Впадать в воспоминания.

Тема в разделе "Опыт художников и его синтез", создана пользователем Мила, 24 мар 2013.

  1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    ...И на год взгромождается год…
    Не по щучьему, что ли веленью,
    Всё давно похоронено под
    Лепестками вишнёвых деревьев.
    Расплылись, растворились в дали
    Монастырские синие главы,
    И поля не сберечь от потравы,
    Да и книги в усадьбах пожгли?

    Видно впору твердить наизусть
    Разбегающиеся приметы:
    Это ровная жёлтая грусть,
    Это гроздья черёмухи, это –
    Одичалая, злая сирень,
    И в рассветах тяжёлая мята
    И забытая где-то, когда-то
    Вековая кленовая лень.

    Хоть бы набережную в Крыму
    Отличить от церковной ограды.
    Прав Толстой: ни к чему никому
    Колокольни, молитвы, обряды…
    Что молиться? Уж лучше письмо
    (не забыть только марку наклеить!)
    И дойдёт оно к Богу само
    Покаяньем о тёмных аллеях.

    Василий Бетаки
     
    La Mecha и Нафаня нравится это.
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "...Картинка и текст меньше дают ощутить, что преходит образ мира. Когда ты не дома, не там, где келья и кошка, время бежит уж очень явственно, «мы летим». Бег времени плох не тем, что приближаешься к старости – она лучше взрослости, и даже не тем, что приближаешься к смерти – Бог разберется, не оставит, – а тем, что время царит во владениях не скажу лишний раз кого. Из них выводят работа (особенно такая, где хаос превращается в космос, вроде перевода или уборки), молитва, жалость, иногда - общение, но не путешествие..."
    Наталья Трауберг

    "...приближаешься к старости – она лучше взрослости..."
    И правда, думаю, читая, а потом додумываю: юность лучше детства, зрелость лучше юности, старость лучше зрелости... И злой шепоток изнутри добавляет: а смерть лучше старости.
    Но до её прихода одни суетятся "во владениях не скажу лишний раз кого", а другие созидают, выходя из этих владений. Например, пишут - карандашом, пером или кистью. Наверное, это и делает зрелость лучше юности, старость лучше зрелости. Наталья Леонидовна знала, что писала.
    Василий Бетаки умер позавчера, а у Натальи Трауберг на днях - година. Помянем.


    Над головами сонных маяков
    Мадонна не спасенных моряков.
    В басовых скалах гул – обрывки слов
    Всех бывших и не бывших катастроф.

    Из всех, кто принесен был той волной,
    Последним прихожу на край земной.
    И шумно обнажает пена дней
    Седое одиночество камней,

    Где замерли у времени в тисках
    Три купола на тонких маяках.
    Три серых башни сложатся в одну,
    Чуть выше пены небо натянув,

    Чтоб занавес его еще висел,
    Тут где земля окончится совсем,
    И в узких облачных полосках лент
    Бетонный колыхнется монумент.
    Бретань. Мыс Ра.​
    Pointe du Raz, Finistère, Бретань
    Василий Бетаки
     
    La Mecha нравится это.
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    Вдруг зеркало по мне скользнуло,
    Чуть издеваясь, чуть казня —
    Придурковатая старуха
    Взглянула косо на меня.

    Я часто в зеркалах менялась,
    Но узнавала. А теперь…
    Я б удивилась даже меньше
    Когда б оттуда прыгнул зверь.

    ***

    ...Соловей: Фиал страдания пустой,
    Пусть щёлканье и нежный свист
    В тебе живут.
    Пускай поёт
    Взамен души
    Мой высвист, посвист мой ночной

    Пугало: Пусть трель звенит твоих колен
    Взамен души, меня взамен.
    Взамен души, взамен души
    Ты в призрак тела поспеши.

    Сместился ум у соловья
    И он уже поёт не розу,
    А небу смутную угрозу
    Из грязи, скорби и тряпья.

    ***

    Мы — перелётные птицы с этого света на тот.
    (Тот — по-немецки так грубо — tot).
    И когда наступает наш час
    И кончается наше лето,
    Внутри пробуждается верный компас
    И указует пятую сторону света.
    Невидимые крылья нервно трепещут
    И обращается внутренний взгляд
    В тоске своей горькой и вещей
    На знакомый и дивный сад,
    Двойною тоскою тоскуя
    Туда караваны летят.

    Елена Шварц, из "Перелётных птиц"

    ***

    Те же поэты вооружили нас множеством слов, которыми можно укрыться от неотвратимого и поиграть, пока мы ещё можем, в мудрость и знание.
    В опыт, который уже сквозит в стихах старых поэтов, нельзя рядиться, не имея своего такого же опыта. Я даже не знаю, насколько можно продлить жизнь стихов, которым поэты дали первичный живительный импульс. Мы их перечитываем, переписываем и пересказываем, но наши руки и уста - это уже не руки и уста поэтов. Возможно, лучший миг в жизни стиха - это момент его рождения. А всё остальное - полёт "с этого света на тот". Может, смысл стихов - в их создании, и стихи верны своим авторам, а мы этого не знаем.
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "Решив, что Эллиоту захочется побыть одному после совершенного над ним обряда, я пошел почитать в гостиную, но не успел я усесться с книгой, как пришла сиделка сказать, что он хочет меня видеть. Не знаю, что поддержало его - укол, который врач сделал ему перед приездом епископа, или волнение этой встречи, но взгляд у него был ясный, состояние спокойное и бодрое.
    - Я удостоился великой чести, милейший, - сказал он. - Войду в царствие небесное с рекомендательным письмом от высокой духовной особы. Теперь там, наверно, все двери будут для меня открыты.
    - Боюсь, общество покажется вам очень смешанным, - улыбнулся я.
    - Не скажите, милейший. Из Священного писания нам известно, что классовые различия существуют на небесах точно так же, как на земле. Там есть серафимы и херувимы, ангелы и архангелы. В Европе я всегда вращался в лучших кругах и не сомневаюсь, что буду вращаться в лучших кругах на небе. Господь сказал: "В доме Отца Моего много обителей". По меньшей мере странно было бы поселить простонародье в условиях, к которым оно совершенно непривычно.
    Мне подумалось, что райские кущи представляются Эллиоту в виде замка какого-нибудь барона Ротшильда - с панелями восемнадцатого века по стенам, столиками-буль, шкафчиками-маркетри и гарнитурами времен Людовика XV, обитыми вышитым шелком.
    - Поверьте мне, милейший, - продолжал Эллиот, помолчав, - никакого этого чертова равенства там не будет.
    Потом он как-то сразу задремал. Я сел у его постели с книгой. Он то просыпался, то опять засыпал. В час дня сиделка зашла сказать, что Жозеф предлагает мне позавтракать. Жозеф был подавлен и тих.
    - Подумать только, монсеньор епископ сам приезжал. Это он большую честь оказал нашему бедному хозяину. Вы видели, что я поцеловал его перстень?
    - Видел.
    - Сам бы я нипочем этого не сделал. Но хотелось ублажить мою бедную жену.
    <...>
    На закате Эллиот проснулся и немножко поел. Это, видимо, придало ему сил. Он поманил меня. Голос его был едва слышен.
    - Я не ответил на приглашение Эдны.
    - Полно, Эллиот, не думайте сейчас об этом.
    - Почему? Я всегда помнил о светских приличиях и не вижу причин забывать о них сейчас, когда я покидаю сей мир. Где эта карточка?
    Она лежала на каминной полке. Я вложил ее ему в руку, но не уверен, что он видел ее.
    - Почтовая бумага на столе у меня в кабинете. Принесите ее, я продиктую вам ответ.
    Я принес из соседней комнаты бумагу и бювар и сел у его постели.
    - Готовы?
    - Да.
    Глаза его были закрыты, но губы скривились в озорной усмешке, и я ждал любого сюрприза.
    - "Мистер Темплтон сожалеет, что не может принять любезное приглашение принцессы Новемали, будучи связан более ранней договоренностью со своим Спасителем".
    Последовал смешок, призрачный, чуть слышный. Лицо его заливала жуткая синяя бледность, от него исходил тошнотворный запах, характерный для его болезни. Бедный Эллиот, он так любил опрыскивать себя духами от Шанель и Молинэ! Он все еще держал в руке похищенную мною карточку, я подумал, что она ему мешает, и попробовал отнять ее, но пальцы его сжались крепче. Я даже вздрогнул, когда он произнес совсем отчетливо:
    - Старая стерва.
    Это были его последние слова. Он впал в кому. Сиделка, продежурившая у него всю предыдущую ночь, валилась с ног, и я отправил ее поспать, сказав, что не засну и позову ее, если понадобится. Делать и правда было уже нечего. Я зажег лампу под темным колпаком и читал, пока не заболели глаза, а тогда погасил свет и сидел в темноте. Ночь была теплая, окна стояли настежь. Через равные промежутки времени комнату слабо озаряли вспышки маяка. Луна, которой предстояло, набрав полную силу, воссиять над шумным мишурным весельем маскарада у Эдны Новемали, зашла, и в иссиня-черном небе устрашающе ярко горели бесчисленные звезды. Вероятно, я задремал, но чувства мои не спали, и внезапно меня привел в сознание сердитый, нетерпеливый звук, самый страшный звук, какой можно услышать, - предсмертный хрип. Я подошел к постели и при вспышке маяка пощупал у него пульс. Эллиот был мертв. Я зажег лампу у изголовья и посмотрел на него. Челюсть у него отвисла. Глаза были открыты, и, прежде чем их закрыть, я заглянул в них. Я был глубоко взволнован, кажется, по щекам у меня скатилось несколько слез. Старый, добрый друг.
    Грустно было вспомнить, как глупо, без пользы и без смысла он прожил свою жизнь. Какое теперь имеет значение, что он побывал на стольких званых вечерах, знался с графами, князьями и герцогами? Они уже сейчас о нем забыли.
    Будить умученную сиделку не было смысла, и я вернулся в свое кресло у окна. В семь часов, когда она вошла в комнату, я спал. Я оставил на нее то, что еще требовалось сделать, выпил кофе и поехал на вокзал встречать Изабеллу и Грэя. Я сообщил им о смерти Эллиота и предложил остановиться у меня, поскольку в его доме мало места, но они предпочли гостиницу. А я уехал к себе, чтобы принять ванну, побриться и переодеться".

    Сомерсет Моэм, "Острие бритвы"
     
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    Вышло так, что тут, на форуме, я написала сначала о людях, когда они находятся на краю жизни, в своём Заповеднике, потом, подумав "А почему бы мне снова не процитировать Сомерсета Моэма?", открыла книгу "Острие бритвы" и выбрала то, что выше, а потом села почитать "Снег на траве" Норштейна. И вот на чём она открылась:

    "Каждый день человек задаёт себе вопросы о жизни и смерти. Если он не помнит об этом каждый день, он мертвец прежде самой смерти".

    И ещё:

    "...подход к работе должен быть таким,чтобы иметь право сказать: я этот день, творческий день, прожил абсолютно искренне, на пределе своих возможностей. И тогда не будет стыдно за сделанное".
    "Наверное, каждый - язычник по сути своей. Заворожённость деревом, огнём... Быть может, она идёт от наших пращуров и попадает вдруг в душу, а может, связана с твоим детством. С теми ощущениями, когда ты смотрел на горящие угли в печи.
    В темноте коридора, когда никого нет, открываешь печную дверцу, и оттуда идёт жар, и пламя пляшет, а за тобой - темнота. И эта темнота надвигается, заливает весь дом. Чернота вокруг... А огонь - как крик петуха - сжигает страх черноты, испепеляет духов, собирающихся за твоей спиной...
    Все дети - язычники. Они не просто награждают предметы душой. Предметы - это детские боги... Я помню, в какой трепет в детстве приводило горение керосинки... Это медленное тление, запах фитиля... И этот восторг при первом снеге, ощущение пряности его, его белизны и чистоты... Напротив нашего крыльца росло дерево. Глядя на него, я видел, как меняется жизнь..."
    Юрий Норштейн, "Снег на траве"
     
    La Mecha нравится это.
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    Стихи из календаря 1955 года
    Январь. Приборка комнаты

    Январская побудка: Русь-Союз.
    Арена залита великолепьем.
    Тот озарил, тот вырастил. Мой брат
    во Ильиче, в Иосифе, в кипучем
    труде, смотри: камвольный комбинат

    шелк выпускает, ситец, габардин,
    бостон и шевиот. Сталь выплавляют
    и производят кокс. Рассвет. Январь.
    Янтарь. В какую сторону по снегу
    шагает лыжник, оставляя след?

    Ты слышишь эти звуки: "маленков",
    "взлелеяно", "орлиный взгляд", "вступила
    в строй очередь Мингечаурской ГЭС"?
    Мне прошлого Мордовии, где горе
    и слезы унижения, - не жаль.

    Открытие в Улан-Удэ Дворца
    культуры от завода паровозо-
    вагонного. Великолепье. День.
    Шарфы и шапки. Солнце. Годовщина
    затертого во льдах "Седова". Сдан

    в срок норматив "Готов к ПВХО"
    в честь стачки на Путиловском. Одобрен
    и принят на развертыванье курс.
    Ахмеда Шамахмудова в семейном
    кругу - жена, двенадцать сыновей,

    усыновленных ими в дни войны, -
    находим. Плов. Ташкентский дворик. Поле
    картофелесажалка бороздит,
    квадратно-гнездовой посев освоив.
    Я подметаю комнату. В окне

    заклеенном, с прокладкой между рам
    завернутой в газету ваты, - солнце.
    Слепящий день. Загадка: днем стекло
    разбито, за ночь вставлено. Под гнетом
    капитализма на две трети люд

    еще томится. Умер Ленин. Жаль.
    Он, рабство ненавидя, жил до смерти.
    Шор ни малейших на глазах со дня
    растрелянной в царя народной веры.
    Без ног оно, без крыльев, не видать

    его и не слыхать, летит - не взять.
    На ходики смотрю - кричит кукушка.
    Мне скучно, брат. Трубопрокатный стан.
    Там - Куйбышев. Там - навыки раскроя.
    А там - тупоугольный Мавзолей.

    Я спать хочу. Я сумерки люблю.
    И время возвращения со службы
    родителей. А больше ничего.
    Антарктика. Родился Моцарт. Прежде,
    чем взбить белки, их надо охладить.

    Владимир Гандельсман

    ***

    Не ищи...
    щеглов, потеряешь и то, что есть, - комара,
    всё ж в нем капля твоей крови, и радуйся, что так.
    Капля крови твоей! - не рубин! - медяк!

    Виктор Соснора

    ***

    Запеть или заплакать:
    тири-тара-ту-ту...
    Но смерть не твердь, а мякоть
    персика во рту.

    Но смерть не смерд, а рыцарь,
    явившийся ко мне
    не по помойкам рыться
    на боевом коне,

    не по углам ютиться,
    а стать лицом к лицу,
    и выпорхну, как птица,
    к счастливому концу.

    8 августа 2013г.
    Наталья Горбаневская
     
    La Mecha нравится это.
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "...Белизна заменяет воздух. Моторы
    чихают, подавившись своим огнём.
    Трамваи ползают, как паромы.
    И в Рождество, мимолётном подобье
    Рая,​

    ты заплачешь от счастья или от гриппа.
    И палец выскоблит угодника Николая
    из-под глянца деда Мороза. Рыба
    сквозь дремоту бормочет: “Куда ж
    нам плыть?”​

    Девственник-холод, мороз-скопец
    превращают в лёд тех, кто хочет пить.
    Где нам пристанище, где конец?..
    И после Рая седьмого дня
    нас снова выгонят на просвист
    ветрув колебаться пучком огня
    и трепетать, как последний лист.
    Снегурка прыгнет через костёр...
    Нет, не хочу, чтоб она ушла.
    В Рождество возвратиться
    можно лишь сквозь раздор​

    других времён года. Терпи, душа,
    исчезновение тела, ветхость его основ,
    красоту превращенья его в навоз.
    И огонь на закате из ледяных кустов
    то и скажет, что крепче укутать нос.
    Ужасно холодно в этом пустом Раю.
    Как здесь рожала дева? Как скот
    на Него дышал?​

    Как не ошиблись дверью волхвы?..
    Уж не говорю​

    о других деталях... Но верую, пусть
    дрожа,​

    пусть наступая на сталь, таящуюся
    в носках​

    от сугробов, пусть развалив мосты...
    Потому и курносы, рождающиеся
    в снегах,​

    в холода, что откусывают носы.
    Девственник-холод... Что ему городок
    на кукольных нитках дыма, валенки,
    сапоги?​

    Труженик-голод, выгрызающий твердь
    дорог​

    из хляби распутицы, помоги.
    Помоги Рождество продлить
    и не потерять тепла,​

    не устать от жизни, не повредить любви
    к простым вещам, к человекам, чтоб их
    тела​

    помечали вечность, как горизонт
    корабли.​

    Я хочу сказать...
    Но в уста залетел снежок.​

    Времена похожи на свернувшуюся
    струну​

    за границей быта, где доэвклидовый
    солнцепёк​

    оттеняет доньютоновскую луну".

    Юрий Арабов
     
  8. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "Сейчас меня очаровывают только естественные вещи, только то, что создано природой. Дождь или снег - это всегда спектакль. И ты уже не зритель, не обожатель. Ты часть вселенной.
    Я узнал, что в старости можно испытывать большие наслаждения просто потому, что ты трогаешь глубину того, что видишь.
    Однажды я объяснял разницу между двумя словами - смотреть и видеть. Молодость смотрит, а старость видит. Когда ты молод, ты ослеплен миром, ты видишь цвет, материал. Ты часто смотришь, но не видишь.
    Недавно в Италии я ехал в машине и увидел одну вещь, которая меня поразила. Я попросил остановить машину и вышел. Это была простая чугунная скамейка. Она была заброшенной и покрытой мхом. Она была такой старой, что на нее уже никто не садился. Я увидел ее одиночество, я увидел стариков, которые раньше сидели на ней и смотрели на проезжающие машины. Эти старики уже давно умерли, и скамейка была одинока. Я сел на нее, чтобы разделить с ней одиночество.
    Это одно из наслаждений старости - видеть".

    Тонино Гуэрра
     
    Нафаня и La Mecha нравится это.
  9. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    потечет чуть попятишься свойство зимы и поземки
    вроде миру по святцам черед а не вечно война
    ночью жадный шиповник гурьбой из оврага в поселки
    обитать в синеве раз уж не было нас ни хрена

    не резон просыпаться чтоб явью кошмары шныряли
    криво в центре управа там страха центнер на цепи
    вот бы жили поди изловчись внутривенно с шипами
    и не жили так больно какие там в жопу цветы

    ловко всех извело кроме многих мышей для проформы
    это кто золотой из зенита набычило глаз
    одобрять пустыри городов там шиповник проворный
    быть намерен и вширь распустился расти вместо нас

    звезды бережным брайлем но способа нет для курсива
    руки к горлу плашмя чтобы гнев так не бил из глубин
    поселиться где названо может быть тоже россия
    но другая совсем я свою никогда не любил

    соберемся кричать из больших ареалов широтных
    лучше прежде родиться чем в ящике марш на покой
    как бы всем оказалась планета счастливых животных
    лишь бы существовать если можно пожить на такой

    век нам необитаемо в каждой похожей россии
    очутиться нигде от зловещих попыток луны
    но не в этой где тернии пышно а небо вполсилы
    там нас не было не было нас это были не мы

    Алексей Цветков
     
  10. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "...я все чаще бываю в заброшенном городишке - Трамареккья. Здесь тот же воздух, какой был в нашем дворике - за домом. В Трамареккье запустение, замшелые стены, дома без кровли. Внутри завалы битой черепицы и штукатурки. Безжизненный город, все равно что умолкшая флейта. В прежнее время городской шум и голоса усиливались созвучием улиц, переулков и площадей. Сегодня они безмолвны. Даже птичий гомон увязает в зарослях диких трав. Из зарослей не доносится ни малейшего отзвука. Любой звук ложится на землю, как стреляная гильза к ногам охотника. Однако в этих заброшенных мирках еще сохранились некоторые звуки, от которых пытается окончательно избавиться современная цивилизация. Можно услышать, например, поскрипывание кукурузных листьев в матрасе. Достаточно перевернуться с боку на бок во сне. Но синтетический комфорт проник даже в самые глухие деревушки. Никто не набивает теперь матрасов кукурузными листьями. Они годятся разве что в костер. Больше не на слуху шуршание сухой листвы. Вновь услышал его, когда из чулана вытащил свой старый тюфяк. Просушил на солнце. Листья раздышались и наполнились воздухом. Прилег полежать. В памяти ожили снегопады под характерный шелест в детской постели. В Трамареккье, заброшенном городе, и нашли приют звуки нищей крестьянской жизни. В его тишине хранятся осколки созвучий. Они в плену замкнутого пространства - непроницаемых полостей, куда не поступает воздух. Они забились в трещины стен. Запечатаны паутиной и закупорены свалявшейся пылью".

    "Часто неожиданно меня окутывает облако забытого аромата. Бывает, его дуновение вызывает воспоминания о далекой стране или навевает благотворные мысли. Вот истинные события, украшающие теперь мою жизнь. Прелый запах усеянной листьями улицы, перезвон струй в водосточной трубе. Несколько лет назад мы с Тарковским были в замке Сан-Лео. Как зачарованные, слушали потрескивание огня в камине. Горы за окном еще зеленели, хотя их уже и тронуло снегом. Тарковский закрыл глаза. Треск разгорающегося полена перенес его в родную деревню - в Россию".

    "Сегодня я побывал в городе под названием Аквавива - Живая Вода. Вошел в лабиринт узких средневековых улочек. По обе стороны остовы зданий. Плотно прижимаются друг к другу. Не продохнуть. Плечами касаешься стен. Внутренние перегородки делят прямоугольник дома на пять пустотелых клеток. Анфилада дверных проемов упирается в брандмауэр. Будто попал внутрь подзорной трубы. Над головой ветви столетних дубов. Резная листва отбрасывает колеблющуюся рябь на стены и фундамент забытого мира. Оказывается -- меня не боятся птицы. Главное не совершать резких движений. Неожиданно по стене метнулась большая тень. Успел заметить пушистый хвост какого-то зверька. Убегая, он пальнул в меня вонючим выхлопом. Все как будто по-прежнему на том же месте - стены, балки, небо. Пропала память. Улетучилась, как город, в котором я гость. Наслаждаюсь тишиной - отсутствием мыслей. Покой, какого прежде не доводилось испытывать. Внезапно возникает гул прибоя. Шум переходит в басистый рев грибовидного облака, заряженного плотной пылью. Зародившись в недрах земли, облако ширится, поднимается вверх и вздымает порыв ветра столь мощный, что от него разламываются деревья и обваливаются дома. Морские воды и реки затопляют долины. Как хорошо, что иногда можно побыть в тишине забытого городка. Но краток миг передышки. Память воспроизводит перед глазами пустоту. Леса и города под водой. Приходят на ум слова из книги, повествующей о потопе. Уже несколько дней размышляю над ними. Я не в силах выскользнуть из круга, очерченного знамением катастрофы. Единственный способ умерить боль - вернуться домой, записать мелькнувшую в голове догадку".

    "Временами усаживаюсь в плетеное кресло, стоящее на террасе. Передо мной горный кряж с зеленым куполом дубовой рощи. Внизу Месса - горный ручей, свежевспаханные поля. Кое-где одинокие дубы. На расстоянии вытянутой руки - кованная решетка. Она соединяет два столба террасы. Похищенная в Мареккье речная галька лежит на поручне парапета. Тут же - до блеска отполированные рекой обломки средневекового кирпича. Итак, одна вселенная в двух шагах. Другая, в нескольких километрах - в долине. Между ними, у основания террасы - широколистная смоковница. Она еще не пришла в себя от летнего зноя. Все чаще задаю себе вопрос - прибыл ли я уже на конечную станцию? Суждено ли мне полюбить русскую деревню с деревянными избами в сибирской тайге, или водные зеркала древних китайских рисовых чеков? "Не рассчитывай на далекие путешествия. Лучше окинь взором пройденный путь" - твердит внутренний голос: "Отдохни". Выходит, пора возвращаться домой и вглядываться в горизонты былого? Увы, душевный мир - это дерево, которое растет только на обочине жизни. Сама жизнь наполнена волнениям и страхами. Редко кому удается обрести спокойствие, отсиживаясь за безопасными крепостными стенами замка, где давно уже царствует равнодушие".

    "Укрывшись за стенами дома от непогоды и холода, я нахожу утешение в сострадании к самому себе. Жалость, направленная на себя самого, - это единственное, что заставляет нас испытать сильное чувство. Когда меня начинает все раздражать, я пристально всматриваюсь в окружающие вещи. Вчера моим собеседником оказался камень. Он дал мне совет - замри, стань неподвижным. Я внял совету, перестал жестикулировать и замер. Долго всматривался в гроздья капель, застывших на стекле входной двери. Настольная лампа отразилась в дождевых брызгах. Казалось, будто в сиянии тысячи кристаллов отпечаталось мое отражение и отражение камня. Затем воображение увлекло меня на пути, ведущие в никуда".

    Тонино Гуэрра, "Дождь над всемирным потопом"
     
    La Mecha нравится это.
  11. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    Когда Адам пахал, а Ева пряла,
    кто же тачал сапоги?


    Это был Каин, Каин,
    он ловил безропотных агнцев,
    которых пас брат его Авель,
    убивал и сдирал шкуру,
    дубил и сапожничал,
    пуская на дратву
    свои лохматые волоса.
    А кто же ходил босиком?


    Это был Авель, Авель,
    оплакивая убыль в своих овечках,
    дудочкой созывая останных,
    босиком по камушкам, по стерне.


    И Каин не удержался и —
    пролил кровь на пашню и пастбище,
    на свой и братнин удел,
    и пустился в странствие, чая,
    кто бы его убил,
    кто бы его избавил
    от зияния братских могил,
    от пути — без цели, без правил.


    Наталья Горбаневская
    24 сентября 2013г.
     
  12. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    Вячеслав Шаповалов
    ГРУППОВОЙ ПОРТРЕТ

    вынырнув из интернета руки впотьмах разбросав
    там где застыли вполсвета лики родных в образах
    старое фото без грусти по именам нас зовет
    в маленьком городе фрунзе улица юных сирот
    где-то там наши невесты мы не ходили в детсад
    чьи-то отцы неизвестны чьи-то по тюрьмам сидят
    сонное зарево зноя маркс бородат и сердит
    небо грохочет за мною юный гагарин летит
    эхо небес оседает необратимая пыль
    из ничего созидает время печаль и ковыль
    парнокопытных фламинго к звездам полет ломовой
    физик валерка ломидзе молча качнет головой
    старший из нас он не промах споро шагает во тьму
    шепчет на быстрых нейтронах хмурый реактор ему
    в чистых холодных ущельях в тихом раскосом мирке
    гений избушек замшелых старый этюдник в руке
    жорка макаров рисует кисть молодую берет
    выжечь палитру рискует нежная астма берез
    с ними увидевший чудищ век я бреду по селу
    спросят меня третьим будешь буду отвечу всему
    злобные злаков колосья хищная нежность серпа
    черные дыры колодцев чуждых надежд черепа
    тянется между мирами в каменном русле река
    как далеко умиранье как эта жизнь коротка
    дней пересчитанных добрых не истощился запас
    целится молча фотограф вечность приветствует нас
     
    La Mecha нравится это.
  13. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "Самый мудрый человек из всех, когда-либо встречавшихся мне в жизни, не умел ни писать, ни читать. Часа в четыре утра, когда заря, возвещая новый день, чуть брезжила еще где-нибудь над Францией, он поднимался со своего топчана и гнал на выпас с полдюжины свиней — их плодовитость и кормила его с женой. Родители моей матери тем и живы были, что держали свиней в таком вот скудном количестве, а поросят продавали соседям в деревне Азиньяга, что в провинции Алентежо. Деда звали Жеронимо Мелриньо, бабку — Жозефа Кайшинья; оба были неграмотными. Зимними ночами, когда становилось так холодно, что замерзала вода в кадке, они забирали из хлева самых слабеньких поросят и клали их к себе в постель. Грубые одеяла и тепло человеческих тел не давали новорожденным замерзнуть и спасали их от верной смерти. Дед и бабка были люди добросердечные, но поступали так вовсе не из сострадания: им была чужда сентиментальность, они просто оберегали то, что давало им пропитание, и это было совершенно естественно для людей, которые, чтобы выжить, привыкли задумываться лишь о самом насущном. Я часто помогал деду в его трудах: вскапывал огород у дома, колол дрова, крутил тяжелое железное колесо, приводившее в действие насос деревенской колонки, ведрами таскал воду. Часто на рассвете тайком от сторожей мы с граблями, мешками и веревками пробирались на кукурузные поля и сгребали оставшиеся после уборки стебли и листья нашим свиньям на подстилку. А иногда, жарким летом, после ужина дед говорил мне: “Жозе, сегодня мы с тобой будем ночевать под Cмоковницей”. Поблизости росло еще два фиговых дерева, но все в доме понимали, о каком именно шла речь — оно было самым большим, а значит, самым старым и почти бессмертным. Такая вот “антономазия” — лишь много лет спустя я повстречал это умное слово и узнал, что оно означает... В ночной тиши меж высоких ветвей звезда являлась мне и медленно пряталась за листьями, а стоило отвести глаза чуть в сторону, я видел струящееся по вогнутому небосводу, подобно безмолвной реке, опаловое сияние “дороги святого Иакова”, как в ту пору еще называли в деревне Млечный Путь. Сон не шел, ночь заполнялась рассказами деда: легендами и истинными происшествиями, призраками и ужасами, невероятными случаями, давними смертями, драками с кольями и камнями, словами наших праотцев — неумолчным рокотом воспоминаний, который и не давал мне уснуть и в то же время мягко убаюкивал. До сих пор не знаю, замолкал ли дед, увидев, что сон сморил меня, или продолжал говорить, чтобы не оставить без ответа мое неизбежное “А дальше?”, звучавшее в тот миг, когда он намеренно прерывал рассказ в самом интересном месте. Может быть, он повторял эти истории самому себе, чтобы не забыть или чтобы уснастить их новыми подробностями. Излишне говорить, что мне, как, наверно, и каждому в этом возрасте, мой дед Жеронимо представлялся всеведущим хранителем мировой мудрости. Когда же на заре я просыпался от птичьего пения, его уже не было рядом — он, не будя меня, уходил пасти своих свиней. Я вскакивал, сворачивал одеяло и босиком — до четырнадцати лет я всегда ходил босиком, — с запутавшимися в волосах соломинками шел к дому. Бабушка, неизменно поднимавшаяся еще раньше деда, ставила передо мной большую кружку кофе с накрошенным в него хлебом и спрашивала, хорошо ли мне спалось. Если ночью после дедовых рассказов мне снилось что-нибудь страшное, она всегда говорила: “Выбрось это из головы, снам веры нет”. В ту пору я был убежден, что бабушка, при всей своей мудрости, не в силах достичь тех вершин, где пребывал дед — человек, который, лежа под смоковницей бок о бок со своим внуком Жозе, мог всего лишь несколькими словами привести Вселенную в движение. Много лет спустя, когда дед Жеронимо уже покинул этот свет, а я стал взрослым, мне в конце концов открылось, что сама-то бабушка снам верила. А иначе как объяснить, что однажды вечером, сидя на пороге своего дома, где жила теперь одна, и глядя на гигантские и крохотные звезды над головой, она произнесла: “Какой красивый мир и как жалко, что придется умереть”. Она не сказала “страшно”, она сказала — “жалко”, словно ее тяжкую, заполненную изнурительным трудом жизнь едва ли не перед самым концом осенила некая благодать — благодать высшего и последнего прощания, даровавшего ей утешение красотой окружающего. Она сидела у дверей своего дома, подобного которому я представить себе не могу в целом мире, — в этом доме жили люди, способные брать к себе в постель поросят, будто это их собственные дети, люди, горевавшие, расставаясь с жизнью, оттого лишь, что мир прекрасен; таким был и мой дед Жеронимо, свинарь и сказочник, который в предчувствии того, что смерть уже скоро явится и приберет его, прощался с деревьями в саду — с каждым по отдельности: подходил, обнимал и плакал, ибо знал, что больше не увидится с ними.
    И опять же через много лет, когда я впервые написал о Жеронимо и Жозефе (забыл упомянуть, что, по свидетельству знававших ее в молодости, она отличалась редкостной красотой), то окончательно убедился: превращаю обыкновенных людей в литературных героев; быть может, таков был придуманный мною способ не забыть их — воссоздать и запечатлеть их черты тем карандашом, который преображает и саму память; осветить и расцветить монотонность скучной, лишенной горизонта повседневности, словно творя поверх переменчивой карты памяти сверхъестественную нереальность страны, где некто решил скоротать свой век. Те же чувства заставили меня, вспоминая загадочно-притягательную фигуру другого моего деда, бербера, так описать старый (а теперь ему уже вообще восемьдесят лет) снимок: мои родители, “оба молодые и красивые, смотрят на фотографа с торжественно-серьезными лицами, переживая, быть может, испуг при виде аппарата, чьи хитрые стеклышки вот-вот остановят мгновение, которого никогда уже больше не будет, ибо этот день неумолимо перетекает в следующий... Мать опирается локтем правой руки о высокую подушку, держа в пальцах цветок. Отец обхватил ее за спину, и его мозолистая рука выглядывает из-за ее плеча как крыло. Они застенчиво стоят на ковре с орнаментом в виде ветвей, а фоном служит картина, где расплывчато и нелепо запечатлено что-то псевдоантичное... Придет день, когда я расскажу об этом. Никого, кроме меня, это не касается. Дед — бербер из Северной Африки, второй дед — свинарь, волшебно прекрасная бабушка, серьезные, красивые лица родителей, цветок на картине — какой еще генеалогии искать? к какому еще родословному древу мне притулиться?”
    Я написал это почти тридцать лет назад с единственной целью — воссоздать и запечатлеть мгновения из жизни людей, которым обязан своим существованием и ближе которых у меня никого нет; я был уверен, что этого более чем достаточно, чтобы объяснить, откуда я взялся, из какого материала скроен, почему стал тем, чем стал. Я заблуждался — не все определяется биологией, что же касается генетики, то таинственны должны быть те пути, по которым заходит она так далеко... Мое родословное древо (да простится мне некоторая выспренность, ибо плод, вскормленный его соками, ничтожен) лишено не только многих ветвей, отсеченных от ствола временем и чередой житейских битв, но и того, кто помог бы его корням проникнуть в самые глубинные слои, того, кто сумел бы оценить спелость и аромат его плодов, того, кому под силу было бы укрепить и раскинуть вширь его крону, где перелетные птицы нашли бы себе пристанище, свили бы гнезда. Изображая своих родителей, дедов и бабок средствами литературы, превращая обыкновенных людей из плоти и крови в литературных персонажей, заново и по-разному выстраивавших мою жизнь, я, сам того не замечая, торил тропу — и потом этой самой тропою другие, выдуманные мною герои, уже вполне книжные, принесут мне материалы и инструменты, с помощью которых — к добру или к худу, с прибылью или с убытком, в чем-то с недостачей, а в чем-то с перебором — получится из меня нечто такое, что я теперь готов признать самим собой, то есть творец всех этих образов и их творение. В каком-то смысле можно даже сказать, что буква за буквой, слово за словом, страница за страницей, книга за книгой я постепенно внедрял и вселял в себя созданные мною образы. Уверен, что без них я не был бы таким, каков я теперь; вполне вероятно, без них жизнь моя стала бы лишь неоконченным и беглым наброском; обещанием, которому, как часто бывает, не суждено исполниться, существованием человека, который вроде что-то и мог бы — да вот не сумел.
    Теперь мне ясно видны эти мастера жизни, настойчиво и упорно учившие меня тяжкому ремеслу бытия; вот проходят у меня перед глазами десятки героев моих романов и пьес, эти мужчины и женщины, сотворенные из бумаги и чернил, люди, управляемые, казалось бы, лишь моей авторской волей, покорные моей прихоти, как марионетки, чьи поступки и поведение не могли влиять на меня сильнее, чем противодействие ниточек, за которые я дергал, приводя их в движение. И первым из них, несомненно, был среднего дарования портретист, названный мною просто Х., главный герой истории, которую, наверно, есть основания считать двойной инициацией (его собственной, но и в известном смысле моей тоже), истории, озаглавленной “Учебник живописи и каллиграфии”; это он, мой персонаж, преподал мне азы простого и честного искусства отмечать и признавать, не сетуя и не ропща, собственную ограниченность: поскольку я не мог и не надеялся преуспеть, шагнув за пределы своей маленькой сюжетной “делянки”, мне оставалось лишь одно — копать, копать все глубже и глубже, с тем чтобы докопаться до самых корней. До моих корней — но и до корней мира, если позволительна подобная неумеренность амбиций. Разумеется, не мне оценивать, сколь плодотворны были результаты этих усилий, но сегодня я считаю совершенно очевидным: моя работа с той поры и доныне этому принципу подчинена, эту цель преследует".

    "Если бы Карл Великий не основал в Северной Германии монастырь, если бы этот монастырь не положил начало городу Мюнстеру, если бы Мюнстер не захотел отпраздновать свое 1200-летие постановкой оперы, посвященной ужасным событиям XVI века — войне между католиками и протестантами-анабаптистами, то и подмастерье не сочинил бы свою пьесу “In Nomine Dei” (“Во имя Божье”). И снова без чьей бы то ни было помощи, а лишь при свете своего утлого разума он должен был вступить в темный лабиринт религиозных верований, которые с такой легкостью заставляют человека убивать и умирать. И снова он увидел там отвратительный лик нетерпимости, дошедшей в Мюнстере до пароксизма безумия, нетерпимости, непоправимо пятнавшей то самое дело, чистоту которого отстаивали обе противоборствующие стороны. Ибо война велась не во имя двух враждующих между собой богов, а во имя одного и того же Бога. В ослеплении веры мюнстерские католики и анабаптисты не способны были постичь даже убедительнейшее из всех доказательств: на Страшном суде, куда обе стороны явятся получить награду за страдания, что они претерпели в земной жизни, Бог — если его действия хоть как-то сообразуются с человеческой логикой — должен будет даровать и тем и другим царствие небесное по той простой причине, что они верят в его существование. Чудовищная мюнстерская резня научила подмастерье: никогда никакие религии, что бы ни сулили они, не использовались для объединения людей и самая нелепая из всех войн — это священная война, поскольку надо принять в расчет то обстоятельство, что Бог не может — даже если захочет — объявить войну себе самому...
    Слепота. “Мы слепы”, — подумал однажды подмастерье, после чего сел и написал “Рассуждение о слепоте”, чтобы напомнить тем, кто, быть может, прочтет его, что, унижая жизнь, мы извращаем разум, что человеческое достоинство ежедневно попирается сильными мира сего, что множественность истин заменена одной универсальной ложью и что человек перестал уважать самого себя, когда потерял к прочим представителям рода человеческого уважение, которого они заслуживают. И тогда подмастерье, словно в попытке изгнать бесов, порожденных слепотой рассудка, стал писать самую простую из своих историй: один человек ищет другого, потому что понимает — ничего важнее не может потребовать от него жизнь. Эта книга называется “Все имена”. Все наши имена, хоть и ненаписанные, — здесь. Имена живых и имена мертвых.
    В заключение скажу, что голос, прочитавший эти страницы, хотел эхом отзываться на хор голосов моих героев. Иного голоса мне не дано. Простите мне, если то, что для меня — все на свете, вам показалось малостью и безделкой".

    Жозе Сарамаго
     
    La Mecha нравится это.
  14. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    котенок

    мать на дворе подобрала котенка
    и он уже играет с нашим псом
    сама в прихожей возится в потемках
    схожу и разузнаю обо всем

    хвостатый гость кромсает шарф на части
    сулит собаке максимум вреда
    какой он странной синеватой масти
    таких же не бывает никогда

    вдруг стало стыдно что она так поздно
    сквозь горестные сумерки одна
    за окнами беззвучно и беззвездно
    а я вздремнул и не зажег огня

    прошла на кухню прикрутила воду
    там неисправен кран последний год
    у нас же никакой собаки сроду
    и с кем тогда играет этот кот

    я обвожу до судороги глаза
    все что напрасно зрению дано
    и неуклюжая из горла фраза
    тебя здесь нет ты умерла давно

    в свидание не веря обоюдно
    стоим она качает головой
    и так молчит что не расслышать трудно
    а ты уверен что еще живой

    вдруг в двери операторская группа
    скорее свет мы станем вас снимать
    и объектив оскалившийся глупо
    в котором мы утонем я и мать

    в творении изобличенной боли
    последнее устройство таково
    что призраки играют наши роли
    когда нас нет на свете никого

    когда все круче времени ухабы
    но бесполезен слух бессилен глаз
    и знание что этот кот хотя бы
    реальный факт когда не стало нас

    Алексей Цветков
     
  15. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "Ах, Гамлет, Гамлет, нищий друг, ну в чем твоя вина?
    Пусть у тебя шестнадцать рук, но печень-то одна.
    Пора выплачивать долги, а не качать права:
    У человека три ноги, но глаза только два.

    От неурядицы такой кривится смертный рот,
    и вот артист, забыв покой, гармонику берет.
    У ней пушистые меха, и кнопок галалит
    то о-хо-хо, то ха-ха-ха, то сладко, то болит.

    Я был и сам такой артист, я под грозою мок,
    то травянист, то каменист, то вовсе невдомёк,
    и тихо верил, что для нас, художников, судьба
    предназначает третий глаз посередине лба.

    Струитесь, слезы, лейся, смех, слагайся, хитрый стих!
    Топорщится тресковый мех на девах молодых.
    Письмо. Дуэль. Сервант. Хрусталь. Есенин. Ночь. Трюмо.
    Ну да, ни капельки не жаль - но видеть сны, быть мо…"

    Бахыт Кинжеев
     
  16. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "НА НЕБЕСА ДЕДУШКЕ

    Милый дедушка, у самого у меня есть внучки.
    Ты не видел меня, у тебя меня вроде и нету.
    У меня твое фото в очках. И круглые эти очки
    В среднем ящике маминого туалета.
    Тебя съела блокада. Я вырос таков,
    Каков вырос. У моих очков другая оправа.
    Ты не передал мне знания языков
    И международного права.
    Даже фамилии моей не знаешь. Моя фамилия Жук.
    Мама вышла за красивого артиллериста Сеню.
    ...я как будто слышу сухой, еле внятный стук,
    Твоего невесомого тела упавшего на ступени.
    Едут на кладбище санки, полозья скрипят на ходу,
    И большущий мороз бьет ледовым копытом...

    А у нас здесь теперь убивают еду.
    Потому что в стране все по горлышко сыты.
    Милый дедушка Бурский, ленинградский мертвец,
    Номерной, неприметный. Сколько саночек лет прокатилось.
    Город наш отстоял мой красивый отец.
    Остальное сжилось, пережилось, сложилось.
    Что-то будет иначе? Не могу обещать.
    Ты скажи там блокадникам - нас нельзя, нас не надо прощать.

    Остаюсь твой внук Вадим Жук
    7 августа 15 года"
     
    La Mecha нравится это.
  17. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    Куда проваливаются великие города,
    знают вежливые господа
    в пробковых шлемах. На костяных лбах
    по три морщины, проведенные так
    ровно и параллельно! Прищелкивающие в такт
    вспоминаемому Моцарту. В идеальных зубах
    зажаты сигары. Расстегнуты воротники рубах.
    Все любуются мускулистой шеей, похожей
    на обтянутый кожей
    анатомический препарат,
    а также бриллиантом в перстне, где-то на пять карат.
    Такой сбегает в раскоп, наблюдая пот
    меж лопаток арабов. Вскинув голову, пьет
    воду из фляги, видит кладку стены
    города, сокрушенного в результате войны
    или взрыва вулкана. Он вспоминает
    невесту-дочь — и в этот миг понимает,
    что у него малярия и годы его сочтены.

    Когда сгустится сумрак, в его палатку войдет
    красавица. В черных глазах отразится огонь
    керосиновой лампы. Вот он кладет
    на узкую, развернутую кверху ладонь
    несколько серебряных монет.
    Она зажимает их в кулачок, смеется,
    выгибается, не поддается
    и что-то лопочет, наверное: «Нет! Нет!»

    Но он кладет ей руку на темя,
    опускает туда, где вздымается пах,
    в ту же минуту пытаясь оценить время
    разрушения города, думает о черепах,
    найденных накануне, о письменах,
    расшифрованных частично с таким трудом.
    И, вздрогнув, вдруг сознает,
    что найден город Содом.

    Борис Херсонский
     
  18. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "Тот клятый год уж много лет, я иногда сползал с больничной койки.
    Сгребал свои обломки и осколки и свой реконструировал скелет.
    И крал себя у чутких медсестёр, ноздрями чуя острый запах воли,
    Я убегал к двухлетней внучке Оле туда, на жизнью пахнущий простор.
    Мы с Олей отправлялись в детский парк, садились на любимые качели,
    Глушили сок, мороженное ели, глазели на гуляющих собак.
    Аттракционов было пруд пруди, но день сгорал и солнце остывало
    И Оля уставала, отставала и тихо ныла, деда погоди.
    Оставив день воскресный позади, я возвращался в стен больничных гости,
    Но и в палате слышал Олин голос, дай руку деда, деда погоди…
    И я годил, годил сколь было сил, а на соседних койках не годили,
    Хирели, сохли, чахли, уходили, никто их погодить не попросил.
    Когда я чую жжение в груди, я вижу как с другого края поля
    Ко мне несётся маленькая Оля с истошным криком: «дедааа погодии…»
    И я гожу, я всё ещё гожу и кажется стерплю любую муку,
    Пока ту крохотную руку в своей измученной руке ещё держу".

    Леонид Филатов
     
  19. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "В цигейковых шубах и пуховых серых платках бабы
    читают в лавке плакат: «Попробовать всем пора бы,
    как вкусны и нежны дальневосточные крабы!»
    Кабы знать с чем их и как их; а мужики в стаканы
    самогон наливают, закусывают, называют их «тараканы».

    На витрине стоят пирамидкой консервные банки.
    Вот и все - пусто как в брюхе, глухо как в танке.

    А кабы еще представить, как по дну, по морскому
    идет нелепое чудище - не подступиться к такому:
    огромные наборные лапы, плоское тело
    глазки на стебельках, чтобы лучше на нас глядело.
    Раздвигаются и смыкаются клешни. Как у лодки к днищу
    присосались к брюху моллюски. Такой не годится в пищу.

    А кабы знать еще, какую к нему приправу!
    В семье шесть детей - не прокормить ораву.
    Была бы картошка, с ней съешь и не такую отраву.

    А так все культурно - урны стоят вдоль улиц.
    Жаль, деревья засохли, а так – посажены в ряд.
    Хорошо что война закончилась. Жаль, что не все вернулись.
    Хорошо – стоят фонари. Жалко, что не горят".

    ***

    "Тут привыкли к коротким стрижкам и подбритым вискам,
    называют друг друга "товарищ", не спрашивая об именах.
    Сюда даже уборщицы проходят по спецпропускам.
    Все - красивы, проверены, в офицерских чинах.

    Выметают из-под шкафов, высматривают в углах,
    вытряхивают из ведер, кто что выбросил, что потерял.
    Обнаруженные трофеи раскладывают на столах,
    микрофильмируют, отправляют в лабораторию биологический материал.

    А начальник просыпается в полночь, на работу приходит в шесть.
    Серый пиджак с маленьким красным значком.
    Но с полуночи до шести его покрывает шерсть,
    и клыки торчат изо рта, и уши стоят торчком.

    Всю жизнь проходил по гражданке, но как помрет -
    похоронят при шкуре, при погонах и орденах.
    И улыбнется посмертно во весь свой клыкастый рот,
    вспоминая о сослуживцах и о канувших временах.

    И соберутся соратники, заполнят колонный зал.
    И поглядит из гроба на обстановку почивший волк.
    И солдаты произведут по собравшимся троекратный залп,
    отдавая вервольфу последний долг".

    ***

    "Не поймешь: то ли облако по небесам проплывает,
    то ли рыба плывет под водой, то ли лодка плывет по воде,
    то ли вдоль бытия - то, чего никогда не бывает,
    что-то вроде ничто - по нигде.

    Эти плавания, эта жизнь параллельных движений
    в бесконечности (прав Лобачевский) сойдется в точке одной,
    как в десятке дырявой одной из бумажных мишеней
    в гулком тире подвальном под бывшей широкой родной".


    Борис Херсонский
     
  20. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "ИЗ СЕМЕЙНОГО АРХИВА

    Не отъевшись с голода войны,
    в срок спускали тощенькие мамы
    на кумач неласковой волны
    нас со стапелей Грауэрмана.
    Жадные птенцы сороковых,
    от рожденья цепкие сироты
    витамины липовой Москвы
    кушали на сладкое с сиропом:
    распускали сахару кусок
    на огне и поливали кашу,
    и сипел заздравно примусок…
    Точно так же нам лечили кашель.
    В лагере дощатом на Оке
    пели про картошку и ракиту –
    малокровье, вспухшее перке,
    и у всех – последствия рахита.
    - В обязательном порядке – рыбий жир!
    И конечно, море.
    - Это ж сколько?
    Ты на мебель, Ваня, отложил…
    Так плацкартом?… ну, и рубль – койка…
    В общем, с нами не было проблем,
    мамины донашивали бурки,
    Хабибулин – даже летный шлем.
    Кальций добирали штукатуркой.
    А в парадной нашей угловой
    был подвал, владенье дядьки Карпа,
    он руками в сумме с головой
    плотничал не хуже папы Карло.
    Клеил стулья, шкапики робыл,
    песню пел про батьку Дорошенку,
    также изготавливал гробы.
    Ноги срезаны по самую мошонку.
    С завистью смотрели казаки
    (на учете по туберкулезу)
    как, едва не падая с доски,
    батька тормозит на двух колесах.
    А сойдет последний черный снег,
    мальчики постарше выносили
    мастера на солнце: «По весне
    у меня, браты, прибыток в силе…»
    Укрепит подшипник и петлю,
    крутанет лихую таратайку:
    - Это, брат, тебе не ай-лю-лю.
    Ты, что ль, смелый? Хер с тобой, катайся.
    И гремел под горку драндулет,
    техника дворового парада.
    Дядьке Карпу было сорок лет
    и медаль «За взятие Белграда».

    Перед Ленинградом и Москвой
    их вина была похуже плена:
    грохот этих деревянных войск –
    вот где крылась важная проблема.
    И пока лечили нам рахит
    (всем-не всем, но все же очень многим),
    сгинул Карп в далекий дикий скит –
    видно, чтобы вымолить там ноги".

    Алла Боссарт
     
  21. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "За спасибо раз мужичок съездил в Торжок,
    да еще полспасиба с собой унес.
    Хотел было за полспасиба купить дитю пирожок,
    а ему бабища-торговка: на тебе фигу под нос!
    Да еще скоморох смеялся, дул в поганый рожок,
    из-под колпака торчали прядки седых табачных волос.

    И взял мужик полспасиба, завернул в подходящий листок,
    рядком церковные буковки, видно, какой-то псалом.
    Сверток бросил в мешок и побрел домой на восток:
    от востока свет воссияет! А западу - поделом.

    Там ярмарка, торг, там тонко звенит деньга,
    на деньгу завистливо косится глаз врага,
    черт прячет хвост в шароварах, под шапкой - рога.

    А сядет мужик под березку, и сверточек развернет,
    подышит на полспасиба, что на маленького птенца,
    псалом почитает: кто жив в помощи Вышнего, тот
    обретется под кровом предвечного Бога-Отца,
    также и Сына, который на царство грядет,
    а царствию этому, ясное дело, не будет конца.

    И встанет, и снова пойдет, и подумает: Боже мой!
    сколько лет иду, никак не попаду домой.
    Хорошо, что есть полспасиба, а то шел бы с пустой сумой".

    Борис Херсонский
     
  22. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "Детоубийцы идут к Вифлеему
    выполнять приказ и решать проблему -
    мальчишек младше двух лет - под нож.
    А из Вифлеема, хозяйство бросив,
    бегут в Египет Мария, Иосиф,
    и Младенец - на Бога еще не похож.

    Ангел им сказал - собирайтесь, бегите,
    но не сказал им - предупредите
    своих соседей, пусть тоже бегут,
    а если не могут - пусть мальчиков спрячут.
    Но дети мертвы, а матери - плачут,
    и ничего не поделаешь тут.

    Плачет Рахиль - она безутешна.
    Свет город покинул, и тьма - кромешна,
    А в небе, меж ангелов - сотня ребят.
    Сверстники-мальчики в белой одежде,
    за Иисуса погибшие прежде,
    чем Иисус был за нас распят".

    Борис Херсонский
     
  23. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "Нас берегли. Мы знали – смерти нет.
    Слыхали – кто-то умер от удара,
    как старый граф Ростов, но он же – старый,
    над Петей плакали, но то ведь – на войне.
    Война же кончилась. Теперь всегда – рассвет,
    весна, оркестры, яблони, пуанты,
    вернулись молодые лейтенанты,
    не плачь, мой чижик, смерти больше нет.
    Летели дни – салютные огни,
    и, в то же время, длинные, как реки…
    Конечно, жили во дворе калеки –
    наш дворник Гриша без одной ноги;
    одутловат, как следует слепцу,
    заколки Толик мастерил в своей артели…
    А дни, счастливые, как бабочки, летели,
    неся бессмертья желтую пыльцу.
    Идея бесконечности близка
    любой козявке на пороге жизни,
    и всяк себе казался семижильным,
    спросонья насосавшись молока.
    Как пробу секса, ты запоминал
    день первых похорон… Игрок, гуляка –
    дед открывал отсчет. Братишка плакал,
    и тоже ничего не понимал.
    А я следила, как сгущалась мгла,
    прозрачный воздух замутивши кратко,
    как будто дедушкина катаракта
    отдельно от него не умерла.
    С годами смерть мне сделалась родня –
    пошарит в холодильнике, закурит,
    по корешкам пройдется: «Ишь, в натуре,
    гляди-ка, сколько пишут про меня…»
    Она росла, распространяя скуку,
    и в сон, и между строчек пролезая…
    - Про что роман? Небось, опять про заек? –
    так надо мной глумилась эта сука.
    Она теперь хозяйка, я – жилец,
    хожу по стенке, сплю несмело с краю
    и помню, что от жизни – умирают,
    как написал веселый Ежи Лец.
    Слежу за неприметной струйкой дней
    в окошко баньки, сука, с пауками,
    сижу там и читаю Мураками…
    но точно знаю: Гоголь поглавней".

    Алла Боссарт
     
  24. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "Последним живую Цветаеву видел один таракан,
    По службе, семейной ли надобе, балкой он шёл потолочной,
    И нАрочным смерти он стал не нарочно.
    Свидетель последнего взгляда, грядущим векам
    И собственным детям он вряд ли сумел рассказать
    Про чёлку упавшую, грохот и гром табурета,
    Про то, как мгновенно черты у поэта
    Сменились и сдвинулись, и убежали глаза.
    Последним Цветаева видела как таракан
    Убыстрил шаги, как рванулся к спасительной щели.
    Смешливые губы ещё улыбнуться успели.
    Потом загремели копыта и враз захлестнулся аркан".

    Вадим Жук
     
  25. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "Те, кто думают, что Христос крестился в Москве-реке,
    в крестообразной проруби, с трехцветным флагом в руке,
    кто верит в то, что народ благодать обрел,
    когда на него с небес спустился двуглавый орел,

    те могут строить Империю на болтах и железных штырях,
    скакать по степи на конях с огнем в глазах и ноздрях,
    летать по небу на легких истребителях типа МИГ,
    носить почетные звания вместо железных вериг.

    И Империя будет стоять, как мы устоять не могли,
    как штык торчащий из мерзлой послевоенной земли,
    как ржавый ненужный трактор на колхозном поле зимой,
    как впавший в детство Улисс, не нашедший дорогу домой".

    Борис Херсонский

    18 января 2014 г.
     

Поделиться этой страницей