1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    Х.Л.Борхес
    «Четыре цикла»


    Историй всего четыре. Одна, самая старая — об укрепленном городе, который штурмуют и обороняют герои. Защитники знают, что город обречен мечу и огню, а сопротивление бесполезно; самый прославленный из завоевателей, Ахилл, знает, что обречен погибнуть, не дожив до победы. Века принесли в сюжет элементы волшебства. Так, стали считать, что Елена, ради которой погибали армии, была прекрасным облаком, виденьем; призраком был и громадный пустотелый конь, укрывший ахейцев. Гомеру доведется пересказать эту легенду не первым; от поэта четырнадцатого века останется строка, пришедшая мне на память: «The borgh brittened and brent to brondes and askes»[а]; Данте Габриэль Россетти, вероятно, представит, что судьба Трои решилась уже в тот миг, когда Парис воспылал страстью к Елене; Йитс предпочтет мгновение, когда Леда сплетается с Богом, принявшим образ лебедя.

    Вторая, связанная с первой, — о возвращении. Об Улиссе, после десяти лет скитаний по грозным морям и остановок на зачарованных островах приплывшем к родной Итаке, и о северных богах, вслед за уничтожением земли видящих, как она, зеленея и лучась, вновь восстает из моря, и находящих в траве шахматные фигуры, которыми сражались накануне.

    Третья история — о поиске. Можно считать ее вариантом предыдущей. Это Ясон, плывущий за золотым руном, и тридцать персидских птиц, пересекающих горы и моря, чтобы увидеть лик своего бога — Симурга, который есть каждая из них и все они разом. В прошлом любое начинание завершалось удачей. Один герой похищал в итоге золотые яблоки, другому в итоге удавалось захватить Грааль. Теперь поиски обречены на провал. Капитан Ахав попадает в кита, но кит его все-таки уничтожает; героев Джеймса и Кафки может ждать только поражение. Мы так бедны отвагой и верой, что видим в счастливом конце лишь грубо сфабрикованное потворство массовым вкусам. Мы не способны верить в рай и еще меньше — в ад.

    Последняя история — о самоубийстве бога. Атис во Фригии калечит и убивает себя; Один жертвует собой Одину, самому себе, девять дней вися на дереве, пригвожденный копьем; Христа распинают римские легионеры.

    Историй всего четыре. И сколько бы времени нам ни осталось, мы будем пересказывать их — в том или ином виде.
    __________
    [а] Эта строка на средневековом английском языке значит приблизительно следующее: «Крепость, павшая и стертая до пламени и пепла». Она — из замечательной аллитерационной поэмы «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь», которая сохраняет первобытную музыку саксонской речи, хотя и создана через несколько веков после завоевания Англии под предводительством Вильяльма Незаконнорожденного.


    Вступление.

    «Магическая сила слов даёт мне возможность беседовать с писателем любой эпохи. Я словно бы оказываюсь лицом к лицу с ним. Я задаю вопросы. Внутренние скрепы слов позволяют мне услышать то, что он бы мне ответил. Если только я не нахожу ответ уже написанным чёрным по белому, что часто случается.
    У этой книги нет иной цели, кроме как завязать беседу с её читателями…»
    Ж.Кокто


    «И Слово стало плотию и обитало с нами…»
    «Дух дышит, где хочет…»
    Евангелие от Иоанна

    Во время написания этого текста я пыталась примирить два положения, в которых одновременно убеждена: 1) литература обогащается изобилием форм, и это богатство необходимо читателю для развития; 2) литература имеет ведущую задачу вывести читателя из иллюзорной обусловленности, остальное – косметика. К концу работы первое положение ненавязчиво встало впереди, зато второе звучит во мне как набат. Примирения не получилось.

    Кое-каким из имён и фрагментам историй, встречающихся ниже, я дала адреса, хотя было даже неловко – все эти имена и истории давно стали достоянием почти всего читающего люда. Выбор примеров из литературы не был скрупулёзным – это воистину взгляд на Творение сквозь щёлку в занавесе.
     
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    1. Истории.

    [​IMG]
    Г.Доре, "Дон Кихот"

    «И то, что прежде нам казалось нами,
    Идёт по кругу…»
    Арс.Тарковский

    «Неужели, сеньор, вам не ясно, что польза, которую принесёт исцеление Дон Кихота, не сравнится с удовольствием, порождаемым его безумием?»
    Сервантес, «Хитроумный идальго Дон Кихот Ломанческий»

    «…во многой мудрости много печали;
    И кто умножает познания, умножает скорбь».
    Книга Екклезиаста

    Когда я в сотый раз делала попытку продолжить историю приветов в искусстве сквозь годы, века и тысячелетия, после жестокой засухи этого лета вылился на землю первый настоящий желанный дождь. И сверкало, и грохотало, и отвесная стена воды стояла перед окном.
    Вот сюжет: истощается, иссыхает герой (земля, человек, образ, идея), жаждет нового наполнения, и после долгого ожидания это свершается. Как часто мы это наблюдаем и переживаем. По мне – вот один из протосюжетов мироздания.
    Это уже, пожалуй, сто первая попытка продолжить говорить о творении, как о перманентном процессе – с участием всей массовки, то есть нас, людей.

    Для меня завидным писательским талантом была способность сочинять сюжеты. Надо признать – изобретать сюжеты и из классиков не каждый умел, хотя и говорил Монтень: «…поэты же нового времени нуждаются в посторонней помощи. Чем у них меньше таланта, тем важнее для них сюжет». Но это была эпоха суждений.
    Яркий персонаж может родиться почти у каждого из марающих бумагу – следуй природе и будь внимателен, и герой будет жить. Сюжет же дорогого стоит…
    Однако всякий внимательный читатель, перекопавший достаточно литературы, приходит к тому, что и при консервативной простоте, и при предельной замысловатости своей мотивов у историй не так уж и много. Персонажей при всей их возможной своеобычности тоже можно узнать сразу, с первых страничек, и даже предугадать их невероятные, по замыслу, поступки – и у них нет видового изобилия. Но говорить я буду о том, что держит на себе всё в книге, о том, что есть костяк литературы – о сюжете.

    С тем, что «Бывает нечто, о чем говорят: смотри, вот это новое; но было уже в веках, бывших прежде нас»[1], не спорят и составляют перечни мифов, ходячих сюжетов и героев всех времён и народов. Сюжеты и герои (вместе с авторами, если они названы по имени) сортируются, и разные исследователи обнаруживают разные структуры – и по сложности, и по направлению. Чем неувереннее исследователь, тем больше разбухают реестры. Временнбя протяжённость сюжета, жизни персонажа, самой литературы как способа хранения знаний завораживает, и каждый элемент рассматривается в этой протяжённости. Состаренный сюжет или герой может остаться неузнанным – и структура разбухает. А бывает, «многомудрствование» заменяется лапидарностью систематизирования. Всё, бишь, о любви писано или о ненависти. «Люди рождаются, живут и умирают».
    Перечень «типичных» сюжетов в мировой литературе становится длинен, если за основную функцию литературы признать описание мира или форму действия. Поскольку формами мир богат необычайно, то антропогонические, космогонические, календарные, этиологические, тотемические и прочие мифы, созданные мировой культурой и питающие современную литературу, а следом за ними – и новые мифы требуют всё более тонкого деления. Если же попытаться извлечь хранимые литературой смыслы, то вычленение сюжетов принципиально изменится.
    Так, Дороти Сэйерс смотрела на литературу, имея великий критерий – Троицу[2]. Кастанеда устами Дона Хуана поведал о двадцати одном «абстрактном ядре» магических историй[3] (на свой страх и риск приложила это к литературе). Борхес был предельно лаконичен, сведя всё написанное человечеством к четырём циклам…

    Борхесовские вторую и третью истории как атомы мифологии оспаривать нет нужды. Одиссей[4], Тильтиль с Митиль[5], Дороти с Тото[6], Венди[7], Редрик Шухарт[8], Кандид[9], Холден Колфилд[10] Ларри Даррелл[11], Алиса[12], Гарри Энгстром[13], Стюард Редмен с Франни[14], Рой Мак-Нэйр[15] и многие прочие шли по своим жёлтым кирпичным дорогам, между своими Сциллами и Харибдами, чтобы вернуться потом новыми, другими из Зоны домой.
    Но как же тема возмездия и воздаяния? Казнь Учёного[16]? Завещание Дона Кихота? Все эти стенания Отелло, смерти Полония[17], и Жюльена Винера[18], и Мышиного Короля[19], расставание с Чёрной курицей[20], гибель Даниловского Альбани[21], скромное ликование Щелкунчика и Фродо, Гермионы и Леонта[22] и многих прочих? Это тоже вторая и третья истории как истории пути и возвращения или первая и четвёртая как истории о плате за всё, мученичестве или божественной неуязвимости? Или все четыре вместе?
    А эти волнующие детали, смехотворные с позиции здравого рассудка и хранящие в себе отзвуки историй, когда боги ещё спускались на землю – герою верят с полуслова, самого бредового; герой остаётся неузнанным или невидимым; героя вдруг узнают и он счастливо соединяется с проклинавшими его прежде. Крошка Цахес[23], Тень[24], Вилфред Саген[25] – сами суть аллегория прелести, настоящие лица которых не замечает почти никто. Карлик Нос[26], Иисус[27], Кент[28], Овод, Ослиная шкура[29] (или Тростниковая Шапка[30], или Принц[31]) – они и многие прочие стояли и проходили перед не узнававшими их обидчиками. Эти детали кое-как вписываются в четвёртый борхесовский мотив: как элементы божественной, волшебной природы героя, как истории развенчивания фальшивых богов (т.е. очищение четвёртого сюжета от самозванцев), как инициация с символической смертью – преображение сначала в чуждый, а потом в родной образ.
    А отношения дитя и родителя, как отдельный непреходящий литературный мотив, заставляющий звучать и звучать в вечности «Что Мне и Тебе, Жено?» и – как самый первый мотив – «…для чего Ты Меня оставил?»…
    Возможно, Борхес сказал читателю не всё, бросив ему, как верной собаке, под стол ещё аппетитную, но уже обглоданную кость. От его четырёх историй веет то ли добротной мистификацией, то ли сознательным уходом от сути этих историй. История мироздания, становящаяся предметом литературы, – это не только Вавилонская башня (или Троя, как у Борхеса), истории Садко (или, по Борхесу, Улисса), Колобка (или Ясона) и Петрушки (Иисуса и Одина). Она величественна, но мы, привычные к сарказму, предпочитаем не смотреть вдаль (чуть не поддалась совершенно ребяческому порыву и едва не написала вместо «Вавилонской башни» «Курочка Ряба» или «Лиса и заяц» – «Яичко упало и разбилось…», «Была у меня избушка лубяная, а у лисы ледяная…»). Ирония эффектна, но драма мира глубока и не сводится к тому, что человек не успевает за свою жизнь максимально освоить этот мир. Скорбь о безучастности богов и созерцание их божественных возможностей – тоже предметы литературы – не сводится к сожалениям о том, что эти возможности и божественное участие можно было бы применить к освоению мира. Есть иной лейтмотив, который пронизывает эти сюжеты.

    Посмотрите: в Библию вписаны самые значительные вечные сюжеты – искушение, великий исход, самопожертвование.
    Я вернусь к тому, как отношусь к приоритетам, расставляемым временем, потом. Сейчас скажу только, что, говоря о вечных сюжетах и Библии, не придаю значения «первичности» того или другого. История человечества уже существует целиком – от начала до конца, а человеческая способность двигаться только линейно и преимущественно затылком вперёд по жёстко заданному вектору – не мерило для всего сущего.
    Обнаруживающиеся «виды» сюжетов имеют более значительные черты, объединяющие их, чем те черты, которые разгоняют их по «подвидам». В них всех присутствует тема, раскрывающаяся в разных ракурсах и в разном масштабе. В рассказах и стихотворениях, часто не вмещающих в себя сюжет в цельном виде, обнаруживается фрагмент или конспект сюжета. И всякий фрагмент приведёт к изначальной истории. Макинтош[32] сыграл в Раскольникова, Раскольников (как и Макбет) сам играл во взбунтовавшегося ангела, который играл в Бога; Эл-Су[33] (как и Изольда, и Леди Макбет) сыграла в Еву; впрочем, Леди Макбет более демонична; Бульба переиграл Авраама; Ларри[34] сыграл князя Мышкина, а Мышкин… Говэн и Симурдэн не вышли из границ своей данности, что придало «Девяносто третьему»[35] налёт древней героики; Роберт Колли – вышел[36], и его крах напоминает о первой, тоже древней истории Борхеса. И вдыхание жизни в статую под рукой Пигмалиона? Добрая доля всех любовных историй – повторение этого сюжета (а вернее сказать – истории о ребре Адама). А библейские сюжеты уже существовали за дюжину веков до Библии…
    Искушение – это предлагаемый выбор с заведомой отменой свободы выбора (пожалуй, тут и Борхесовская первая тема). Самопожертвование – высший выбор (по Борхесу – четвёртый мотив). Великий исход – то, что Борхес превратил в свои третью и вторую истории, – движение к точке выбора и возврат назад обновлённых героев. Вот они, протосюжеты, в самом кристальном виде – как я вижу их сейчас. В конечном итоге всё написанное людьми – о выборе. Литература, как и всё искусство, натаскивает нас на способность выбирать.

    __________
    [1] Книга Екклезиаста
    [2] Д.Сэйерс, «Разум Творца»
    [3] К.Кастанеда, «Сила безмолвия»
    [4] Одиссей - Гомер, «Одиссея»
    [5] Тильтиль с Митиль – М.Метерлинк, «Синяя птица»
    [6] Дороти с Тото – Л.Ф.Баум, «Удивительный Волшебник из Страны Оз»
    [7] Венди – Д.Барри, «Питер Пен и Венди»
    [8] Рэдрик Шухарт – Арк. и Бор.Стругацкие, «Пикник на обочине»
    [9] Кандид – Арк. и Бор.Стругацкие, «Улитка на склоне»
    [10] Холден Колфилд – Д.Сэлинджер, «Над пропастью во ржи»
    [11] Ларри Даррелл – С.Моэм, «Острие бритвы»
    [12] Алиса – Л.Кэрролл, «Приключения Алисы в Стране чудес»
    [13] Гарри Энгстром – Д.Апдайк, «Кролик, беги»
    [14] Стюард Редмен с Франни – С.Кинг, «Исход»
    [15] Рой Мак-Нэйр – Д.Олдридж, «Охотник»
    [16] Учёный – Г.Х.Андерсен, «Тень»
    [17] Полоний – У.Шекспир, «Гамлет, принц Датский»
    [18] Жюльен Винер – П.Ж.Реми, «Бессмертный город»
    [19] Мышиный король – Т.А.Гофман, «Щелкунчик и Мышиный Король»
    [20] Чёрная курица – А.Погорельский, «Чёрная курица или Подземные жители»
    [21] Альбани – В.Орлов, «Альтист Данилов»
    [22] Гермиона и Леонт - У.Шекспир, «Зимняя сказка»
    [23] Крошка Цахес – Т.А.Гофман, «Маленький Цахес по прозванию Циннобер»
    [24] Тень – Г.Х.Андерсен, «Тень»
    [25] Вилфред Саген – Ю.Борген, «Маленький лорд», «Тёмные источники», «Теперь ему не уйти»
    [26] Карлик Нос – Т.А.Гофман, «Карлик Нос»
    [27] Евангелие от Иоанна, Гл.8, ст.59; Гл.10, ст.39. Автор «Евангелия от Иоанна» визуал, и тема въдения (и не-въдения) пронизывает книгу от начала до конца, поэтому ссылки на определённые её места давать трудно; то, что Иисус мог «отводить глаза» противникам, очевидно.
    [28 Кент – У.Шекспир, «Король Лир»
    [29] Ослиная шкура – Ш.Перро, «Ослиная шкура»
    [30] Тростниковая Шапка – «Тростниковая Шапка», английская народная сказка
    [31] Принц – Г.Х.Андерсен, «Свинопас»
    [32] Макинтош – С.Моэм, «Макинтош»
    [33] Эл-Су – Д.Лондон, «Шутка Порпортука»
    [34] Ларри – С.Моэм, «Острие бритвы»
    [35] В.Гюго, «Девяносто третий год»
    [36] Роберт Колли – У.Голдинг, «Ритуалы плавания»
     
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    2. Истории-2.

    [​IMG]
    Г.А.В.Траугот. М.Метерлинк, "Синяя птица"

    «Когда Фалес утверждает, что человеку очень трудно познать себя, он тем самым учит его тому, что познание всякой другой вещи для человека невозможно».
    М.Монтень

    «Предтеч не бывает в природе, бывают только отстающие».
    Ж.Кокто

    «Время молчать и время говорить».
    Книга Екклезиаста

    Продолжение темы творческих заимствований, начатой в «Как мы “переглядываемся через головы густой толпы”», представлялось мне вначале ещё одной подборкой, но уже на литературном материале, заимствований и авторских переработок более ранних идей. Однако творческое переосмысление одним автором литературного образа, сюжета, письменно оформленной идеи другого автора оказалось и не подъёмным в данный момент (обложиться сотней-другой самых интересных из прочитанных книг, быстро перечитать их по диагонали, чтобы собрать цитаты для создания интересных смысловых цепочек, я предполагаю в другое, более спокойное время) и менее интересным, чем изучение в некотором смысле противоположного аспекта литературного творчества: проникновение в литературный труд Духа.
    «…когда я что-нибудь знаю, я не испытываю потребности поделиться своими знаниями. Мне более или менее всё равно, согласны ли со мной другие. Разумеется, я считаю, что я прав – иначе я бы не думал так, как думаю, – а они не правы, но их неправота меня мало трогает. Не волнуюсь я и тогда, когда моё суждение идёт вразрез с суждением большинства. Я до некоторой степени доверяю своему инстинкту»[1], – писатель, сказавший о себе, что он «больше не верил в Бога, но в глубине души всё ещё верил в чёрта»[2], – Сомерсет Моэм – назвал то, что я рассматриваю, в силу своей профессии и своего философского темперамента, «инстинктом». «Кроме тех случаев, когда мне доводилось быть посредником неизвестной силы, которой я неловко помогал обрести некую форму, – я не умею ни читать, ни писать, ни даже думать. Эта пустота доводит до ужаса. Я её заполняю, как могу, – как поют в ночи»[3]. Это сказал Жан Кокто, и я склонна доверять ему, потому что знаю по собственному опыту, что самые верные слова и линии рождаются, когда я не уповаю на ремесло, а препоручаю себя силам выше себя. А вот что сказал монах-писатель, Томас Мёртон: «Самое старое – это самое новое. Нет ничего более древнего, чем весть. <…> Ново то, что было всегда. Не «повторялось снова и снова», а именно было, рождалось в бытие. Оно идёт вглубь, к началам начал. Собственно, это и есть начало, разговаривающее с нами»[4].
    Акт следования бессмертным сюжетам – творчески не менее богатый и вдохновляющий, чем привычные для писательской братии упражнения в ремесле. Несмотря на периодические бунты против проникновения высшего начала в свой труд тех, через кого этот акт проявляется, – литераторов – очевидно, что в этой вечной части и хранится душа литературы.

    «Приветы» из века в век от писателя к писателю обрастают подробностями, хотя стержневой сюжет, как более значительная, чем любые подробности, часть литературной истории, продолжает читаться. Борхес в «Четырёх циклах» писал: «Гомеру доведется пересказать эту легенду не первым; от поэта четырнадцатого века останется строка, пришедшая мне на память:
    «The borgh brittened and brent to brondes and askes»№. Данте Габриэль Россетти, вероятно, представит, что судьба Трои решилась уже в тот миг, когда Парис воспылал страстью к Елене; Йитс предпочтет мгновение, когда Леда сплетается с Богом, принявшим образ лебедя».

    Мерило Сэйерс – несколько иного направления, чем нужные нам критерии деления сюжетов. Оно прилагается к человеческому творению, и все три вектора – разумность и идейность как отец, деятельная часть как сын и красота реализации как дух – обнаруживаются в творчестве и в самом человеке-творце. Сэйерс писала: «Несовершенство земных творцов можно отчасти объяснить тем, что у того или иного из них перекосилась троица. Как и в Троице, лица в ней должны быть единосущными. Но это редко бывает, обычно она перекошена, иногда – до полного безобразия». Не буду подробно описывать её позицию в отношении творчества, эта позиция имеет отношение более к способу выражения, чем к предмету моего интереса - глубинным смыслам.
    «Бывает и так, что у слабых писателей одна строка или фраза вдруг становится в фокус и поражает точностью, словно в стереоскопе. Мне кажется, это значит, что, пусть ненадолго, троица стала равносторонней»[5]. Этому вторит Кокто: «”Стихотворение-явление”… нетленно. Никакая литературная мода не может лишить его ни объёма, ни сияния. <…> Бывает, что всего одна строка свидетельствует об этом феномене и посвящает в ранг явления всё стихотворение, частью которого является»[6].
    Сэйерс искала в искусстве гармонию трёх начал. Я же вот в этой работе сама демонстрирую перекосы то в одну, то в другую сторону. Однако я посоветовала бы присмотреться к её методу. У иной книги эти векторы явственны, у другой так малы, что этот треугольник становится почти точкой. Так, на мой взгляд, обнаруживается, витал ли рядом Дух, «глаголавший пророки». А трёх качеств мне для анализа историй мало.

    Кастанеда резонировал на иные проявления вечности в реальности – на знаки («проявления духа»), мгновения ясности («толчок духа»), освящённое свыше вовлечение человека в процесс изменения («уловки духа»), кристаллизации задач («намерение») и так далее. «Отец» по Сэйерс тут – незначительная фигура, а «дух» и «сын» проявляются именно так, как рассказывала Дороти Сэйерс. Дон Хуан истреблял в Карлосе рациональность, и книги самого Кастанеды представляют из себя тот случай перекоса, который писательница так характеризовала: «Если нет отца, то есть замысла, выйдет что-то бессвязное, не будет того единства действия, о котором говорил Аристотель, или. что еще хуже, будет натужное, маниакальное единство темы. Нельзя сказать, что рыхлость или сбивчивость свидетельствует об отсутствии отца, форма - царство сына, и в некоторых жанрах (например в плутовском романе) идею надо воплощать именно так. Но если автор начал одно, а кончил другое, если он сам себе противоречит; если он, как бывает часто, завораживает, пока читаешь, и не оставляет ничего в памяти, - с идеей, с отцом что-то случилось. Некоторые кичатся тем. что не планируют заранее. <…> Энергия уходит неведомо куда, замыслом и не пахнет. <…> Творчество его - река, убегающая в песок».
    Книга как свидетельство и плод проявления духа – сложный предмет. Равносторонней троицы в ней может не быть совсем.

    То, что я вижу как запросы свыше к человеку с помощью слова, не имеет практического смысла. В самом деле, с помощью выстроенной мной системы информация собирается в странные разделы, она скорее годится для отвлечённого размышления, чем для какого-либо строгого исследования.
    Для меня главные измерения сюжета – то, перемещается ли герой в пространстве или действие происходит в одном месте; каковы пределы выбора; кто ещё захвачен сюжетом, выбором героя. Вообще-то у меня их получилось двенадцать (простите старого астролога, да и не нарочно…).
    Рассказывать о каждом из этих видов сюжетов не буду – вам это будет скучно и без пользы. Любой из читателей может вычленить эти двенадцать типов и приложить к каждому из них как визитку библейские, греческие или индийские источники.
    Скажу только вот что. Перемещение героев или единство времени и места не влияет на динамику сюжета, скорее – это упование на помощь при выборе или отсутствие такого упования. Особенности и количество персонажей – это глубина и масштаб задачи. Возможность или отсутствие выбора определяют степень фатальности сюжета и героя. Эсхатологические мифы, например, – все из фатальных сюжетов, остальные рассыпаются по разным категориям. В зависимости от итога выбора сюжет только может обрести знак «плюса» или «минуса», но остаётся в пределах своей категории. При выделении как основного критерия единство времени и места и его отсутствие все сюжеты распадаются на две части – на истории о моменте и последствиях выбора (скорее – мгновенного) или ещё и о подготовке к выбору (уже не мгновенного, с долгими размышлениями). А если поставить впереди единство времени и места и предел выбора – это уже близко к Борхесу (герой не перемещается, нет выбора – «Троя»; герой перемещается, нет выбора – «Итака»; герой перемещается, есть выбор – «Ясон»; герой не перемещается, есть выбор – «Один»).
    Несмотря на то, что книги мы читаем уже несколько тысячелетий, мудрости в человечестве от этого не прибавилось, и итог, заключающий в себе осознание того, что природа непостижима, – вполне достойный для любого мыслителя. Но кусочки мозаики, которые попадают к нам в руки, попадают чаще вовремя, чем слишком рано, и на каждом таком кусочке – важный фрагмент, и не нужно отбрасывать его.

    Эта глава не задумывалась мной заранее. Она была вписана сюда уже в конце работы, потому что оказалось, что именно её тут не хватает. Литературные «приветы» в отличие от «приветов» визуальных более «осумкованы» и готовы к «сортировке». Когда я начинала писать о них, я не предполагала, что настолько увязну в этой теме. Надеюсь, кому-нибудь, кроме меня, это тоже покажется интересным.

    __________
    [1] С.Моэм, «Подводя итоги»
    [2] там же
    [3] Ж.Кокто, «Беседы о кинематографе»
    [4] Т.Мёртон, «Семена созерцания»
    [5] Д.Сэйерс, «Разум Творца»
    [6] Ж.Кокто, «Апполинер»
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    3. Писатели.

    [​IMG]
    М.К.Эшер

    «Мудрые люди, что средь нас живут,
    С тех пор, как Энки всему название дал,
    Столь искусной работы, как дело писца, что я избрал,
    Не могут назвать!»
    «Труд писцов, собратьев моих…», шумерская табличка

    «…Я отдал шпилю своё тело. Что же его держит, Роджер? Гвоздь? Я? Или она, или ты? Или бедняга Пэнголл, который лежит, скорчившись, под опорами и меж рёбер у него проросла веточка омелы?»
    У.Голдинг, «Шпиль»

    «Бога никто выдумать не может».
    Антоний Сурожский

    Более тридцати лет назад любимые мной сказки обнаружили в себе новый для меня информационный пласт, но тогда этот уровень остался для меня в сфере тех же сочинительства и фантастики, к которым я относила тогда сказки[1].
    Четверть века назад мне хватало изображения вечной природной мистерии как поэтики народного эпоса[2] (и литературы целиком). Все более-менее глубокие книги, казалось, состояли из многообразных рассказов о весне и осени, о дне и ночи, о природных стихиях, о рождении, расцвете, старении, умирании и возрождении.
    Десять лет назад мне начали открываться зашифрованные в историях общие законы мироздания.
    И ещё пару лет назад я бы знала, как трактовать любой сюжет. Все персонажи, как капли ртути, неминуемо сбегались в цельный образ, и Герда с Каем[3] Иван с Кащеем, Хельга с Фараоном[4], Ральф с Джеком[5], Джослин с Роджером[6], Лир с Корделией[7] сходились, чтобы стать одним, и читать об этом из раза в раз было совсем не скучно.
    Но к нынешнему моменту я пришла со знанием только того, что передо мной загадка.
    Быть может, действительно, истории, рассказанные человеком – это истории, рассказанные человеку. Скорее всего, это так. То, во что автор не позволит войти Духу, мертворождённо, а не оригинально. Человеческого авторства, каким бы нам хотелось его знать, не существует.
    Не могу не сказать о вечно наболевшем. Как визионерская гордость является знаком недостоверности свидетельства, так и авторская гордость сразу же настораживает грамотного художника: что, спрашивает он себя, не так, если в момент творения просыпается человеческая ревность? И он обычно находит, что «не так». Между прочим, это – ещё одно из подтверждений природы вдохновения и его плодов. Их природа выше человеческого опыта.
    Когда в литературном ремесле довлеют «лирика» и «идея», отодвигая «эпос» в сторону или совсем его заглушая, результат такого творения дробит собственное ядро, не обогащая его качественно. «Эгрегорность» и «бесноватость» начинают соревноваться с Духом. Это печальное свойство человеческого творения необходимо знать и не обманываться относительно него. Лирика, разумеется, имеет право быть, как и героический эпос. А речёвки и агитки даже не спрашивают нас о праве на своё существование.
    Я не ставлю задачу развенчать все усилия литераторов в помощи литературе жить и цвести. Но очевидно то, что героика и родство с богами по законам эволюции всего искусства, живущего на земле, перерождаются в лирику и в корни в почве – как бы талантливы ни были усилия литераторов. А что поделать? Люди уже не те, что в эпоху готики, и уж тем более – архаики, иначе теперь сакральные сюжеты усваиваться не будут. Внимание в искусстве направлялось всё более на человека, пока он формально не оказался главным персонажем искусства. То, что по определению было прежде предметом низких жанров, поднималось, вытесняя высокие темы. Характерное и частное превозмогало эпические сюжеты, искусство перестало быть лишь зрелищной частью культового служения, но это «освобождение» несло и несёт в себе угрозу. Наверное, очень многие зрители и читатели (и среди духовно практикующих, и среди священнослужителей тоже) ныне не видят существующей связи между предметным искусством и созерцанием. Стоит склониться перед бумагомарателями, которые ещё продолжают толкать и заставляют дышать этого исполина – литературу, пока она не выродилась в виртуального пигмея.

    Я говорила раньше о том, что всякий раз, «передавая привет», художник привносит в старую тему новое (если не привносит – он в этот момент не художник). А теперь я заговорила о необходимости полной открытости для того, чего многие художники опасаются, как старья, мешающего свободе творения. А ведь это совместимо. Участие в литературном труде, как в мифотворении, не исключает совершенствование литературной формы. Очевидно, что патетичность или интимность изложения – эпичность или лиричность – украшают, но не объемлют содержание.
    Случается (и с отдельным художником, и с группой их, а иногда – и с большой частью литературы), что все стройные системы начинают давить и стеснять свободу творчества, и наступает период бесшабашного сочинительства и ломки литературных законов.
    «– Обычный изъян идеологической драмы, – сказал он, – это её элементарность. В том смысле, что действующие лица в ней – социальные типы, а не индивидуумы, и если они стараются выглядеть и разговаривать, как индивидуумы, это – скверное искусство. Понимаешь, что я хочу сказать?
    – Прекрасно понимаю.
    – Люди без подлинных людских интересов.
    – Очень верно. Я….
    – Вот я и выбросил людей. Напрочь.
    – Надо понимать – что-то вроде старинного балета?.
    – Оно самое, – с большим удовольствием подтвердил Роджер».
    Это они о пьесе, где «все действующие лица – детали автомобиля»[8].
    Страдали от присутствия в своих писательских опытах жанровой безвкусицы и Стругацкие, не умевшие органично соединять то, что им во что бы то ни стало хотелось бросить в один кипящий котёл. Социальная сатира, фантастика и психологизм, расслаиваясь в «Улитке на склоне», «Жуке в муравейнике», «Понедельнике…», «Тройке»[9], никак не давали мне вживаться в их книги «по Станиславскому», каждой клеточкой своего существа. Вспомнила я о них потому, что в «Улитке…» есть грубо вставленный фрагмент с подобным обшученному Ивлином Во «старинному балету» Роджера.
    «– Я думаю, это у тебя сны, – произнес где-то наверху добродушный бас. – Я по себе знаю, от снов иногда бывает очень неприятный осадок. Иногда даже наступает словно бы паралич. Невозможно двигаться, невозможно работать, а потом все проходит. Надо бы тебе поработать. Почему бы тебе не поработать? И все осадки растворятся в удовольствии.
    – Ах, да не могу я работать, – возразил капризный тонкий голос. – Мне все надоело. Всегда одно и тоже: железо, пластмасса, бетон, люди. Я сыта этим по горло. Для меня в этом не осталось никакого удовольствия. Мир так прекрасен и так разнообразен, а я сижу на одном месте и умираю от скуки!
    – Взяла бы да переменила место, – проскрипел издали какой-то сварливый старик.
    – Легко сказать – переменить место! Вот я сейчас не на месте, и все равно мне тоскливо. А как трудно было уйти!
    – Ну, хорошо, – сказал рассудительный бас. – А что тебе хочется? Это даже как-то непостижимо. Чего может хотеться, если не хочется работать?
    – Ах, как вы не понимаете? Я хочу жить полной жизнью. Я хочу увидеть новые места, получить новые впечатления, ведь здесь все одно и то же...
    – Отставить! – рявкнул оловянный голос. – Болтовня! Одно и то же – это хорошо. Постоянный прицел. Ясно? Повторите!
    – Ах, да ну вас с вашими командами...
    Разговаривали, несомненно, машины, Перец не видел их и никак не мог их себе представить, но ему чудилось, будто он притаился под прилавком игрушечного магазина и слушает, как беседуют игрушки, знакомые с детства, только огромные и поэтому страшные».
    Это скетч. Это интеллектуальное упражнение. И это маленький пример демонстрации ремесла, то, что Дороти Сэйерс отправила в литературную ересь второго порядка, когда «Дух... дарует мнимую Пятидесятницу, потрясая чувства, по не воскрешая душу. Сюда же отнесем эвфуистов, чистых острословов, фокусников, жонглеров, мастеров изысканности и тех. кто... облачает общие места в роскошные одежды, - словом, тех, чья манера выродилась в манерность. Здесь и поэты, поражающие взор шрифтами или эпитетами. <...> Как тонко, думаем мы, как умно, как занятно! Да и познавательно, словно кроссворд, если б мы решились взять атлас. Можно посоревноваться, кто знает больше рек, хорошее упражнение для школьника. Но что же станет с настроением, которое должна бы вызывать Лета?» Если странным образом вечные сюжеты не обнаруживаются в этих сумасшедших творениях, Борхес, думаю, затруднился бы в определении цикла, к которому принадлежат эти словесные игрушки, с которыми «читатель упивается поисками загадок, словно свинья, вынюхивающая трюфели»[10]. Притча и всё, что намекает на что-то бульшее, скрытое внутри, скроены иначе. Бунт мастера против старомодного вдохновения для меня подтверждает мой основной тезис о необходимости отдаваться Духу, как источнику вдохновения свыше.
    Что интересно – эксперименты с формой при замахе на предельную многогранность очень часто оказываются ограничены в своём содержании тем, от чего в своём эксперименте пытался бежать Роджер, герой Ивлина Во. В экспериментальных творениях часто «действующие лица… социальные типы, а не индивидуумы» – как, к примеру, у Франсуа Рабле, у раннего И.Крылова, у Салтыкова-Щедрина или у Л.Петрушевской («Салтыкова-Щедрина» зрелого социализма формата дамской сумки), у Джойса и Оруэлла...

    «Художник – опасная профессия. Собственно, как и всё искусство», – сказали мне недавно. Да, искусство опасно, оно и названием своим напоминает о родстве с собой искушения. Но оно, как грязная гадалка, которой отдали карты Таро, чтобы сохранить это знание в веках, владеет тем, что без него превращается в информацию без особой составляющей, особого средства. Пусть это средство – ласковая воркотня гадалки, сахарная оболочка горького лекарства, однако средство это – проверенное веками. Без него скрытым смыслам к человеку почти не пробиться. Хорошая литература эти смыслы хранит и переносит далее, несмотря на явную девальвацию образов из века в век. «Кто опускает руки, у того протекает крыша»[11], потому притчи переписываются и переосмысливаются в меру оптимизма писателя. Ведь жизнерадостность заключается в способности не брать от мира всё, что возможно, а творить на земле, сознавая тленность сделанного и непостижимость движущей силы творения. Благодаря жизнерадостности и трудолюбию «писцов» человек может дышать Духом и в миру, и драма мира с участием каждого из отзывчивых читателей получает маленькую толику своего разрешения.
    В том и заключается сверхобычность природы вечного сюжета – она настолько пластична, что способна переносить любые обмеры и лепку под самого себя всяким думающим писателем – и внимательным читателем. И все модели имеет право быть. Увы, мы вынуждены повторяться, и с каждым повторением – повторением какого угодно мотива, в звучании ли, в изображении ли – терять толику величия. Пафос не заменяет величия и почти не эффективен, зато гротеск или фиглярство утешают нас. Но Петрушку убивают, он воскресает, а встречают его, хотя древний смысл хранится в этой мистерии, распутная Коломбина и беспощадный Арлекин, а не апостолы…

    __________
    [1] В.Пропп, «Морфология сказки»
    [2] А.Н.Афанасьев, «Древо жизни»
    [3] Кай с Гердой – Г.Х.Андерсен, «Снежная королева»
    [5] Хельга с Фараоном – Г.Х.Андерсен, «Дочь Болотного царя»
    [6] Ральф с Джеком – У.Голдинг, «Повелитель мух»
    [7] Джослин с Роджером – У.Голдинг, «Шпиль»
    [8] И.Во, «Работа прервана»
    [9] Арк. и Б.Стругацкие, «Понедельник начинается в субботу или Суета вокруг дивана», «Сказка о тройке»
    [10] Д.Сэйерс, «Разум Творца»
    [11] Книга Екклезиаста
     
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    4. Читатели.

    [​IMG]
    Я.Йорданс, "Сатир в гостях у крестьянина"

    «В р е м я
    …А кто спешит к делам и ценит свой досуг,
    Покиньте этот зал – советую как друг».
    У.Шекспир

    «И тогда лей слезы, когда невиданные армии неба
    Подражают видениям заключенного, но при этом
    Все же держи стрелы своих глаз неподвижными
    И разложи побольше костров…»
    Т.Мёртон

    «…ибо слово пробуждает снисхождение».
    «Сказка потерпевшего караблекрушение», древнеегипетский папирус

    Благодарный читатель – не последний элемент в литературе, не правда ли? Не буду касаться силы информации, заключённой в каменной табличке, в свитке, в книге. Пока хоть один глаз не взглянет на знаки в них, они бессильны; книги живы, когда их читают.
    Есть беспроигрышные писательские приёмы, с помощью которых искусство обретает свойства искушения. Читатель под воздействием этих приёмов может сопереживать так, как этого хочет писатель. Но человек – не ведумый даже при самом талантливом тексте, выбор (здесь – выбор отношения к сюжету и персонажам) всегда остаётся за читателем.
    «Не надо мне любви, не надо денег, не надо славы – дайте мне только истину», – ах, Торо, знал бы он, что по сию пору это не стало истиной на каждый день. И с книгами так же – не всем нужны вечные истории.

    Есть ещё один аспект участия читателя в жизни книги, очень драматичный, если проникнуться им. Как бы ни сопротивлялся читатель, для которого литература – не предмет потребления, а родная сфера существования, в которой он дышит, растёт и меняется, он придёт к тому, что хорошая литература – это подготовка в безмолвию.
    Может казаться парадоксальным, что лучшие книги не только вдохновляют на слова, но и вызывают желание помолчать, и с каждой новой хорошей книгой сфера того, что стоит молчания, увеличивается. Человек открывает внутреннюю вселенную. Кто населяет и что наполняет её или она совсем безубразна – об этом знает только он сам, да и то не всегда.
    Не осмелюсь сказать о себе, что я настоящая христианка. Однако сознание того, что история человечества – это маленькая история, рассказываемая Богом извечно, без протяжённости во времени; что мы переживаем множество перипетий, пока живы, как одну вечную вневременную мистерию последнего преломления хлеба и распятия; что все книги написаны прежде, чем человек возьмёт первый оттиск в руки; что время – это лишь экссудат, излившийся между Духом и материей после сделанного человеком выбора в пользу материи («Мы говорим друг другу, который час, словно без этого время остановится. Что ж, не исключено!..» – от иронии Мёртона по поводу человеческой суеты сама собой появляется улыбка; «…сколько бы времени нам ни осталось…» – и Борхес, кстати, тоже иногда досадовал на время); что мы зависли вне настоящего Бытия между вечностью и бездной – до момента окончательного выбора; что искусство как эхо Духа на земле имеет великую задачу, во мне есть. Хотя моя трактовка того, что является стержнем всех историй, пересказанных или самоуверенно «сочинённых» людьми – тоже своего рода «лирика». Чистоты восприятия не хватает.

    Литература – всякая, хорошая и плохая, серьёзная и не очень, элитарная и бульварная, – и родилась из мифа, и теперь вся в нём, она ему природно своя. Её вечные сюжеты – всё те же сказания, притчи.
    Что значат вечность мифа и верность древним сюжетам? Отсутствие линейности времени – и малозначительность самого времени как категории. Вечность сюжетов и героев подтверждает многозначительность поиска истины для попавшего в просак времени человека. Ведь были отправлены сюда же и эти сюжеты, которые человек способен распознать и принять.
    Примета того, что книжная история хранит в себе послание – её многоплановость и неоднозначность. Это свойство мифа (в литературном понимании термина) переходит в нынешнюю литературу без трудностей.
    Если над одной и той же страницей один читатель говорит себе – вот, я тоже могу выразить свой гнев, если даже Иисус мог, другой читатель хмурит чело, вспоминая историю Израильской церкви, третий – размышляет о предметном творении, а четвёртый вообще ищет поддержку в притче о проклятии смоковницы[1] в момент принятия самого значительного решения в своей жизни, как можно написанное на бумаге воспринимать только литературою? Это, кстати, видимо, – первая история по Борхесу. Если один читатель скорбит о страшно погибших героях, другой сопереживает побеждающему интеллекту, а третий обнаруживает и в эпизоде с людоедством любопытную аллегорию[2] (первая история?..); если в историях Джона Марчера и Вертера с разными прицелами на разные высоты обнаруживаются одни и те же гибельные пропасти[3], а в историях Сапо и Мэтти сквозь дымную тьму брезжит один свет[4]; если сцена забвения Алисы в лесу вдруг вырывает читателя из атмосферы умственного развлечения и отправляет прямо в зыбкий тревожащий мир непознаваемого[5] (опять четвёртая история?) – ясно, что книги перевалили через рубеж, превращающий их из чтива в послания.

    Говорят, притчи не нуждаются в толковании. Наверное, потому, что не замена одних слов и образов на другие, более злободневные, позволяют настоящей истории проникнуть под корку сознания человека. Она находит дорогу без дополнительных слов – удивив и заставив бескорыстно посвятить ей время, открыться ей, соединившей в себе древний заряд и близкую читателю литературную форму. И, как ни странно, литературная форма этого божественного подарка – не подсказка для человека, каких радостей надо ждать после выбора. Они могут принять совсем иную форму. Наверное, это действительно так. А может быть, и совершенно иначе – так, что ни словом сказать, ни пером описать.

    __________
    [1] Евангелие от Марка, гл.11, ст.12-26
    [2] У.Голдинг, «Наследники»
    [3] Джон Марчер – Г.Джеймс, «Зверь в чаще», Вертер – Гёте, «Страдания юного Вертера»,
    [4] Сапо – С.Беккет, «Мэлон умирает», Мэтти – У.Голдинг, «Зримая тьма»
    [5] Л.Кэрролл, «Алиса в Зазеркалье»
     
    Последнее редактирование: 18 апр 2015
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    Заключение.

    «Я проделал долгий кружной путь, чтобы прийти к тому, что всем уже было известно».
    С.Моэм

    «Когда в душе безмятежного ученика
    Нет больше образцов для подражания,
    Нищета имеет успех»
    Т.Мёртон

    «Что за святыня, взаправду, в моём зонтике?»
    Н.Лесков

    Не смогу обойтись, сочиняя и разглагольствуя, без высоких нот. Прошу ещё минуту терпения.
    «Я не претендую на оригинальность мыслей или хотя бы слов, в которые эти мысли облечены. Я – как бродяга, напяливший на себя штаны, подаренные сердобольной фермершей, пиджак с огородного пугала, два непарных башмака из мусорной кучи и шляпу, подобранную на дороге. Всё это – с бору по сосенке, но бродяге удобно…»[1] Вот правда о литературном творчестве. «Мы обладаем Богом лишь тогда, когда он заполняет наши внутренние силы Своим светом, согревает нас Своим неотмирным огнём. <…> Общение Трёх Лиц – это совершенное созерцание. Назначение же человека и его радость – это участие в Их Жизни»[2]. И это тоже можно приложить к земному творчеству, как вступлении к созерцанию.
    Литература, если удаётся не только следовать, рассматривая её, от вешки к вешке в виде разных приёмов и деталей (которые, повторюсь, по сути совершенно вторичны, даже выпирая перед тонким смыслом и будучи чрезвычайно талантливыми), оказывается интересным примером того, как между Духом и материей, кроме прорвавшегося эха хаоса – времени – существует и постоянно обновляется «искусственная» прослойка, творимая человеком, как атомом истинного Творца – искусство.

    Напоследок приведу мысль ещё одного из любимых писателей – Генри Торо: «Накапливая имущество для себя и для потомков, основывая семью или государство и даже стремясь к славе, мы остаёмся смертными, но обращаясь к истине, мы становимся бессмертными и можем не страшиться перемен и случайностей. Философ Древнего Египта или Индии приподнял некогда уголок завесы, скрывавшей статую божества; эта завеса колышется и осталась приподнятой, и моему взору является то же чудо, что видел он, ибо я жил в нём, когда он дерзнул, а он сейчас живёт во мне и вновь созерцает то же дивное видение. Пыль веков не осела на этой завесе, время не отделило нас от того божественного откровения. Время подлинных свершений не относится ни к прошлому, ни к настоящему, ни к будущему»[3].
    Письменное слово – инструмент (как и всё искусство) для открытия мира, принять который нынешнему человеку без переработанного опыта и абстрактных элементов невозможно, и для тренировки способности в этом мире существовать, тренировки писательских и читательских «инстинкта», «интуиции», «вдохновения», «спонтанности», как осмеливались называть это писатели, того, что я назвала теперь способностью к выбору (а можно было бы и настоящим смирением назвать, и это не парадокс). Я категорична, но оспорить это трудно. Для того, чтобы спорить со мной, опять же пришлось бы погрузиться в стихию искусств, хотя бы в виде этой небольшой неловкой статьи и ответа на неё, и всякое незамутнённое искусством сознание окажется уже замутнённым.

    Возможно, написанное мной, как результат труда, совершенно неудовлетворительно. Но самая маленькая из задач, которые я ставила перед собой, выполнена: я писала для тех, кто это прочитал. Привет вам.


    [​IMG]
    Г.Калиновский. Льюис Кэрролл, "Приключения Алисы в Стране Чудес"

    __________
    [1] С.Моэм, «Подводя итоги»
    [2] Т.Мёртон, «Семена созерцания»
    [3] Г.Д.Торо, «Уолден, или Жизнь в лесу»
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    Сайт этого форума подобен коту Шрёдингера - он и есть, и умер одновременно.
    Его история вмещается в пару строк: создан весной 2010г., когда ещё работал старый форум (мы успели сделать два тематических выпуска); с переездом в 2011 г. на новый форум оказался второстепенным проектом (кнопка перехода на него, без движения лежащего в сети, появилась на форуме только два с лишним года спустя, в начале 2014г.); через месяц после появления кнопки сайт вообще исчез из доступа.

    После этого исчезновения прошёл год с лишним. Теперь исчезла и кнопка, которая вела в никуда. Редколлегия сайта ничего не решает и не может дать объяснения этому, так как сама не получает от веб-мастера ответов на свои вопросы, вселяющих надежду.
    В архиве редколлегии хранятся черновики того, что было размещено на сайте. Я переношу сюда из Архива три такие ветки с черновиками моих статей. Это память об интересной совместной работе, сделанной когда-то Ондатром и plot'ом - и вашей покорной слугой.

    Вторая ветка.

    Последний черновик.
     

Поделиться этой страницей