже освоили в мировой культуре, то к Сталину до сих пор никто не знает, как подступиться. И это нормально, так как тема Дьявола инфекционна и вызывает естественное и инстинктивное отторжение и опаску. А потому "Сталин-Берия", "мужчина-женщина", "похож-непохож" – действительно пустяк, когда понимаешь, что Герман в пару к рабу по имени "русский народ" отливает формочку рабовладельца. Создает второй полюс в действующей модели противостояния власти и личности, человека и машины, государственной, бездушной, железной машины, винтиком которой надлежит стать законопослушному гражданину. А не стал – тогда под колёса...
    Так фильм из камерной трагичной истории генерала перерастает в эпическое полотно о вечном поединке Ланселота с Драконом, поединке с Системой. О дуэте-дуэли государства и личности. И в качестве образа, наиболее полно передающего оттенки и переливы этих изменчивых, вибрирующих и напряженных отношений, избран коитус без любви, являющийся, видимо, адекватным отображением сути любых тоталитарных режимов. На модели безлюбовного соития, композиционно помещенного в центр полотна, ярко и доходчиво явлен фундаментальный инстинкт Системы: желание власти, которое наиболее полно реализуется в акте сексуального насилия".

    ...Генерала "берут". И в крытый фургон, в котором везут генерала, Система запускает отряд уголовников. Безобразных, деклассированных советских граждан, мобилизованных на уничтожение человека в духе – до отдельной команды, когда прикажут уничтожить в теле. Генерала "опускают": зажав в грузовике с двух сторон, его насилуют спереди и сзади, в оба отверстия, насилуют долго, проникновенно и сладострастно – с любовью, но не к генералу или к сексу, а только к делу насилия. Акт насилия дан внятно, но без натуралистических деталей и подробностей, так как А. Герман исследует модель взаимоотношений "Система – человек", а не "человек – человек", а уж тем более не "мужчина – мужчина".
    Мотивация Системы ясна: генералу, как каждому члену общества, показывают его место. А "место" любого гражданина находится там, где Системе удобнее поставить его на колени и употребить в рот и в анус, цинично и беспощадно. Степень гуманности подобной Системы измеряется только бесчеловечностью, которой Система способна достичь по отношению к Личности.
    Это единственный в фильме акт с настоящей страстью. Потому, что генерал для Дна – представитель Системы! И это – час реванша: Система держит Дно на коленях, но сейчас оно может ответить Системе взаимностью.
    Когда же генерал с остервенением употреблен всеми, представители Дна, смазав чем-то черенок лопаты, используют его, как фаллос... Всаживают в генерала и рвут ему внутренности. Это – апофеоз системы.
    О котором охранник минуту спустя насмешливо говорит: "Ну что, порвали тебе жопу?.."
    Текст звучит для тех, кто не понял, что было в полутемном кадре.
    Генерал ревет, как раненый зверь. Оскорбленный, униженный, изуродованный морально и физически...
    В стиснутых рамках кадра, снятого внутри грузовика, Герман даёт оргазм пахана. И оргазм, и сам Пахан одномоментно существуют в реальном и в образном планах. Очевидно, что Пахан – менее всего персона, прежде всего это должность, статус внутри системы. Любой: на зоне или в Кремле. Где бы Пахан не сидел, суть его одна: подавление личности. И одно отношение к элите: презрение. Именно это символизирует раблезианское сладострастие, с которым Пахан сливает сперму в рот представителя элиты, который ею захлебывается.
    Герман не щадит зрителя, передавая энергию насилия Власти.
    Потому что сам хорошо помнит, как Система насиловала его. Теперь его час показать Системе, что он всё про неё знает, помнит и понимает.
    – Это, может, и не обязательно – быть битым. Можно быть талантливым и не битым... Моцарт же как-то существовал без запретов и остался Моцартом, но нас – били. Самым битым человеком была Кира Муратова. Ужасно битым был Александр Аскольдов, и очень битым был я. Помню, когда "Проверку" клали на полку, сидел напротив меня директор и плакал – всё лицо залито слезами! – и говорил: "Лёша, я сидел. Я страшно сидел: меня били! Теперь меня снимают. Порежь ты эту картину – я тебе другую дам". А я сидел напротив него и тоже плакал и говорил: "Я не могу". А был бы жив мой отец, он бы заставил меня порезать. Потому что он был добрый человек. И не считал, что из-за пучка света надо такую беду навлекать на многих людей. Ужас ведь был!.. И такая же история была с "Двадцатью днями". А на "Лапшине" через два часа редактор была отстранена от должности, а позже телеграмма пришла: "Всех виновных в изготовлении картины строго наказать".
    ...В момент полного морального уничтожения генерала его – кожаным мешком с костями – выбрасывают за городом из крытого "воронка" на снег. И сообщают, что он реабилитирован... Генерал ползет, сгребая руками снег в кучу, чтобы сесть в него рваной раной... Бросается к полынье, в которой можно ополоснуть рот... Его весело не топит, а слегка – чтоб подрыгался – притапливает вохра на радость уркам... И пока генерал возвращает себя к жизни, происходит "душевный" обмен невнятными репликами между уголовниками и охраной. Так открывается степень их близости: через блистательный пустой диалог с единым сленгом. Это самое страшное и опасное открытие картины: собирательный образ Системы. Что делает её актуальной и интернациональной.
    Очевидно, что всё, проделанное представителями Дна с представителем Элиты, согласовано со средним звеном – администрацией. Дно сработало чётко в пределах отведенной ему компетенции. Этот момент единения Дна и среднего звена в ненависти к верху делает Дно и среднее звено взаимозаменяемыми и взаимодополняемыми. Так утрачивает последний смысл условное разделение на "свободных" и "заключенных" в СССР: законы на воле и в зоне царят одни. Герман лишает зрителя последних иллюзий и повествует о том, что низ, верх и среднее звено в каждой из своих частей не пытаются даже задуматься над тем, что неверна Система. Пафос героев состоит в том, что они недовольны системой только когда система насилует их самих. Когда это делают они – это торжество справедливости. И пока человек приспосабливается к ней с тем, чтобы коитус приносил меньше терзаний, конца этому не будет. Кто-то должен встать с колен и возразить системе. Предложить Власти мысль о том, что хорошо бы жить в любви. А если не в любви, то хотя бы в согласии. Это будет не рай на земле, но некая принципиально иная форма общественного бытия и сознания. А пока никто ничего не меняет в системе – только в положениях тел, – за человеком остается право побега из Системы и отказ от своей социальной роли, что и делает, в конце концов, генерал...
    Но прежде он проживает до конца роль генерала. Ему – с разорванными потрохами – здесь же на снегу, у полыньи, возвращают генеральскую шинель и сообщают, что он может продолжать функционировать в прежнем качестве: представителя элиты".


    [​IMG]


    "Герман моделирует ситуацию, в которой его герой фактически целует руки тому, кто порвал ему потроха черенком лопаты не впрямую, а опосредованно: пахан Кремля – через пахана Дна.
    Это – шок. "Вот такие мы..." - бормочет Герман и разводит руками.
    Сознание этого не вмещает. Требуется определенное усилие, чтобы проглотить увиденное. Слов нет. Сила, страсть и мощь этого фильма проявлены в том, как здесь больше не работает слово. Есть звук, но не речь. Это шумы ада, в которых различимы отдельные слова. Вникать в них бессмысленно: нужно погружаться в состояние, а не в подробности слов.
    – Это кино может быть понятным, может быть непонятным, но мы настаиваем на том, что оно – понятное, – глухо, но убежденно говорит Алексей Герман. – Кино для меня – искусство пластики, выразительности лиц, игры. Потому и такой звук. Задача у меня стояла такая, – чтобы звук переходил в шум. Так что это специально: такое месиво звука...
    Я слушаю и поражаюсь тому, как он прозорлив в своей правоте. Потому что действительно: "В начале было слово". Нынче – конец. Конец века, эпохи. В конце дают картинку. На картинке – Сатана. Его дела. И – смерть Сатаны. Именно в этом оптимистический пафос ленты.
    А. Герман настолько отчаянно уходит в язык кино, что разводит звукоряд и видеоряд. Небрежничает в устной речи: не очень следит за чистотой звука и артикуляцией. Но это – небрежение интеллигента: он не уродует язык, а отказывается от него. Не может отказаться совсем, потому что это единственное средство коммуникации людей с людьми, но и не скрывает, как тяготится подобной формой контакта – языком слов. Язык пластики, жестов говорит Герману больше. Потому он сам так невыразителен в движениях и жестах: чтоб не выдать тайных мыслей. Его формы внешнего контакта – это формы контакт человека другой языковой среды. Так в Тибете существует граница, пересекая которую, паломники приближаются к святому месту на такое близкое расстояние, при котором запрещено говорить на обычном языке людей. Пребывание на сакральной территории Бога требует тайного языка. Например, идущие за солью на священное озеро, переходят на язык соли. Для Алексея территория кино сакральна. За воротами "Ленфильма" он переходит на язык своей соли – язык кино.
    –Насколько сценарий и фильм историчны?
    – Об историчности скажу словами Ходасевича. Он писал, что история царствования Павла Первого никогда не будет хорошо известна, потому что писалась его убийцами. Поэтому с историчностью дело трудное. Но мы просчитали многое: где, когда Сталин умер. У Авторханова получается, что 1 марта. Потому что раздувалось очень сильно "Дело врачей" и страна этим просто жила, а 1 марта вдруг – хоп! – это из центральных газет исчезает. Из чего Авторханов делает вывод, что 1 марта Сталина уже нет. Мы встречались с замечательным американским журналистом Солсбери, который жил в то время в Москве. За два дня до того, как Сталин официально умер, Солсбери получил телеграмму о прибавке жалованья. Каждые несколько часов шла такая телеграмма. По договоренности со своим руководством такую телеграмму он должен был получить только если генералиссимус "Ёк". И Солсбери носился по Москве и ничего не мог понять: всё было, как всегда. Кроме чёрных машин, которые у меня мечутся по городу... Конечно, это не Солсбери ездит, а Политбюро. Но это та самая тема: "что-то случилось, что-то случилось.." Известно из воспоминаний многое. Если сопоставить, как они все врут, можно обхохотаться. Один говорит, что Сталин пожал ему руку в последний момент. Другой – что тот указал на какого-то ягненочка на картине. Третий – что никакого ягненочка не было и что Сталин просто погрозил кулаком. А есть интересные воспоминания одного из "врачей-убийц" – Раппопорта. Им в тюремную камеру принесли и раздали дело неизвестного больного. Они сидели в таких наручниках, что если шевельнёшь рукой, те ещё сильнее защелкиваются. С них сняли наручники и велели писать, как лечить. Раппопорт, который был не очень практичный человек, прочитав историю болезни анонима, написал: "Необходимо срочно умереть", – так как мозги после инсульта были в таком состоянии, что у Сталина был единственный выход... Так что никакого пожатия рук не было. А то, что там Светлана Аллилуева старательно пишет, так я бы не стал верить ни одному члену этой семьи. Точно известно, что рядом со Сталиным была сиделка с красным лицом, что он лежал в собственном дерьме и что при сём присутствовал ещё какой-то высокий военный – совершенно неизвестно кто и что.
    Как тут не вспомнить, что Ингмар Бергман на вопрос о замысле картины "Персона", отвечал, что однажды в кафе увидел двух женщин в одинаковых шляпах и подумал: "А что, если одна из них немая?" А великий роман "В поисках утраченного времени" Марсель Пруст написал, откусив маленький кусочек бисквита...
    "Высокий военный" – вот то, что позволило Герману-Кармалите создать образ генерала Кленского...
    – Насколько личный этот фильм?
    – Мне исполнилось 60 лет. Время подводить итоги. Света моложе, но тоже не девочка. Желание делать такую картину объяснено словами бабушки в кадре: "Я так много помню, так много знаю. Как жаль, что всё это уйдет вместе со мной". Я вырос в семье известного писателя, Света – известного критика. Видели немало. Здесь много из наших биографий. Конечно, нам очень хотелось написать про свое детство, что мы любим, чего не любим, как мы представляем себе то житьё, и внедрить в это дело сюжет со Сталиным. Что мы и сделали. В фильме – моя семья, наша собака... Это я там ползаю под столом. Конечно, хирург – не мой отец, и я на отца не доносил... Но мы взяли похожую семью, шофёра, домработницу и допустили гипотетическое "что бы с нами могло произойти". Это в моей семье появился в доме гость из Швеции – журналист, лефтист. Он очень дружил с моим дядей, братом моей матери. Евреем и монархистом, как ни странно, который бежал за границу. Дядя дал шведу строжайшие инструкции, как нас найти, как аккуратно узнать, живы мы или нет. А швед выпил и всё забыл. Но нас пронесло. А фильм построен на том, "что было бы, если бы..." Ну, как минимум, отца бы моего расстреляли... Я счастлив, что меня не будет, но будет нечто, чему я был свидетелем. Эта лента – на длинную дистанцию. При всем ужасе там есть любовь к нашему странному народу, который умеет всё прощать. Моя самая лучшая фраза в картине: "Махнемся трубками, генерал? На память!" После изнасилования, после всего – ещё этот чудовищный двойник с такой же трубкой, как у генерала!
    Я бы не хотел больше снимать кино. После каждой картины меня увольняли. А на этой – всё разваливалось, кончались деньги, нас обманывали... Поэтому всё растянулось на семь лет. Но мы сделали фильм про то, что мы любим. Это не значит, что мы любим Сталина или Берию. Это значит, что там остались наши родители, их молодость, мы сами. Мы пытались сделать беззлобное кино. Оно всё равно получилось злобное. Но мы старались. Так, что даже газета "Монд", которая напечатала статью "Гора родила мышь", – и та написала, что Герман не определился в своём отношении к Сталину. Как же не определился? Мы понимали, что Сталин – страшный злодей, но и злодей может помирать в собственном дерьме.
    И злодей перед Богом – ничто".


    [​IMG]


    "– Что будет следующим в работе и в жизни?
    – Следующим в жизни – вернуться на родину и посмотреть, что там происходит... Я начал картину при коммунистах, всё время проснимал при демократах и – опять сдавать её при коммунистах! Такой своеобразный рекорд Гиннеса. А если там, на родине, всё как-то образуется, то мы будем снимать либо "Трудно быть Богом" по братьям Стругацким, либо двух императоров. Просто хочется порассуждать о Петре Первом и Александре Втором. При одном население России уменьшилось на треть, в церкви практически была упразднена тайна исповеди: священники должны были доносить – и доносили исправно всё это время... И при этом Россия стала великой державой, вышла к морю... Ценой дикой крови. И вся страна – в памятниках Петру! А второй – отменил рабство в стране, ввёл равный суд, какого не было нигде в мире: можно было губернаторов в суд потянуть. К собственным убийцам пошёл спрашивать, зачем они это делали. И ни одного памятника ему – хоть тресни! И интеллигенция его ненавидела. И вот как разобраться, что это такое? Вообще идей много – были бы деньги...
    –Кого вы любите из современных режиссеров – американских, российских? Что вообще думаете о мире кино?
    – Американских режиссеров я не знаю. Я просто засыпаю под Чака Норриса. Прекрасно знаю, что здесь есть замечательные режиссеры – Богданович, Боб Фосс. И картины их мне очень нравятся, но всё равно мне всё перекрывает "Рим" Феллини или Тарковский... Я понимаю значение американского кино, без которого кино вообще бы умерло, так как это – мотор всей киноиндустрии. Но мне трудно... Я вообще привязываюсь к нескольким вещам в этой жизни и их уже всю жизнь и люблю. Русские режиссеры... Плохо дело, я бы так сказал. Потому что они обществом не востребованы. Не нужны обществу. Я руковожу маленькой студией экспериментального фильма. У меня есть два очень одаренных студента, и они не могут достать денег: всем наплевать. В Ленинграде мне нравится Сокуров. Не всегда и не весь, но хотя бы тем, что он работает душой, а не чем-то другим... Мастера моего поколения мне не нравятся – то, как они работают сейчас. Михалков ранний – нравился, нынешний – не нравится, хоть он и помог мне очень... Есть Отар Иоселиани, но он как бы не русский режиссер уже... Делает грузинское кино – и во Франции. Хотя феномен грузинского кино вообще существовал лишь потому, что его любили не грузины, а русские. Грузинам вообще было наплевать... Так, что я однажды в гостях в Сухуми подрался из-за того, что они не знали, кто такой Иоселиани. С молодыми – плохо. Может, конечно, это у меня возрастное... Не знаю. Снял молодой Тодоровский "Любовь" – и были большие надежды, а потом всё хуже и хуже. Но если сравнить его с молодой Муратовой или Авербахом в том же возрасте, Балаяном, Миттой – то это просто смешно. Сам я нравлюсь только моей жене. То есть из нас двоих я сам себе не нравлюсь. Про "Хрусталева" сейчас мало понимаю. Пройдет какое-то время – что-то пойму, а пока – ничего не понимаю! Хотя, знаю, что в отличие от "Лапшина", это – фантасмагорическая картина, и когда несколько газет подряд написали "Босх", я согласился: ну, Босх... Он действительно мой любимый художник. Нам надо было что-то любить. Современность мне полюбить трудно – нет притяжения... У Светланы было то же самое, но ей проще: у неё есть ребёнок...
    –У нас ребёнок, – поправила Алексея Светлана.
    –У нас есть ребёнок, – согласно кивнул Алексей. – Он пошел снимать про сейчас... А я себя в сейчас не представляю... Я, например, могу себя представить в средние века, но в нынешнее время я себя представить не могу".

    "Фильм действительно раздражает. Законченностью, той степенью совершенства, когда его можно не показывать. Это свидетельствует о правоте М.Бахтина, который говорил, что "художником движет потребность объективировать себя в творчестве". В этом фильме Германа больше чем в самом Германе. Ему удалось с невероятной полнотой объективировать себя в этом фильме. И себя-кинематографиста, и себя-личность. И если Герман-субъект ограничен во времени и пространстве земной жизни, то фильм как Герман-объект будет жить дольше субъекта, создавшего его. И если все предыдущие фильмы были созданы Германом-автором, то автор этого фильма – Создатель, воспользовавшийся Германом как инструментом. Он и придал законченную форму и фильму, и самому А.Герману.
    Это – кино-версия эпохи, как были литературной версией века Джойс – в англоязычной культуре, Пруст – во франкоязычной, Музиль – в немецкоязычной. Алексей создал русскоязычный вариант версии. Не в литературе – в кино. Но степень мастерства внутри ремесла оказалась абсолютно на уровне, которого достигли гении старшей Музы.
    Фильм настолько живое существо, что может сам по себе жить на белом экране, а зритель – сам по себе. Хоть за стенами кинотеатра. Фильм существует. Бытийствует. Длится. Платформа с героем уезжает, и там где-то за стенами кинозала герой стареет. Его сын вырастает, становится зрелым мужчиной, который помнит, как шел к телефону доносить на отца... Умирает не только Сталин, а даже и Лаврентий Берия, и никому неизвестный Хрусталев. Остается в живых новое время, отсчет которого начался с команды "Хрусталёв, машину!", осознание же этого обстоятельства времени пришло 45 лет спустя и то не само по себе, а потому, что Герман привёл его за руку".

    "...кинопослание Германа-Кармалиты откликается гулким эхо на предсмертный призыв Мераба Мамардашвили: "Интеллигенция не выполнила свою функцию и роль, которые вовсе не в том, чтобы облаивать компартию... Её долг – видеть процесс разрушения в нации, говорить об этом народу, призывать его на путь очищения. Народ должен внимательно посмотреть на себя в зеркало, устыдиться своего облика, бахвальства и бездельничанья, своих рабских реакций и стереотипов; устыдиться своих умерших и задуматься: кем я был все эти годы? что я делал? кому верил? за кем шёл? Должен содрогнуться от стыда и отвращения и тогда перед ним откроется путь к свободе, свободе, которую надо построить, так как лишь от прочувствованного стыда родится энергия возрождения. Именно поэтому необходимо, чтобы кто-то каждый день говорил своему народу: захотел вождя – осторожно! Знай – это рабство!""


    [​IMG]
     
  18. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Как я понимаю, лейтмотив смерти бога, который у Германа имелся всегда, но только брезжил в побочных сюжетных линиях в раннем кино, чтобы в двух последних фильмах стать главным мотивом, - это примета ухода художника в сферу самых крайних вопросов. Царственно творить, чтобы потом обратиться в прах - это про Алексея Германа, как и про других великих мастеров.
    Да, я об этом, а не о смерти известного партаппаратчика. Шестьдесят третья годовщина уже. И, чтобы отметить эту красную дату, стоило бы пересмотреть сегодня (или посмотреть впервые, что зачтётся свыше) фильм "Хрусталёв, машину!"
    Срез реальности, фрагмент эпохи - вот что такое это кино.
     
  19. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    Павел Орлов об "...Иване Лапшине".

    "...по словам Германа, главное, что его интересовало — это не сюжет, а само то время: «О нем мы и делали фильм. Передать его — было нашей самой главной и самой трудной задачей»".

    "Германа неоднократно упрекали в очернении действительности и дегероизации эпохи 30-х годов. Критики фильма настаивали, что условия жизни и быт не могли быть такими жуткими, какими они отражены на экране. Однако повторим, что снимая фильм, группа не сильно вмешивалась в существующие пространства. Например, барак в сцене поимки Соловьева не строился специально, а был реальным бараком, найденный под Ленинградом, причем на момент съемок в нем действительно жили обычные люди. Собственно, подобный гиперреализм и стал причиной запрета картины — пускай в сюжете не было ничего крамольного, беспокойство цензурных инстанций вызывал лишенный привычного романтизма взгляд на советскую действительность".



    [​IMG]


    "С Болтневым работать оказалось тяжелее всего. Дело было в том, что опытный театральный актер и представить не мог, что попадет в кино, за счет чего на пробах вел себя естественно и раскрепощено. Однако после утверждения, по словам Германа, Болтнева «просто скрючило» — игра на площадке давалась ему с большим трудом. Тем не менее, отказаться от артиста режиссер не мог, поскольку тот был единственным из кандидатов на роль с необходимой «печатью смерти на лице». В целом же актерский ансамбль сложился настолько удачный, что в значительной части перекочевал в военную драму «Торпедоносцы», вскоре снятую по другому сценарию Германа. Единственным исключением из ряда неизвестных имен был Андрей Миронов, которого Герман видел в роли Ханина изначально. Как и в случае с Юрием Никулиным в «20 днях без войны», режиссеру было интересно попробовать преодолеть комическое амплуа актера, раскрыв его драматический потенциал.
    Также в фильме были задействованы непрофессиональные актеры, в том числе реальные уголовники. Например, бандита Соловьева играет бывший зэк, отсидевший двенадцать лет. Сцена его нападения на Ханина получилась достоверной не только благодаря яркой типажности, но и благодаря тому, что человек этот внушал буквально животный ужас Миронову. Последнему, кстати, из-за этой сцены пришлось, пожалуй, тяжелее всех из актеров. Как позже объяснял Герман: «…невозможно сделать грим человека, которому только что ножом проткнули желудок». Решение было найдено следующее — Миронову было предложено лицом окунуться в близлежащую дорожку, целиком состоящую из разных сортов грязи и нечистот. Причем окунаться пришлось дважды — после первого раза дубль оказался невозможным, поскольку ушел режимный свет. Впрочем, сам Миронов утверждал, что самой сложной для него была сцена неудавшегося самоубийства, репетиции которой актер посвящал буквально каждую свободную минуту съемок.
    Примечателен метод работы Германа с актерами. На вопросы, что играть, режиссер неизменно отвечал: «Ничего». По его мысли, исполнитель в кадре не должен был не играть, что сразу становилось очевидным и разрушало созданную реалистичную атмосферу, а существовать".



    [​IMG]


    "Создавая свой экранный мир, Герман сочетает тревеллинг с длинными, порой до нескольких минут, кадрами. Камера хаотично (но лишь на первый взгляд) перемещается в пространстве, как бы случайно вырывая необходимые детали и создавая ощущение субъективности — зритель становится, по сути, участником действия. Последний эффект усиливается еще и тем, что герои иногда заглядывают прямо в кадр, разрушая четвертую стену, словно обращаясь прямо к аудитории. Мотив субъективности, кстати, особенно важен..."

    "Герман был убежденным сторонником черно-белого формата, полагая, что отсутствие цвета позволяет выявить некую правду жизни и подлинность портретных характеристик. Цвет же определяет ненужное ощущение любования. От своей концепции он не собирался отказываться и в этот раз, однако на «Ленфильме» требовали делать фильм цветным. В итоге Герман снял в цвете несколько сцен, причем каждой придал свою цветовую гамму. И хотя в исследованиях можно встретить различные трактовки принципов, по которым Герман выстраивал чередование цветных и черно-белых кадров, сам режиссер утверждал, что принцип был один: «Как душа просила»".



    [​IMG]
     
  20. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Уход Светланы Кармалиты — огромная потеря; но не сразу и поймешь, как объяснить ее масштаб несведущему. Если верить биографиям, Кармалита — сценарист нескольких картин, среди которых как минимум одна значительная — «Торпедоносцы» Семена Арановича (1983) — и две великие: последние фильмы Алексея Германа «Хрусталев, машину!» (1998) и «Трудно быть богом» (2013). В основном же писать будут, конечно, не об этом. Кармалита — жена Германа, его соратница и соавтор.
    Но здесь есть невидимый нюанс, который и надо растолковать. Кармалита не была «музой» или «спутницей». Она — такая здравомыслящая, спокойная, неизменно уравновешенная, с удивительным чувством юмора и запасом терпения — была не просто надежным тылом для гения. Она была половиной того феномена, который мы знали под кодовым именем «Алексей Герман». Все пять его картин, от «Проверки на дорогах» до «Трудно быть богом», на самом деле они делали вдвоем. У фильмов была одна подпись — Герман. У сценариев, которыми они зарабатывали в промежутках между запретами и полузапретами картин, как правило, другое: в титрах писали «Светлана Кармалита». А работали они вместе.
    Аналитический ум Кармалиты, знание человеческой природы, истории и культуры, способность к коммуникации с окружающими, тонкая интуиция, особенное чутье, а еще, конечно, литературный дар — те составляющие, без которых никогда не появились бы ни «Лапшин», ни «Хрусталев». Ее имя на обложках книг сценариев Германа стоит рядом с именем мужа по праву: они действительно были равны в творчестве и не могли существовать друг без друга в повседневной жизни.
    Мы с ней разговаривали, так уж случилось, за день до ее смерти. Обсуждали «Довлатова», новую картину ее сына — Алексея Германа-младшего. Ей очень нравился этот фильм. Она, как всегда, не хотела обсуждать нюансы, сразу перешла к главному — к людям 1970-х, о которых рассказывает картина. Людям особенным, неповторимым, травмированным и уязвимым, нежным и великодушным, способным и на вынужденные компромиссы, и на внезапное самопожертвование. Кармалита сказала, что таких больше нет. А мне хотелось ей возразить, что она — именно такая, что это о родителях Герман-младший снимает свои фильмы сегодня (как его отец снимал о поколении своего отца). И она была, вот только что: живая, умная, интересующаяся всем на свете, остро переживавшая недавнюю смерть своего товарища — художника Владимира Светозарова. Была — и больше нет. В это всегда трудно поверить".

    Антон Долин

    Источник.


    [​IMG]
     
  21. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    "После ухода, рождающего чувство полной беспомощности и детской обиды, - ну как же так! - споры о человеке, только что покинувшем мир, теряют смысл, по крайней мере на какое-то время. У нас - в последние годы - почему-то наоборот. Как будто при жизни держались в рамках приличий, а дальше - срывает крышу и понеслась. И это не имеет ничего общего с трезвой и умной мыслью о том, что было сделано гением, и чему предстоит, так или иначе, жить в культуре дальше, не бронзовея. Пока вижу (в другом виртуальном пространстве) тихую обиду на "Трудно быть богом". "Не про нас это всё, тяжело, и смотреть не хочется". Представляю встречный сарказм адептов. Зря. Этап бессознательного отторжения - почти всегда первая фаза приятия: зацепило, значит, рано или поздно, захочешь вернуться, досмотреть и додумать. Но это азы искусства, а у Германа - высшая математика.
    <...> ...вот думаю: не для объявления каких-либо наследников и учеников, это - парфюм самозванства, но просто по-человечески: может, стоит подумать о том, почему вообще никакое наследство не прививается, не даёт побегов, не становится в лучшем смысле слова своим и нашим, а существует где-то в культурном космосе. Это на проклятом Западе режиссёры следующего поколения, - Триер, Карлос Рейгадас, - объявляют, что им дал много, скажем, Тарковский. А у нас как Звягинцев, так - зловещая "щина": Тарковщина, Достоевщина! Правда, от фамилии "Герман" идеологический неологизм произвести трудно, - ну будут "германизмы" по аналогии с Бергманом, любимым режиссёром Алексея Юрьевича, уже не так печально, но с толку сбивает. Так вот. Кинематограф Германа - это эпицентр того мира, который до сих пор именуют "советским", но фактически - это ответ на тотальное насилие, и представление власти о самой себе как о Художнике, "материалом" которой является живая жизнь. Вот где самозванство-то. Хотя планировали строить "по науке", но кирпичи-то клали "художественно", настаивая на единообразии метода, удостоверенного именами, пропускаемыми сквозь фильтры Идеологии. То есть никакого Окружения, - есть вождь, единый на всех отец, и будет с вас, несовершенные! Усовершенствуем. Но достоверный до галлюцинаций документализм Германа, о котором уже много сказано, и сказано хорошо, это только первый слой. Важнейший, но первый. Вспоминаю приговор инстанций, принимавших "Операцию "С Новым годом", ставшую при снятии с полки "Проверкой на дорогах"(1971\86, хрена-нахрена, не жалко): "Свои воюют со своими". А десятилетия спустя в "Кочегаре" Алексея Балабанова человек, решившийся отомстить тем, кому служит, потому что они убивают уже настоящих, а не условных близких, а потом убить себя, преступившего, говорит: "Это на войне (в Афганистане -А.Ш.) чужие были. Теперь все свои". Но это - не обязательно даже параллель, не говоря уже о цитате. Это, мне кажется, поле Германа, как бывает электрическое поле, это орбита планеты, по которой лететь в космической пустоте, нащупывая опоры, каковыми, в частности, и являются фильмы классика. И это - дом мастера, продуваемый всеми ветрами, но до боли, опять же, свой. В смысле - всех, кто в силах себя туда поселить. С днём рождения, Алексей Юрьевич. Не прощаемся".

    Андрей Шемякин


    [​IMG]
     
  22. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]

    Интервью,
    взятое у Алексея Германа 24 декабря 2001г. Андреем Черновым, не потерявшее актуальности.


    "...Ярмольник говорит, что на второй год съемок понял секрет Германа. Все летом снимают лето, а зиму зимой. Этот же ровно наоборот.
    Ярмольнику хорошо. Он весь день репетирует без грима — в шапке и куртке. И только в кадр выходит Руматой — в сверкающих под прожекторами легких латах. Хуже барону Пампе, то есть Юрию Цурило: вряд ли накладной живот так уж его греет.
    К ночи Герман увидит, что Юра уже падает (весь день вертолетным винтом крутил двуручный меч перед замороженными мордами серых), и после второго дубля съемку прервет.
    И только тогда соображу, что именно так явственно напоминал клубящийся огнем керосиновый огнемет, — 11 сентября.

    — Алексей, о чем ты сейчас думаешь, когда снимаешь этот фильм?

    — Ну видишь ли… Вообще у меня в последнее время худые отношения с окружающей средой. Знаешь, при Брежневе такое было, когда жена прятала от меня Пастернака, Ахматову и Мандельштама. Особенно последние стихи Мандельштама. Я не мог спастись от мысли, как же ему было страшно. И не важно, великим он был человеком или нет. Это не имеет отношения к мастерству… И еще были ударом письма Платонова Сталину. Потом это куда-то ушло… А сейчас я живу в странной растерянности. Все, что делается в Москве, вроде бы правильно… Вертикаль какую-то выстраивают, эту дикую Думу укрощают… Ну словно пришел Александр III и сказал, что реформы надо подморозить. И при нем страна полегче жила… Так почему же один вопрос лезет в голову: что, и вот в этом я умру?.. Так… Восстановили гимн. Ну вроде, что мне гимн? Я его не исполняю, на заседания больших начальников, где он будет звучать, не хожу. Я, правда, написал президенту письмо, что не может быть у России такого гимна. Он не ответил… Ну имеет право.
    Но ведь когда-нибудь может случиться, что я должен буду встать. Встану на музыку, которую заказал кремлевский людоед. Самый обыкновенный людоед. И я должен буду стоять, в голове невольно будут возникать строчки гимна, которые я знаю с детства, — не нынешние сглаженные, а слова о великих убийцах. И я буду ощущать, как на меня смотрят миллионы погубленных людей, смотрят с Колымы, Инты или, кстати, Соловков. И что мне с этим делать? Как мне с этим жить? А главное, зачем?
    <...> Ну я всегда жил в ожидании войны. Только вслед за Евгением Шварцем думал, что она будет другая.
    <...> ...это ощущение, в котором сейчас живу и снимаю. Помнишь: «Мне на шею…», нет, на плечи… «Мне на плечи бросается век-волкодав…» Может быть, я сниму хорошую картину. Может быть… Кадры хорошие есть, вопрос только, выстроится ли из очаровательной приключенческой книжки «Трудно быть богом» то, о чем сегодня задумывается современный человек. Так я снимал и «Хрусталев, машину!», ведь мы старались попасть в гоголевскую интонацию. И рабочее название было «Русь-тройка». В России фильм шел, но очень мало. Хотя нельзя сказать, что его не хотели смотреть. Мой редактор и товарищ Евгений Прицкер объездил с картиной многие города, и три дня были полные залы. Потом — меньше… Но так и надо было показывать. <...>
    Я был на том революционном съезде Союза кинематографистов, где прогнали великих… Некоторых зря прогнали. Но я сам никого не прогонял, просто тогда разрешили мои запрещенные фильмы и едва ли не в каждом выступлении мое имя упоминали: вот, мол, за что вы Германа так? А просто я был первый снятый с полки режиссер. И на моих глазах Марк Захаров, прелестный, кстати, режиссер, сжег партийный билет. Его никто не заставлял это делать, но он сжег. Сейчас я включаю телевизор, где Марк Захаров умиляется «Кубанским казакам». Это-де замечательный фильм замечательного режиссера. Но это ложь. Это фильм толкового постановщика фальшивых и лживых советских мюзиклов, который строил свою карьеру на том, что на фоне жутких, нищих и смрадных советских колхозов, где дети не знали, что такое белая булка, по заданию партии и правительства разворачивал сказки. Заметь, не свои, а заказные, партийные. Пырьев — режиссер? Нет, Пырьев — шоумен. Холодный, бездушный, продавший свою лиру кровавому режиму. Апологет лжи. Захаров это знает не хуже меня. Ну что, Марк, билеты посжигали, а через десять лет стало понятно, что надо двигаться в обратном направлении? Для чего? Чтобы правители полюбили?

    — «Колебался вместе с линией партии»?

    — Знаешь, за эту фразу на похоронах моего отца один хороший человек дал по морде другому хорошему человеку. Я-то помню 56-й и 57-й годы, когда возвращались люди из лагерей. Они приезжали и не могли сидеть на диване. Я помню писателя, который сидел у батареи у нас на кухне. Он все время курил и просил спирта, но где его было взять?.. И наша домработница бегала ему за портвейном, потому что коньяка он пить не мог. Отсидел он лет девятнадцать. А потом поехал в Москву и повесился. И я помню, как я ехал в Киев с другим таким же бедолагой, который, чтобы родня на вокзале его узнала, привязал на руку галстук. И полтора часа мы бегали по вокзалу. Встречать его никто не пришел, и он ходил, высоко подняв руку с этим идиотским галстуком. А ждал он не приятелей, а жену и дочь. Но они прийти испугались.
    А теперь мы будем петь слова гимна, под который была искалечена жизнь этих людей. Будем петь, не поставив и не показав народу Шаламова, даже Солженицына. Ты видел западного «Ивана Денисовича»? Не видел… Знаешь, так все старательно сделано… Актер интересный. Но я встал и ушел. Потому что там Иван Денисович идет в медпункт, где врач в белоснежном халате раздает заключенным градусники, и они ставят их себе в рот.
    <...>

    — Расскажи про фильм.

    — Наш герой — землянин на другой планете. В страшной, жестокой средневековой стране. Он всемогущ, как Бог. Но все его могущество мало кому может помочь и мало кого спасти. Он в силах залить всю планету кровью, даже уничтожить ее. Но души людей не в его власти. Он чувствует что-то зловещее в той унылой серости, в которой живет. И это что-то приходит. А он не имеет права убивать. Но берет мечи… Меня когда-то упрекали, что мы никогда не снимаем кино о современности. Так сейчас это для нас — современное кино. Истинная демократия — неслыханно трудное состояние.



    [​IMG]


    — Почему все-таки Румата — Ярмольник?

    — На пробах он лучше всех сказал: «Сердце мое полно жалости, но я не могу этого сделать». И глаза у него были не пустые, что для современного российского артиста — редкость. А уж что получится — посмотрим. И, кроме того, он немного похож на того, из Назарета. Впрочем, я человек неверующий… И не важно, что у Ярмольника репутация шоумена из довольно безвкусной программы. Я вижу, что сейчас ему стало интересно работать.

    — А как после главного героя в «Хрусталеве» чувствует себя во второстепенной роли барона Пампы твой бравый генерал?

    — Это у него-то роль маленькая? Да у него замечательная роль… Но до сих пор не понимаю, как можно было не дать ему «Нику» за «Хрусталева».

    — Будем старые обиды ворошить?

    — Будем. Вот вы в «Новой газете» написали хвалебную рецензию на фильм «Барак». А фильм плохой, вторичный. И вранье. Там приезжает в 54-м году генерал МГБ в барак и с заключенными водку пьет. А режиссер — способный. Так вы его просто дезориентируете!

    — Ты тоже не ангел, но, извини, я не отношения пришел выяснять. Сценарий по «Трудно быть богом», который ты писал с Борисом Стругацким, был запрещен после введения наших танков в Чехословакию. Много позже был немецкий фильм, эдакая научная фантастика в духе жанра. А что потом?

    — Потом мы сели со Светланой Кармалитой опять писать сценарий по «Трудно быть богом». Но пришел Горбачев, и показалось, что все это безумно устарело. Ну какие проблемы? Вот он — реформатор, почти бог. И завтра мы станем жить, как во Франции. И чего намекать, скажем, на Берию, когда можно все прямым текстом? Снимать стало неинтересно. И мы сняли «Хрусталева». Но прошло время, и мы почувствовали возвращение идеи.

    — И фильм будет называться, как у Стругацких?

    — Наверное, нет. Меня еще не раз обругают, что из легкой, романтической, любимой многими книжки мы делаем такое… Знаешь, тут уже две девушки-газетчицы приезжали, написали потом, что Герман снимает уродов… И не удосужились узнать, что все происходит даже не на Земле. У нас старый раб пытается рассказать Румате, что сказал ему «умнейший человек, табачник с Табачной улицы». А Румате не до мнения табачника, хотя тот сказал истину: «После серых всегда приходят черные». Видимо, так и назовем: «Что сказал табачник с табачной улицы».

    — Слушай, не получается ли, что фильм про то, что реформы в России невозможны?

    — Возможны. Только медленные, трудные и через души людей.

    — Если не возражаешь, вернемся к ситуации в российском кино.

    — И у Михаила Швыдкого, и в Союзе кинематографистов во главе с Никитой Михалковым — понятные приоритеты: главное — бизнес. Искусство — после. Я не знаю, может, это хорошо для Америки, еще для каких-то стран. Но не для России. У Булгарина были тиражи в четыре раза больше, чем у Пушкина. Так кто такой Пушкин (с их точки зрения)? Неудачный предприниматель. Представляешь, у нас сегодня продюсер может публично объявить: мол, если бы ко мне пришел Тарковский и я бы знал, что это Тарковский, я бы ему денег не дал!.. Ты думаешь, кто-то возмутился?.. Нет, подумай, он бы не дал денег на съемки Тарковскому или там денег на издание Пушкина. Поздравляю. До такого африканского капитализма в кино мы дожили. И ты думаешь, это деньги его? Или каких-то магнатов? Это деньги государственного телевидения и Госкино, это наши налоговые деньги. Поэтому кино в России сейчас нет. Мы нынче не кинематографическая держава. Старики снимать кино уже не могут. Моему поколению тоже стало трудно, но пока снимаем. А следующее — пропущенное. Они просто не успели научиться. Может быть, сейчас как-то выкарабкаются молодые. Ведь целая эпоха нужна, чтобы вылупился новый Тарковский. Говорят, что в России снимается шестьдесят картин в год. Но это же надо ухитриться — на «кодаке» получить такой отвратительный цвет, а мизансцены построить так по-советски…

    — Тебе не кажется, что единственное, что осталось от советской власти…

    — От советской власти осталось все.

    — Ну дослушай, пожалуйста. Остался дар имитации.

    — Абсолютно с тобой согласен. Читаю: «А теперь Игрек стал магнатом». Как стал? А назначили. Когда у нас в Репино подъезжают к магазину машины за сто тысяч не рублей, и из них выходят люди с такими лицами… Эти люди накормят и обустроят страну? Эти, по которым видно, что в жизни они всего-то и совершили — одну-две удачные спекуляции. Это остров доктора Моро, где из людей выводят чудовищ.

    — Как ты к постмодернизму в кино относишься?

    — Этих не смотрю. Для меня Сокуров — и модернист, и не модернист. Его принято ругать: мол, опять сокуровщина, а он все время из себя что-то больное вытаскивает.

    — Сколько ты уже отснял?

    — Две трети.

    — А табачник твой погибает?

    — Даже не хочу об этом думать. Да и какая разница? Главное, что его так и не выслушали, а ведь, может быть, он гений, может быть, он знал, что делать, этот табачник. Ведь серые еще либеральничают, говорят, что экономика должна быть прозрачная. А черные — это конец.

    — Не боишься, что напророчишь?

    — Конечно, боюсь. Я с этого и начал. За восстановлением сталинского гимна вполне логичен приход тех, кого нынешняя власть совсем не хочет видеть своими наследниками. Если будем заигрывать — обязательно доиграемся. Потому что полуреволюций не бывает.

    Когда погасли софиты
    Через день оказалось, что сцену, которую репетировали на морозе с утра до вечера, все же сняли. Один из двух дублей устроил и Германа, и Кармалиту. Хотя залив замерз, и Герман боялся, что без живой воды на заднем плане потасовка барона Пампы с серыми будет выглядеть так, словно снята в павильоне.
    Если эта сцена попадет в фильм, то на экране она будет идти менее двух минут.
    У меня есть своя версия, почему в ХХ веке Алексей Герман умел снимать лучшее кино (из того, что я видел). Все предельно просто, а потому готов поделиться чужим секретом: очень долго пишется сценарий, очень медленно подбираются актеры, а в большинстве просто лица, из которых воспитываются актеры, очень тщательно изготавливаются костюмы и выстраиваются декорации. Сначала все придумывается. Потом продумывается и репетируется. И только после раздается слово «Мотор!»
    И когда вспыхивают прожектора и факелы, ты забываешь про холод и дамбу и оказываешься в родном средневековье. В том, где жрут, блюют, любят и любятся, в том, где черные всегда приходят после серых.
    Чудо происходит не на пленке, а на съемочной площадке. Пленка бесстрастна и лишь запечатлевает факт чуда.

    P.S.
    Наша газета на протяжении всего производства «Хрусталев, машину!» поддерживала Алексея Германа. И мы рады, что наиболее крупный европейский киножурнал Cahiers du Cinema на трех языках объявил, что эта картина входит в число пятидесяти лучших мировых лент за последние пятьдесят лет".



    [​IMG]


    "Алексей жалуется, что силы кончились, а семилетний марафон с последним съемочным днем не кончается. Теперь надо «собрать» фильм. И это самое трудное.
    Последний кадр — не значит последний перед титрами. Это «хвосты» — два крупных плана того эпизода, где «хозяева ночного города» (проще — бандиты), собравшись на полузатонувшей барже, слушают своего главаря о том, как им придется спасать каких-то книжников и алхимиков и сколько золотых за живую голову каждого отвалит им Румата.
    Как и положено у Германа, декорация отнюдь не бутафорская. В трюме тесно (в массовке заняты полторы дюжины актеров) и затхло, как в норе. Крыс не видел, но мухи здесь жирные.
    Несколько часов репетиции на экране должны стать двадцатисекундным планом. Сидящий спереди человек в кожаном шлеме должен понять, что на него капает вода, и отереть свое очень средневековое лицо, а потом пальцами поймать пролетающую муху. И тут же еще одну. В это время на заднем плане кому-то нахлобучивают на голову остроконечный колпак (как ку-клук-склановский, но тоже из кожи и без прорези для глаз). После такого — в фильме — человека уволакивают и убивают. Но в данном случае это просто «товарищеская» шутка. Бандит сдирает колпак и пытается затеять драку. Но шутнику дает подзатыльник ражий парень. Вот, собственно, и все, что надо снять.
    Что-то не клеится. Герман уходит на свой диванчик (его личная комнатка в глухом коридорчике, следующая дверь за мужским туалетом).
    Вновь репетиция. Светлана вдруг понимает, в чем дело: надо, чтобы бандит, над которым подшутили, не сразу срывал колпак, а на четыре секунды окаменел… И только потом…
    Принято. Так лучше, но что-то все равно не идет. Второй режиссер пытается привлечь внимание изнывающей массовки детскими анекдотами про Брежнева.
    Внимание еще более рассеивается, и лица мертвые. Но каждый раз, как свет гаснет и можно расслабиться, оживают.
    — Дайте ему яблоко, пусть грызет!.. Ну и группа у нас…
    Яблоко дают почему-то другому. Двое или трое из группы это замечают, и я вижу, как каменеют уже их лица. Ой, что сейчас будет…
    Но Герману не до яблока. Он задумал новое, он идет на военную хитрость. По-заговорщически, как мальчишка, он шепчет оператору, чтобы тот не выключал камеру.
    И — о чудо! — глаза у человека в шлеме и впрямь оживают, он совсем не театрально отирает лицо и в довершение ловко ловит и впрямь пролетевшую мимо муху.
    Из-за плеча Германа вижу на мониторе, как камера наезжает на того, кто сейчас будет в колпаке… Но околпаченными оказываются все: на заднем плане через кадр сначала проползает чья-то задница с телекамерой (интеллигентный и юный заморский гость, попросившийся поснимать, как работает Герман), а потом проплывает фигура декоратора. Гениальный кадр запорот.
    Герман срывается на гостя. Тот на чистом русском оправдывается, что команды «Мотор!» не было.
    Кармалита у монитора тоном сестры милосердия убеждает Германа, мол, ничего, настрижем из разных дублей.
    — Ну надо же знать, что многие режиссеры так работают!.. — громко обижается Герман.
    Я бы, наверное, тоже мог так проколоться, но когда-то спросил у Алексея, как он снял Болтнева, когда тот после выздоровления журналиста Ханина, недоубитого бандитом Соловьевым, сидит на стуле нога на ногу и просто смотрит по сторонам («Мой друг Иван Лапшин»). И почему на экране это смотрится как шедевр?
    Тогда Герман и рассказал про эту режиссерскую хитрость: главное вовремя заметить и шепнуть оператору.
    …Впрочем, откуда он мог знать, что муха действительно пролетит?
    Я прокалываюсь на другом. Торчать столбом (который уже час) надоело, а рядом с Германом перед монитором свободный стул.
    — Лешь, можно с тобой посидеть?
    И он тихо так, задушевно, но словно на автомате, бормочет:
    — Да, посиди, посиди, но, знаешь, лучше не надо.
    Пауза. Герман рассказывает кому-то, как полвека назад, заканчивая школу, понял, что самое плохое можно сделать с человеком после смерти:
    — У нас скелет стоял в шкафу. Его по разным кабинетам таскали. А год был 55-й. Может быть, он при жизни марксистом был…
    Ага, интересно, а в виде чего нам покажут скелет коммунара Руматы, который сговаривается с мафией о совместных действиях во время путча черных?..
    Вспоминаю, как по телевизору Герман, получая то ли орден, то ли премию, несколько лет назад говорил Путину, что снимает фильм не политический и вообще о другой планете, но, может, и президент найдет там что-то полезное по своей работе.
    Пока думаю о политике, пропускаю что-то главное, и звучит: «Все, снято!»
    Поздравляю Германа, но он мотает головой: мол, еще один план надо снять, с яблоками, которые покатятся из корзины по спине напуганного Руматой бандита. Яблоки в кадре будут, конечно, зелеными, ведь Герман снимает на ч/б, поэтому красные в кадре стали бы серыми..."


    Андрей Чернов

    Источник.


    [​IMG]

    Кадры из фильма "Трудно быть богом"
     
Статус темы:
Закрыта.

Поделиться этой страницей