Буквари

Тема в разделе "Человеческий опыт", создана пользователем Мила, 1 апр 2017.

  1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.967
    Симпатии:
    2.648
    "Великая детская литература останется вечно. Помню, как я пробивалась в двенадцать лет в Ленинскую библиотеку, искала, где находится детское отделение, потому что мои взрослые всю жизнь вздыхали о "Маленьком лорде Фаунтлерое". Пробилась, села, прочла. Ушла восвояси. Тоска осталась. И вот однажды я шла к незнакомой киноартистке Руслановой, которая жила тогда в переулке на Арбате, потому что у нее остановилась моя родная и любимая Кира Муратова. И надо было что-то купить в подарок. Шла я по милому старому Арбату, падал редкий снежок, горели огоньки. Как-то она меня встретит? Нрав-то изменчивый. Кто она и кто я. По дороге был букинистический, две витрины светились, показывая золотящиеся полки со старыми корешками, как в каком-то диккенсоновском романе, и я ринулась в это тепло и там застряла. И спросила, как спрашивала везде - "А маленький лорд Фаунтлерой?..." И мне его дали. И я его прижала к себе. И, конечно, я купила Кире что-то другое в подарок. И правильно сделала. Встретили меня эти две красавицы как полагается. Рассеянно. Были заняты. Чаю не дали. Да и я хороша оказалась, чувствовала себя лишней около этих двух священных чудовищ. А такие вещи не прощаются, запомните".
    Людмила Петрушевская

    А у меня лежит "Маленький лорд", прочитанный только мной. Я покупала его детям, потому что как же прожить детство и не прочитать "Маленького лорда". Оказывается, можно. А потом, спустя годы, то, что меня огорчало в детях - не столько их нежелание читать, сколько невосприимчивость к традиционному сентиментальному жанру книг про трудную судьбу разных детишек - оказалось постмодернистской тотальной иронией, охватившей не только моих детей. То бишь это, оказывается, не огрехи моего воспитания, а тенденция эпохи... Но факт - "Фаунтлерой" прошёл мимо.
     
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.967
    Симпатии:
    2.648
    [​IMG]


    "Читать я научился в четыре года. Меня учила моя бабушка по старому советскому букварю. Этот букварь сразу поразил тем, что в нем встречались глубоко интимные слова. Интимное от официального я стал отличать довольно рано. Я, например, точно знал, что интимное слово «козы» означает козюльки в носу и ничего другого не означает. И если бабушка говорит: «Пойди-ка, выгони коз», — значит, пора хорошенько высморкаться, потому что из-за насморка уже дышать нечем, а платок опять куда-то задевался. Как же я был изумлен, когда в официальном букваре рядом с чьей-то казенной мамой, которая, конечно, мыла раму, и непременными башнями Кремля мне вдруг попалось наше домашнее слово «козы». Я прочел его вслух по слогам дважды, сильно смутился и спросил: «Откуда они там узнали?»
    Вскоре я стал читать безостановочно все подряд, вплоть до заборов и конфетных фантиков. Книги я поглощал в оптовых количествах, собраниями сочинений — из маминого шкафа, без малейшей системы и логики: Майн Рид, Лермонтов, Виктор Гюго, Конан Дойль, Гоголь.
    Пожалуй, не рискну объяснить (даже самому себе), почему «главной» и любимой книгой в детстве для меня стал сборник историй и сказок Вильгельма Гауфа, выпущенный Ивановским книжным издательством в 1959 году на плохонькой желтоватой бумаге. Я читал его, как заведенный, доходил до последней страницы и начинал заново. В конце концов эта бедная провинциальная книжка была доведена до состояния грязненькой лохматой тряпицы и утеряна где-то в переездах, о чем я до последнего времени прямо горевал, не надеясь ее вернуть. А в прошлом году на букинистическом сайте alib.ru мне встретился мой любимый Гауф — то самое Ивановское издание, и за какие-то смешные деньги мне прислали эту книгу: новенькую, буквально нечитанную, но с такими же серо-желтыми страницами.
    Так получилось, что Гауф мне подсказал некоторые места в мире, которые потом стали ненаглядными, любимейшими. Например, в «Рассказе об отрубленной руке» в полночь происходит встреча с незнакомцем в красном плаще с наглухо закрытым лицом — во Флоренции, на старинном мосту Понте Веккио. И вот этот прекрасный мост стал для меня источником радости и всяческих волнений.
    В 2007 году у меня вышел роман «Человек, который знал всё», который взялся экранизировать режиссер Владимир Мирзоев. В романе одна из финальных сцен случается как раз на мосту Понте Веккио — там происходит захват серийного убийцы, а главный герой, наоборот, избавляется от своих конвоиров и мучителей. Мы заранее обговаривали, что надо снимать эту сцену именно во Флоренции, чтобы все было по-честному. А Флоренция ведь маленькая и тесная, как шкатулка, набитая сокровищами. Не говоря уже о толпах туристов. Режиссер говорит: «Мы же не будем снимать город "с плеча!" — это непрофессионально. А значит, нужен кран или вертолет…» И, честно говоря, у меня от этих слов мороз бежал по коже. Просто в голове не укладывалось, что своей детской (а потом и взрослой) любовью к этому драгоценному мосту я «навел» на него краны, вертолеты и прочие кинематографические войска. Вот и получается, что, влюбляясь в кого-то (во что-то), мы конкретно посягаем на чью-то жизнь — на ее неприкосновенность, замахиваемся на нее довольно тяжелыми предметами. А душа иногда тоже — далеко не самая легкая вещь.
    Но в результате все же снимать во Флоренции не удалось — там очень короткое время для съемок давали. Эпизод сняли на Мальте.

    Свою дочку я тоже учил читать по старому советскому букварю. Ее любимой детской книжкой был «Волшебник изумрудного города», которого она раз пять перечитывала — именно эту первую вещь из всего волковского цикла. А немного позже увлеклась «Тайнами анатомии» Кэрол Доннер: про путешествия мальчика и девочки по телу человека".


    Игорь Сахновский


    [​IMG]


    Гауф - да.
    Детские впечатления от сказок мы повторить не можем, будучи взрослым. Воображение нам, конечно, помогает, но даже если переживать любую выдумку писателя или народной сказки так, будто это произошло с тобой или рядом с тобой, нет того эффекта "всамделишности", который был в детстве. Взрослый (со здоровой психикой, конечно) всегда застрахован от полного погружения в вымысел. Если что-то уж очень сильно забирает душу, разум сразу эвакуирует человека в безопасную реальность.
    "Холодное сердце" в раннем детстве, когда мне его ещё читала мама, не давало мне никаких лазеек, чтобы спастись от реальности сказки. Петер, Михель-Голландец, Стеклянный человечек были настоящими, хоть сказка и была, насколько помню, в каком-то обтёсанном виде. Одна из историй, поразивших меня, совсем маленькую, настоящей драматичностью.


    [​IMG]
     
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.967
    Симпатии:
    2.648
    "Мои первые впечатления от литературы: «Жили в квартире сорок четыре сорок четыре веселых чижа», «Кошкин дом»… В шестидесятые «нормальной» детской литературой были книжки двадцатых с разнообразной стилистикой: с роскошными иллюстрациями Конашевича, Добужинского, Лебедева — авангард, переведенный на язык детского мультфильма (потом мне это очень помогло, когда я стала заниматься искусством двадцатых). Определенную роль сыграли и классические советские радиоспектакли, которые я слушала в детстве, — мало что понимала, но там было очень мощное звуковое сопровождение, битье стекол и т. д. Потом я осознала, что это наследие авангардных шумовиков: лишившись возможности делать собственные перформансы, они сначала ушли в театр, а когда их и там потеснили — на радио.
    Мои родители — шестидесятники-естественнонаучники, к культуре они относились очень серьезно. Классика — это то, что обязательно нужно читать. Я была во втором классе, когда начала выходить серия «Библиотека всемирной литературы». Моя работа заключалась в том, чтобы получать открытки и выкупать по ним очередные тома. Если я этого не делала, то меня ругали за бескультурье и безответственность. Самостоятельное чтение началось во втором классе, первый концептуальный удар — «Хижина дяди Тома». Я рыдала, причем довольно сильно, закрывшись в ванной комнате. Мама периодически стучала и спрашивала, как я там. Параллельно в книге было много споров об аболиционистах, это вдруг стало для меня существенным. Я решила, что нужно заглянуть в философский словарь, так меня захватил сюжет. Дети очень рано обращаются к рефлексии, и если их не блокировать, то все они настоящие философы.
    Еще у нас в школе была библиотекарша — совершенно декадентского вида, это тоже часть культуры того времени. У естественников еще были возможности реализоваться, с гуманитариями было хуже, многие уходили в своеобразный декаданс. Так вот, она пыталась подсадить меня на английский готический роман. Но я не увлеклась, с 4 по 6 класс читала только фантастику, от Брэдбери и Азимова до Ефремова. Я делила ее на депрессивную и проективную.
    Мне говорили, что школьная программа — это минимум, который должен знать человек. Если не справляешься, то грош тебе цена. Поэтому я активно вписывалась во всевозможные литературные дискуссии. Однажды, например, обсуждали роман «Что делать?». Это особый позитивистский проективный тип письма. Наша учительница считала, что именно поэтому проза Чернышевского плохая, но я не могла с ней согласиться. Во-первых, он на многих оказал большое влияние, во-вторых, в этой позитивистской сухости скрыто сильное эмоциональное напряжение. Учительница на Толстом показывала, какая проза хорошая, а на Чернышевском — какая плохая. Это то, куда скатывалось позднесоветское эстетическое чувство.
    <...>
    Начало 1990-х — шквал литературы, которая не доходила раньше. Это было просто упоение и бесконечная радость жизни, когда у тебя есть новый Платонов, Олеша, Сигизмунд Кржижановский, Замятин и др., и ты понимаешь, что живешь в мире бесконечного разнообразия. Мы поняли, что в мире все связано со всем, но не так, как мы думаем. И вот тут умение Платонова написать абзац, объединив разные пласты языка в один, бюрократический-аффектированный-телесный, что-то объясняло. Студенческие годы проведены в библиотеке Академии художеств, там была очень хорошая коллекция журналов 1920-х годов. Особенно хорошо помню журнал имажинистов «Гостиница для путешествующих в прекрасное» — это вклад в теорию метафоры, причем очень близкий к тому, что мы знаем из постструктурализма. Метафора соединяет много разных смыслов, в обычной жизни не соединимых. Она расширяет их границы, где мы можем выстраивать новые связи. Одновременно в те годы на меня повлияла тартуская школа, у них выходили сборники, в одном из которых я прочитала «Нулевую степень письма» Барта, совершившую переворот в моем понимании теории. Очень важной для меня оказалась статья Хола Фостера, в журнале October: это период, когда американцы пытались переописать подходы к искусству. Фостер написал о производственниках, он объясняет их через поп-арт, как соединение искусства с повседневностью, меняя таким образом реальность".

    Алла Митрофанова

    Источник.
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.967
    Симпатии:
    2.648
    "Вообще я не могу сказать, что я жил, жил, а потом на меня упала книга, изменила мой путь, я стал другим человеком и оказался там, где оказался. Это чудовищный российский литературоцентризм — мы пытаемся атрибутировать книге, которую прочитали в детстве, какое-то событие в своей жизни. Я не знаю людей, которые говорят: «Да, я всегда хотел быть похожим на Жана-Батиста Гренуя и поэтому стал серийным убийцей» — это было бы странно. Но зато огромное количество людей, публичных интеллектуалов, которые называют себя «читающим классом», такая помесь снобизма и идиотизма, говорят: в детстве мне попалась такая-то книга и открыла мне глаза… всем лучшим в себе я обязан этому великому, возвышающему произведению. На самом деле книги не формируют биографии, они лишь дают язык, чтобы понять, почему события вашей биографии связались именно таким образом.
    У меня есть две сестры, обе старше меня. Одна из них филолог, и она зачем-то научила меня читать и писать в четыре года. Вторая — архитектор, и поэтому я до сих пор считаю архитектуру самым сильным по выразительности языком. Так что я всему обязан сестрам, а не книгам. Не знаю, как это происходит у детей сейчас, потому что у них интернет есть, а у нас все было просто: ты сначала читаешь книги, которые покупают специально тебе, потом — те, которые есть у твоих родителей. Мою первую книгу я очень хорошо помню: папа привез ее из командировки, она была на польском языке, на плотном картоне и с очень красивыми картинками. Я до сих пор помню сюжет, хотя польский, как вы понимаете, тогда не знал (мне было четыре года), да и сейчас не знаю. Сюжет был о героическом псе, судя по изображениям, — датском доге, спасающем свою свинку (у них сложные интимные отношения) от двух бандитов-волков, которые ее куда-то утаскивают. Как и положено серьезному произведению, она состояла преимущественно из иллюстраций. Мне было четыре года, и я синим карандашом подписал над изображением пса, сидящего в засаде в подворотне. У него был какой-то вороватый и виноватый вид одновременно. «Нагадил». Это было первое слово, которое я написал в своей жизни. Я считаю это своей первой академической рецензией. Книга о собаке, волках и свинье произвела на меня неизгладимое впечатление, куда большее, чем те, что я прочитал уже после того, как мне исполнилось пять лет. В тот момент моя жизнь пошла под откос, и дальше уже ничего интересного не было. Так что — да, это книга номер один".

    "...когда ты сталкиваешься с морализаторской позицией позднесоветской интеллигенции: что носители правильных ценностей — и чтение является одной из них — сопротивляются варварству, ты не очень понимаешь, как прочитанное соотносится с твоим опытом. Наверное, в этот момент начинает формироваться неприятие морализаторской фантастики позднесоветского образца или, например, Рэя Брэдбери, которого я до сих пор не очень люблю. Потому что за ней стоит не попытка осмысления того, что происходит, а попытка трансляции правильной жизненной позиции. Культ книги, кажущийся мне отвратительным, — это культ отношения к чтению как к культурному присвоению, культ отношения к книгам как к маркеру особого интеллигентского классового статуса. Мой отец рассказывал, как сидел на набережной Невы, рядом с «Репинкой», где тогда учился, и, опустив ноги в холодную реку, читал самиздатовское «Собачье сердце», отпечатанное на машинке. Он думал, что если сейчас кто-то из агентов ГБ положит руку ему на плечо (а он, кажется, уже ходил под следствием), то успеет бросить листы в реку. И сам драйв, что ты читаешь запрещенную литературу, отпечатанную на машинке, заслоняет то, что в книге сказано. Скорее, это было не чтение, а присвоение, усвоение и маркирование. Такая позиция мне неблизка, мне гораздо ближе совершенно другой способ отношения к текстам. И куда более легкая позднесоветская фантастика Булычева, и куда более поверхностная фантастика Гарри Гаррисона, позволяла такое отношение: она не воспринималась как трансляция однозначной жизненной позиции".

    Виктор Вахштайн

    Источник.
     
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.967
    Симпатии:
    2.648
    "В детстве — да и в юности тоже — если книга мне не нравилась, я на ночь выносила её из комнаты: не хотела спать с ней в одном помещении; мне казалось, что если она будет находиться со мной рядом, я не смогу перестать о ней думать и злиться. Я, кстати, до сих пор злюсь на тексты — но без прежней страстности, конечно. Последней книгой, которую я так вынесла на ночь — лет, наверное, в семнадцать, — была «Волшебная гора» Томаса Манна. Она раздражала меня до судорог, до физической тошноты. Всё в ней казалось претенциозным, надуманным — какое-то многостраничное наведение тени на плетень.
    Я, кстати, эту книгу никогда с тех пор не перечитывала и вообще на этой нелюбви к ней успокоилась — возможно, потому что меня поддержал мой новый тогда друг Гриша Дашевский. Не можешь читать Манна, сказал он, не расстраивайся, он не из тех, кто тебя меняет. В тогдашних разговорах выработалось точное, хоть и не очевидное противопоставление Манн/Набоков. Мы почему то считали, что выбрать «для любви» надо только одного из них. Мы выбирали Набокова. Потом Гриша и Набокова разлюбил. Он вообще остывал, я бы даже сказала, принципиально остывал к кумирам юности: Набокову, Бродскому. Я — нет. Я человек ностальгический.
    Множество книг я люблю не за то, что в них написано, а за воспоминания о том, как я их читала и что они со мной делали. В этом, конечно, есть самолюбование, которого я стыжусь, но ничего поделать не могу. Помню, когда вышла книга Петра Вайля «Стихи про меня», я на него разозлилась (господи, как много я злюсь, получается), за то, что он в какой-то степени легитимизирует эту «мою» стыдную вещь — дорожить не самим текстом, а своим отражением в нём и какими-то конкретными, сиюминутными переживаниями. Я, например, не могу «объективно» оценить «Пену дней» Бориса Виана, для меня в этой книге главное, что курсе на третьем она меня — особу довольно скованную — изменила практически навсегда. Если так можно писать, подумала, нет — почувствовала я, то, наверное, жить так тоже можно. Я тогда за страшные деньги купила у фарцовщика лиловые колготки — только так, мне казалось, я смогу этой своей новой «виановской» жизни соответствовать.
    Так, как в юности, я, конечно, уже не читаю. Недавно я написала читательский манифест, где обещала бросить так называемое умное чтение — с постоянным напряжённым незабыванием, что ты читаешь текст, что действующие лица здесь функции, что книги вообще-то про идеи, а не про, знаете ли, любовь и приключения — и снова начать сочувствовать героям, плакать над их невзгодами и даже немного в них влюбляться. В общем, не только детские книги читать, разумеется, но только детский способ чтения лелеять.
    Я не сдержала этого обещания. Я, конечно, и сегодня могу всплакнуть над книгой (скорее всего, той, которую впервые прочла тридцать лет назад), но уровень сердечной вовлечённости утерян. Влюбиться в персонажа, как некогда я искренне была влюблена в Бриана де Буагильбера (как, как Ревекка могла не ответить ему взаимностью?!), или в князя Андрея, уже не могу. И вообще, если, оглядываясь назад, попытаться оценить, что изменилось в моём отношении к чтению и, собственно, в моём чтении за все эти десятки лет, в течение которых я постоянно читаю, можно сказать вот что.
    Потеряла я много. Свежесть восприятия, вот эти живые жгучие чувства к героям, беспечность, позволяющую зачитаться до утра, несмотря на то, что завтра рано работать, способность искренне возмущаться бесталанностью и вообще «плохизной», постоянную книжную чесотку — не упустила ли чего, нет ли ещё какой то прекрасной книжки, которую я ещё не. Приобрела одно — свободу. Свободу не читать. Не читать самой и не беспокоиться, читают ли другие.
    Раньше мне казалось, что чтение, книги, тексты — это и есть необходимый и достаточный мир, объединяющий и разделяющий меня и других. Понимание друг друга с полуцитаты, совместные воспоминания о том, как и что читалось, да и просто набор сигналов для распознавания своих/чужих, который даёт литература, — всё это было для меня незаменимо. С годами это очарование угасло, проявилась его обманчивость. Человек, любящий всё то же, что и я (даже Мандельштама! Даже Дэшила Хэммета! Даже «Рукопись, найденную в Сарагосе» мою любимую!), может оказаться совершенно чужим. Да и мне самой, возможно, чем браться за очередную книгу, лучше просто полежать, уставясь в потолок. Особенно если хочется. И вообще, чем дальше, тем очевиднее становится: надо стараться делать только то, что хочется, например не читать. Очень верная мысль — не помню, где вычитала".

    Анна Наринская


    5Hn7rq9Iqdye-LcbVzgjRg-wide.jpg
     
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.967
    Симпатии:
    2.648
    "Чтение во времена нашей молодости было совершенно потрясающим занятием. Второго такого поколения, я думаю, нет и не будет — потому что, как вы знаете, развлечений у нас других почти не было. Единственное, что у нас было, – это книги. Причем каждый проходил по своему индивидуальному пути с чтением. Мы это время помним, мы понимаем, что оно было уникальным. Сегодня мне хочется вспомнить и о том, что мы читали, и о тех, кто это фантастическое чтение обеспечивал, потому что все это было очень непросто.
    <...> ...мы, скорее всего, ничего и не узнаем о том, что происходило за 12 тысяч лет до нашей эры. Но это был момент, когда человек из homo sapiens превратился в человека читающего — появились первые свидетельства того, что человек приблизился к тому, чтобы записывать свои мысли с помощью текста.
    Мы можем сказать, что индивидуальное развитие человека, каждая личная история человека — это в большой степени история его чтения. Мы все читали в детстве какие-то сказки, нам пели песенки, потом мы научились читать.
    В самой культуре чрезвычайно важная вещь — это показатель грамотности населения. В разные периоды человеческой истории были времена, когда читающих было много — уже после Гутенберга. До Гутенберга читали отдельно взятые, избранные, высокообразованные люди, главным образом монахи.
    Но с Гутенберга открылась прекраснейшая новая эра, которая, вероятно, заканчивается на наших глазах.
    История чтения книжек переформатируется, во всяком случае. Наверное, люди будут продолжать читать дальше, но как-то иначе, чем читали мы — вне всякого сомнения.

    Формат трудного чтения
    Что касается нашего поколения, у нас был совершенно особенный формат трудного чтения. Сегодня мы почти об этом забыли, но в молодые годы мы постоянно читали книжки, которые читать нам было очень трудно. Доставались они случайным образом, вразбивку: иногда мы целенаправленно искали какие-то книги, иногда они приходили просто потому, что мы говорили себе: «Я про это ничего не знаю, я про это почитаю».
    Я прекрасно помню историю моих взаимоотношений с книгой Бердяева. Кажется, «Поцелуй познания» она называлась. Над ней я ужасно долго потела, кряхтела и мучилась.
    После этого прошло 25, 30 лет — и все те книжки, которые нам с таким трудом доставались, оказались в один-два года напечатанными, на прилавках. У меня было ощущение, что все, кому они были нужны, их уже прочитали — большим успехом Бердяев не пользовался.
    И как-то в каком-то издательстве, где лежали остатки нераспроданных книг, я взяла томик Бердяева, открыла его и поняла: мне все понятно, даже вызывает некоторое умиление, даже кое-что, Боже мой, устарело. Что-то произошло со мной — не с Бердяевым. Текст, который он написал, остался прежним — изменились мы. Мы меняемся в зависимости от того, что прочитали".


    [​IMG]
    Гюстав Доре, "Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский" Мигеля де Сервантеса


    "Воспитанница двух шкафов
    Мы все начинали со сказок в общей форме. Меня лично воспитали два шкафа. У меня были две бабушки. Одна бабушка окончила гимназию, и шкаф ее стоял в коридоре бывшей приличной, но в мои годы уже коммунальной квартиры. В этом шкафу лежали книжки, которые полагалось бы иметь гимназической девочке начала XX века.
    Это журнал «Задушевное слово», Чарская, «Маленькие женщины», «Маленькие женщины, ставшие взрослыми», «Маленькие голландцы» Луизы Олькотт и прочие замечательные книжки. Они были очень интересные. Кроме того, там был случайным образом попавший туда — не в тематике — академический, роскошно изданный том «Дон Кихота». «Дон Кихот» — это первая серьезная книга, которая попала мне в руки.
    Когда прошло много лет и я читала «Дон Кихота» взрослыми глазами, оказалось, что это совершенно другая книга. Но я прекрасно помню восторг перед полупонятным текстом, который почему-то завораживал. Это чувство восхищения текстом, который ты не понимаешь, — я его очень много раз в своей жизни испытывала.
    Сейчас я об этом думаю отчасти с улыбкой, отчасти с завистью, отчасти с раздражением, потому что вижу, как мои внуки, открывая книжку, говорят: «Нет, нам это не надо». Мне трудно уловить, какие именно манки и зовы они слышат, чтобы выбрать книжку для чтения или отодвинуть ее в сторону — я действительно этого не понимаю.
    Очень большое значение имеют иллюстрации. Культура, которая сейчас переформатируется по очень многим параметрам, если не сказать — по всем, сегодня включает в себя огромное количество иллюстраций. Это язык комикса. Маленькие тексты, маленькие разговорчики в облачках — даже серьезную книжку в таком формате легко прочитает ребенок. Ты читаешь текст — и сразу картинка. Может быть, это одна из версий будущих книг. Не знаю, плохо это или хорошо, но я это допускаю.
    Тот первый шкаф бабушки был очень красивый — орехового дерева, более-менее антикварный. А у моей другой бабушки, относительно бедной, шкаф был поинтереснее — рассчитанный на более взрослого человека. В этом шкафу я обнаружила Муратова, который мне открыл Италию, Фрейда, которого я тоже прочитала в те годы — тогда это имя было не под запретом, но сильно пригашено. «Котик Летаев» Белого там был, которого я гораздо позже прочитала, было довольно много поэзии. Помню первое стихотворение, которое я запомнила наизусть — из сборника Ахматовой. <...>
    Кстати, в нем я нашла книжку, которая у меня сейчас хранится дома (много документов бабушки и дедушки я отдала в архив, а ее не отдала) — «Восстание ангелов» Анатоля Франса. Она имеет очень странный вид — в самодельном переплете, а переплет короче, чем формат страниц: приблизительно на палец страницы сверху вылезают. На последней странице написано: «Этот переплет я сделал из краденой папки и старых носков в самые тяжелые дни пребывания моего в камере в Сталинграде». Дальше дата — 1934 год. И подпись моего деда.

    «Декамерон» и Пастернак из третьего шкафа
    Был и третий шкаф, в семье моей одноклассницы Лары. Интеллигентные люди из Тбилиси, русско-еврейская семья — они кое-какие книги в этом шкафу поставили сзади. Все книги стояли корешком вперед, а некоторые были сзади запрятаны. Оттуда мы с ней вытащили две книжки. Одна была «Декамерон» с иллюстрациями. Я узнала тогда, что такое гульфик. Книжка была очень увлекательной, мы ее очень долго разглядывали, мы ее прочитали, но она не показалась нам особенно смешной. Наверное, только современники могли здорово смеяться над этими довольно тривиальными историями.
    Вторая книжка была «Избранное» Бориса Пастернака, 1934 года издания, серенькая. <...>
    Ничего тогда не поняла, но возникло ощущение, что понимать не обязательно. Надо в это погрузиться — и оно начнет жить в тебе".


    [​IMG]
    Алан Хармон, "1984" Джорджа Оруэлла


    "О.Генри — выбор души
    Первые книжки, которые попадают человеку в руки, вероятно, оставляют достаточно глубокий след. На полке в моем шкафу, который был родительский, стояло не так много книг. Они были совершенно случайным образом собраны. Среди них я нашла томик О.Генри — полюбила его и по сей день люблю. Когда мне говорят, что рассказы — это Чехов, я отвечаю: «Какой Чехов? О.Генри — это для меня рассказы!»
    Я читала его в течение года каждый день, я знала этот коричневый томик наизусть. У меня никогда не было учителей, я никогда не училась искусству писания чего бы то ни было, но О.Генри сидел глубоко в подкорке. Умение развернуть сюжет в финале, выстроить эпизод и выйти из него совершенно неожиданным образом, намеренно, продуманно — это, конечно, О.Генри.
    Любить я его не перестала, хотя отношения с писателями у меня всегда строились по принципу любовного романа: я влюбляюсь, читаю только этого автора, никакие другие мне не нужны, а потом либо он уходит вместе с увлечением, либо остается на всю жизнь. Такой отбор, на самом деле, совершается на каком-то физиологическом уровне — не могу объяснить, почему продолжаю любить. О.Генри в Америке никто не знает — там отлично знают Чехова. А у меня остался на этом месте О.Генри. Такой выбор души.
    <...>

    Бриллиант за Набокова
    1965 год стал для меня годом, когда я открыла сразу двух великих русских писателей, которые стоят как пограничные столбы русской литературы. Они не похожие, но тем не менее чрезвычайно важные – Платонов и Набоков.
    Так получилось, что они почти одновременно попали ко мне в руки. Надо сказать, это было очень тяжелое испытание. Две такие, не хочу сказать — взаимоуничтожающие, но во многом очень противоположные, вскипающие друг от друга стихии. Платонова тогда напечатали, а Набокова я купила у спекулянтки. Набоков до сих пор стоит у меня на полке, никому я его не подарю, ни в какой музей я его не сдам.
    В университете была некая женщина, которая занималась профессиональной перепродажей всего, чего угодно. А тогда всего, чего угодно, не было: не было туфель, колготок, чулок, помад, всего-всего. С книгами тоже не очень хорошо дело обстояло.
    К тому времени один студент, с другого факультета, канадец русского происхождения, дал мне прочитать книгу Набокова – «Приглашение на казнь». Это был абсолютный переворот для меня — я поняла, что есть другая русская литература. Есть русская литература классическая, в которой мы все живем, и есть современная русская литература советская, которую мы не читаем из брезгливости и даже хорошую — это мой личный снобизм. Было то, что стоило прочитать из того, что печаталось, но снобизм был мой так велик, что я нос морщила и не читала.
    А читала я те самые книжки из шкафов. Никакого Трифонова — он потом, запоздало очень пришел, уже было неинтересно. Поэтому «Приглашение на казнь» было абсолютным переворотом для человека, который русского авангарда не знал. Сказалось еще и отсутствие систематического образования. А я не гуманитарий — оканчивала биофак, мои гуманитарные знания весьма отрывчатые, по сей день имеются большие дыры.
    И когда у спекулянтки, которая продает туфли, губные помады и трусики, я увидела в кресле книжку, которая называлась «Дар» и автором ее был Набоков, глаз мой загорелся таким пламенем, что она отказалась продавать.
    Я не купила эту книжку — я сняла с руки бриллиантовое бабушкино кольцо и отдала ей. Это глупо было — думаю, что можно было поторговаться и купить дешевле, но страсть была вот такова: отдашь все.
    Надо сказать, что ни одной минуты я не пожалела об этом кольце. Я не ношу бриллиантов — люблю серебряные всякие побрякушки, которые три копейки стоят. Книга оказалась настоящим бриллиантом. Она читана-перечитана мной, всеми моими друзьями. Она даже после «Приглашения на казнь» была ошеломляющей, совершила революцию восприятия литературы.
    <...>

    "1984
    Потом к нам пришел шедевр — «1984», «Скотскую ферму» мы прочитали раньше. «1984» рассказал то самое, что нам рассказывали до того другие политические книжки — кто ярко и остро, кто скучновато, — но в этом случае книга была гениальна. Эта книга, написанная вскоре после войны, продолжает работать — она так мудра и так остроумна, и оказалась настолько пророчески проницательной, что многие книги из тех, что мы читали с упоением во времена нашей молодости, сегодня мало интересны и устарели, а «Скотскую ферму» и «1984» я по-прежнему очень люблю.
    Потом оказалось, что Оруэлл вообще много интересного написал — о войне в Испании, например. Это то, что читается потом-потом, когда ты уже взрослый, когда нет никакой горячки чтения, и книжку дают тебе не на одну ночь, а ты ее можешь держать в руках столько, сколько тебе захочется".

    Людмила Улицкая

    Источник.
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.967
    Симпатии:
    2.648
    Среди новостей прочитала, что "1984" - снова бестселлер. За прошедший год только в сети книжных магазинов "Читай-город" было раскуплено 46000 экземпляров книги Оруэлла. А сколько людей перечитало её или прочитало впервые в каком-то старом издании?
    Это тоже в своём роде - "букварь", азы, необходимые читающему человеку.

    Помню, когда я читала её впервые, всё примеряла к себе. Смогла бы я?.. Где мой предел прочности?..
    А уже потом смаковала карикатуру на государственную идеологию и принципы работы средств массовой информации.
    Источник.


    [​IMG]
     

Поделиться этой страницей