Глаголом жечь. Технологии

Тема в разделе "Человеческий опыт", создана пользователем Мила, 24 ноя 2014.

Статус темы:
Закрыта.
  1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Подавляющее большинство"

    Ирина Чечель: "Время, вперед? Преамбула к дискуссии о «подавляющем большинстве»". Июль 2013г.

    Основной корпус вопросов к дискуссии:
    Не оперирует ли президент в лице «подавляющего большинства» с каким-то новым большинством? Не мыслится ли «подавляющее большинство» как приводной ремень некоторой новой системы контроля?

    Попробую предварительно представить следующую версию событий.
    В течение 2011–2013 гг. к «путинскому большинству» стремительно достраивается еще один концепт: «подавляющее большинство». Под жесткими бинтами кремлевских технологий отныне прощупываются два, а не одно «большинство». Разыгрывается ли карта второго большинства всерьез? Вовсе не очевидно. Но ясно одно: его возникновение в точности совпадает с возвращением Путина в лидерское кресло.
    Впервые массированно о «подавляющем большинстве граждан страны» В. Путин заговаривает с сентября-октября 2011 г. — это ключ к его предвыборной кампании начиная с речи в Череповце.
    «Подавляющее большинство» — один из давних его оборотов. Но теперь он прицельно используется на встречах с активом «ЕР», «Народным фронтом», работниками региональных избирательных штабов, кандидатскими доверенными лицами [1].
    Это предвыборный концепт.
    Последнее обращение за два дня до выборов (2 марта 2012 г.) умело подсказывает, что кроме «подавляющего большинства» иной опоры власть не знает:

    «Широкая поддержка подавляющего большинства граждан в самое трудное время помогла в борьбе с терроризмом, восстановлении территориальной целостности страны, экономики и социальной сферы, в преодолении последствий мирового экономического кризиса»[2].

    «Путинское большинство» было большинством «консенсуса», оно все еще используемо Кремлем для демонстрации позитива, стабильности власти, ее одобрения. Тогда как «подавляющее большинство» — большинство «диссенсуса» — это пока не кремлевская социология, но уже рычаг психологического внушения.
    Указание не столько на победу — неизбежность победы правых над колеблющимися. Указание на силу не столько избирателей — масс. Указание на раскол в обществе, якобы третьестепенный в силу «естественности» путинской победы уже до всякой борьбы.
    Обе конфигурации возникают в риторике Кремля попеременно, но вторая из них достаточно нова. Намечу несколько ее отличительных черт.

    1) «Подавляющему большинству» в принципе не оставляется прав на волеизъявление — крупнейшее отличие от «путинского большинства». Второе «большинство» — не обладатель самостоятельного голоса, т.е. не является демократическим сувереном. Но оно нуждается в модераторе в лице хранителя «общего блага», не «общей воли» — будущего президента страны.
    2) Путин не то чтобы оспаривает демократическое волеизъявление народа. Но он жестко настаивает на «общем благе», понимаемом как единство и общность интересов «всех». Власть в этой рамке — не столько проводник воли народа, сколько страж грозящего быть недопонятым единства — единства «всех».
    3) Начиная с 2011 г. В.В. Путиным подспудно, а с 2013 г. уже открыто обозначается тренд формирования, так сказать, большинства «общего блага» [3], претендующего на роль публичного цензора социальных ценностей. При этом само это большинство должно явиться носителем, патроном и первым опекуном «лучшего» во всех.
    4) Сразу отмечу, что это вряд ли политическая общность, имеющая политические цели и ориентированная на их достижение. В отличие от «путинского большинства» у «подавляющего большинства» символические функции. Его призвание — представить «лучшее для всех» безальтернативным, коль скоро правота мнений «подавляющего большинства» не подлежит вопросу, а все не совпадающие с его вердиктами позиции — открытое отрицание «единства всех».
    5) И то и другое вероятно только в одном случае: если «лучшее» сочтено не итогом консенсуса и даже не итогом политической борьбы, а образцом «единства» по вопросам, являющимся нравственным и политическим достоянием нации. И здесь перед нами — ценностно заданное большинство.
    6) Это большинство, усиленно работающее над кодификацией «общих ценностей», но так, чтобы какая-то часть из них оставалась, так сказать, политкорректной. То есть так, чтобы их ни при каких обстоятельствах нельзя было ставить под сомнение, не считать «общим опытом», недооценивать или опровергать.
    7) И это же — большинство, формируемое как блюститель морального консенсуса, поддержанного, а чаще и контролируемого, официально.
    8) ОНФ и «подавляющее большинство» — два вектора путинского движения вперед. И оба направления создаются на общих ценностных принципах:
    «Нас скрепляют ценности, которые выше политических пристрастий, групповых интересов и, разумеется, выше личных амбиций» [11].
    В политическую жизнь вводится элемент даже не ценностей, а сверхценностей, рассчитанных на легитимацию всеобщего единства, не требующего согласия объединяемых, и на легитимацию большинства, конкурировать с которым — значит, в каком-то смысле идти против самого себя.
    _____
    1 - http://er.ru/news/2012/2/29/putin-podavlyayushee-bolshinstvo-nashih-grazhdan-naelis-kriminalom/
    http://ria.ru/vybor2012_putin/20120207/559564606.html
    2 - http://www.vesti.ru/only_video.html?vid=400303
    http://ria.ru/vybor2012_hod_vyborov/20120305/584616601.html
    3 - См., например, первые пассажи выступления Путина на учредительном съезде ОНФ: http://www.kremlin.ru/news/18328
    4 - http://kremlin.ru/news/18328

    Вот, в частности, один из образцов кремлевских трудов над политическими понятиями общества. В Манифесте ОНФ читаем: «Мы призываем присоединиться к Народному фронту всех, кто за Россию».
    Итак, «всех», кто «за»?
    Но тогда вопрос: есть ли в стране те, кто «за Россию», но «против» Народного фронта? Или другой: есть ли те, кто «не против России», но не со «всеми, кто за» нее? Впечатляет даже не непомерная претензия на всеобщность — якобы ОНФ призван включить потенциально «всех», а полнейшее исключение вариантов неприсоединения к ним. И — ценностное. Никто не «против» России? Будучи «за Россию», ты со «всеми», ты — за Фронт.
    Или посмотрим на дело иначе. Если обрелись те, кто «за Россию», значит, найдутся и те, кто «против нее». Тогда структура политического предложения ОНФ куда как конкретна. Против России не «все», за Россию — только те, кто «за» лучшее для нее (в этом смысле они не «против» России?); а лучшее для России — лучшее для «всех».
    А теперь взглянем, какова еще одна ценностная манипуляция.
    Лучшее — быть «за» Россию, никто не возьмется этого отрицать. Лучшее — не быть «против» нее, с этим никто не в состоянии спорить. Но кто оценивает, что в политическом, да и в практическом, смысле означают эти «за» и «против»? Народный фронт.
    Манифестом последовательно очерчено поле ценностей, которые становилось бы невозможно опровергать. В первом случае сложно не принимать, что ты «за Россию». Во втором — что лучшее для России — лучшее для «всех». В третьем — что лучше быть «за Россию», чем «против» нее. Но все это еще и сплошь моральные вопросы! И предлагаемый ОНФ ход — не идти в их трактовке одновременно и против совести, и против «всех»… но так, как если бы заведомо существовал чуть не всеобщий моральный консенсус, в который ты включен еще до любых твоих решений. Манифест — заповеди нового политического курса. Он до отказа полнится долженствованием («мы должны»), обязанностями («мы обязаны»), необходимостью («мы считаем необходимым»), но в нем нет ни единого слова, почему все предлагаемое им якобы общеобязательно.
    <...>
    Манифест ни в коем случае ничего не требует — аккуратно намекает. И все же это виртуозный образчик ценностного шантажа, благодаря которому ты должен отдельным образом подтверждать, что ты за Россию, хотя мог бы этого не делать. За кадром — уловка: твой выбор, судя по всему, будет одним-единственным, безальтернативным. Аморально идти «против» «всей России». Ненормально не оставаться со «всеми» «за нее»…
    «Сплоченное общество», «единый народ», «солидарное общество» [1].
    Не случайно легчайшей аранжировкой к тексту приправлен еще и микроскопический, анекдотичный пока намек. Народный фронт — совершенно в курсе нововведений. Они в следующем: «общие ценности» — «общее дело» — «общее благо» — «общая ответственность за исторический успех России в XXI веке» — «общее стремление служить России» — «общая историческая судьба» [2]
    <...>
    ...второй из годных для прояснения примеров.

    Декабрь 2011 г.: «И, опираясь на подавляющее большинство наших граждан (здесь и далее выделено мной. — И.Ч.), мы должны вести диалог с теми, кто оппозиционно настроен, дать им возможность высказаться, использовать конституционные права на демонстрации, на высказывания и формулирование своего мнения. Но, опираясь на подавляющее большинство граждан, которые не хотят никакого хаоса в стране, правоохранительные органы должны все это организовать в рамках действующего закона и Конституции нашего государства» (В. Путин на заседании Федерального координационного совета Общероссийского народного фронта) [3].
    Октябрь 2012 г.: «Есть люди, которые с чем-то не согласны, и они имеют право на то, чтобы свою точку зрения выразить так или иначе. Конечно, в рамках закона. Но нельзя сделать вид, что это — все наши граждане. Наоборот, подавляющее большинство поддерживает Путина. И это дает основание заниматься той государственной деятельностью, которой я занимаюсь до сих пор» (В. Путин в программе «Центральное телевидение» на НТВ) [4].
    Как и в примере с Манифестом, перед нами — тяга к безальтернативным ценностям. Противостоять «подавляющему большинству» бессмысленно, поскольку оно и само по себе безальтернативно. Только оно со знанием дела, твердо, негадательно различает оптимальный политический выбор «всех». Однако ПБ еще и носитель здравого смысла, обязательного к учету и гражданами, и оппозиционерами, и руководством страны. Путин более не руководит — он скромно подчиняется вердикту морального большинства и его выбору, задаваемому общими ценностями (Ср.: «…не хотят никакого хаоса в стране»; «…в рамках действующего закона и Конституции нашего государства»; «…выразить так или иначе… конечно, в рамках закона»). Однако ничто не мешает транспонировать эту ситуацию из предлагаемой президентом моральной в политическую плоскость. Какой вывод должен сделать, слыша все это, т.н. «ответственный гражданин» — один из героев обновляемой идеологии? Какие бы препятствия «подавляющему большинству» ни чинились радикально настроенными маргиналами, ситуацию ни под каким видом не сдвинуть. Поддержка власти неизменна.
    «Подавляющее большинство» — с нею? Все решено.
    Но решено заранее! Где есть «подавляющее большинство», там личный выбор излишен, а общий якобы уже состоялся (напомню, что «подавляющее большинство» — пока что только риторическая фигура). Однако осуществляет его уже не столько «путинское», счетное и электоральное, а новое — ценностное и, как подразумевается, «неисчислимое» большинство.
    В целом путинская риторика — заявка на право действовать от лица «всех» и во имя наиболее ответственных избирателей, не одиночек. Но «подавляющее большинство» — не просто выражение всеобщности поддержки. Это способ определения принадлежности «всех» к большинству — полного исключения меньшинств.
    _____
    1 - http://www.rg.ru/2013/06/12/manifest-onf-anons.html
    2 - Там же.
    3 - http://er.ru/news/2011/12/8/osnovno...iya-grazhdan-eto-prakticheskaya-rabota-putin/
    4 - http://www.rbcdaily.ru/society/562949984876082


    «Подавляющее большинство» — уже вовсе не путинское большинство, по идее рассчитанное на все виды конкуренции. У него нет и не может быть конкурентов. Если оппоненты системы этого не понимают, то тем или иным образом обязываются к пониманию: «подавляющее большинство» — это «мы» все.
    Невероятно, но факт: при его упоминании исчезают любые политические дифференциации, невозможно различить, например, кто лидеры «подавляющего большинства», кто его сочувствующие или идеологи, какие группы — его костяк и проч. В политику тотчас вторгаются якобы неразложимые людские массы, безличность «нас».
    Одновременно «подавляющему большинству» как своеобразному статс-распорядителю «общего блага» отводится роль в корректировке социальных представлений о «наилучшем». Кремль вот уже полтора-два года настаивает: «лучшее» — сфера долженствования, сфера морального соответствия обязательному, единому, неизбежному политическому выбору «всех».
    Неслучайно на риторику «подавляющего большинства» исподволь налагается особая функция — жестковатых указаний на непреложное. К примеру, на т.н. «единый» исторический опыт как выбор большинства.
    Обществу настойчиво навязывается допущение: «лучшего» не ищут — в особенности в политической борьбе! — ему соответствуют, кто бы ты ни был, человек во власти или креакл с Болотной.
    Но всякий гражданин обязан соответствовать «лучшему» в социуме, как существенному в себе.
    Схема предложений Кремля пока крайне нечетка. Но некоторые подвижки в его понимании «лучшего» вполне различимы:

    — в той степени, в какой каждый гражданин — носитель морали, он должен предполагать наличие ценностей, выходящих за рамки любой политической борьбы. Тогда как задача любого управления — приближение к идеалу «лучшего для всех», всегда реализуемого благодаря единству, а не разобщению;
    — идущие против «общих ценностей» идут не против общества, а против себя. Недооценивающие их отрицают саму природу общества. Противящиеся им не понимают, что единство общества — данность, а не предмет политического торга;
    — торг неуместен, когда на кону — «цивилизационный» выбор народа, он же — выбор «всех» (верховная риторика «цивилизационной уникальности» 2011–2013 гг. не нейтральна, она преследует чисто политические цели: трактовки «выбора всех»);
    — «общие ценности» — не эгоистически навязываемая обществу жажда политических баталий, а константы морального становления, этического быта нации: любовь к Родине, ненависть к ее врагам, преданность народу, память о прошлом, вера в будущее, надежда на лучшее, религиозные традиции;
    — любой нормальный человек поймет их, любой колеблющийся, разрушающий их словом или делом предает их в себе самом;
    — «подавляющее» в ПБ — не значит претендующее на численный перевес. «Подавляющее» — указание на ценности, которые никто не решится отрицать;
    — ПБ — своего рода органическое большинство, «в нормальном порядке» подтверждающее безусловные ценности. Тогда как отрицать их — значит, отрицать себя, свой народ, быт, историю — естественный мир России, как она дана;
    — «лучшее» (как и его защита «подавляющим большинством») — всегда естественно, но всегда и своеобычно;
    естественно оно в той мере, в какой отвечает абсолютно целевому требованию здравого смысла. Так, например, неестественно идти против своего народа, быть иностранным агентом, опираться на меньшинство нации, нарушать общественное спокойствие, оскорблять чувства верующих, вовремя не рожать [1] и т.д.;
    своеобычно оно в той мере, в какой обусловлено всем чувствительно-близким, дорогим, «своим». Моралью и традициями (кстати, каковы и суверенитет, сильное государство, народность), религиозными практиками в их особом качестве: «отечественных» и «уникальных»;
    — «лучшее» — «уникальный цивилизационный» выбор РФ, и его творит «народ»;
    — ПБ — коллективный представитель «народа», его цель — реализация единства моральным авангардом общества, оградительные меры против неверного понимания «общего» — достояния большинства.

    В целом, курс освоения «лучшего», взятый Кремлем, — это настойчивое движение к созданию совершенно необычной ценностной динамики между частным и общим, так трактуемой и представляемой, чтобы возникало идеализированное большинство.
    Пул кремлевских экспертов быстро схватывает направленность этого тренда, лихорадочно, нетерпеливо угадывая, где будут стоять акценты. Отныне ориентир — этически добронравное большинство. Как бы мы его ни именовали — «подавляющее» либо «моральное» — во властной и околовластной риторике идут перекрестные процессы: начата выработка конструкций безальтернативного для «всех» (при полнейшем исключении меньшинств), якобы заведомо политкорректного «идеального большинства».
    Процитирую автора термина «молчаливое моральное большинство» (ММБ) Сергея Маркова, обратив внимание на предложенные им ценностные операции.
    Несколько слов в преддверии цитаты.
    «Традиционное большинство» «требует» (С) у власти ничего другого как этического соответствия «лучшему для всех». Но это «лучшее» имеет весьма провокативную политическую сторону: не делать требуемого якобы ни в коем случае нельзя. «Лучшее» безальтернативно:
    «Современное российское общество все больше расщепляется на активное меньшинство, ассоциирующееся со столицами, средним классом и космополитизмом; а с другой стороны — молчаливое моральное большинство (ММБ; в американской политологии обычно говорят о “моральном большинстве” консервативно настроенных верующих, которых может быть и не большинство с электоральной точки зрения или, как раз с электоральной точки зрения, о “молчаливом большинстве”), ассоциирующееся с провинцией, бюджетниками, традиционными ценностями. Это молчаливое моральное большинство имеет свои версии происходящего: моральную и заговорщическую. Для них акция Pussy Riot в ХХС — это часть стратегической кампании по осквернению ценностей, святых для русского народа. Конечная цель этой кампании — ликвидация русского народа как субъекта мировой истории. Конечно, речь идет не о физической ликвидации, а о лишении русского народа политической субъектности и цивилизационной идентичности. РПЦ при всех недостатках, которые они прекрасно видят, является для них прежде всего носителем русской надэтнической идентичности, а Путин — символом надежды на возрождение политической субъектности русского народа, понятого, естественно, не этнически, а имперски. И они требуют у власти защитить святыни русского народа от поругания. Эта безъязыкая пока Россия вопрошает Путина: “Ты русский? Православный? У тебя сила и власть? Тогда защити то, что нам дорого”. Это скорее не политическое, а экзистенциальное требование к Путину, которое от этого, естественно, становится только сильнее […] Но представители ММБ воспринимают себя не бездушными карателями молодых женщин, как их пытаются представить в СМИ, а защищающейся стороной. “Оставьте наши святыни в покое”, — требуют они. А от власти — сделать так, чтобы такие нападки не повторялись. Если Pussy Riot будут прощены, то следующим шагом станут более жесткие кощунства, уверены они: в алтаре будут заниматься сексом, испражняться, а священников — оскорблять и унижать, а в церкви — плевать» [2].
    С. Марков открыто утверждает, что его большинство и ценности — одно и то же. По крайней мере, большинство представлено им как проекция исключительно позитивных, священных ценностей, безусловных настолько, насколько их реализация самим большинством абсолютна и неоспорима (что сомнительно). Следующий ход — создать из этого уже идеализируемого большинства инструмент политически однозначных интерпретаций. Все будет так, а не иначе, действовать следует одним-единственным способом, иначе мы ставим под удар большинство с его назидательно-благородной яростью, что опасно, поскольку тем самым мы лишаем ценностей страну как таковую: где большинство, там и страна; где моральные ценности, там и невозможность действовать иначе. Отсюда, кстати, и тезис об «экзистенциальном требовании» большинства. У Маркова «экзистенциальное» — то, что уже не может быть иным. Параллельно в статье наращиваются, как недостающая костная ткань, космические по масштабу угрозы — цивилизационной деструкцией, ликвидацией, якобы неизбежностью оскорбления священства и т.п.: вплоть до выпадения из мировой истории (речь и впрямь идет об акции Pussy Riot в ХХС?). Характерно даже не то, что моральное большинство должно быть «защищено» (прямой пас соратника Путину), а то, что отказываться от мнений большинства — значит автоматически отказываться от требований морали. А кроме прочего — поставить страну на грань политического небытия, окончательно лишив ее шансов на будущее невыполнением требований … здесь я теряюсь, либо морали, либо большинства. Между тем защищать ММБ предлагается характернейшим образом: «только так, а не иначе».
    Собственно, в числе целей всей властной ойкумены — именно это. С одной стороны, апология якобы безальтернативных действий власти, инспирируемых моральным и потому безальтернативным большинством. С другой стороны, формирование большинства, которому — в силу моральных опять-таки обстоятельств — политически противостоять невозможно.
    _____
    1 - http://www.martu.ru/news/society/340/
    2 - http://www.vedomosti.ru/opinion/news/2979001/pochemu_ih_nelzya_prostit

     
    plot нравится это.
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Подавляющее большинство"

    "«Подавляющее большинство», которое время от времени то громче, то глуше возникает в официозной риторике с весны 2012 г., важно постольку, поскольку это не «риторика» в том приниженном и упрощенном понимании этого понятия, распространившегося с XIX века, противопоставившего риторику истинности («риторика, в меру свой лживости…», как начинался классический текст Бахтина). Во-первых, язык «форматирует» реальность — то, что говорится, это то, что оказывается имеющим место в сфере сознания, причем таким образом, каким границы пролагаются существующими вербальными оппозициями. В этом отношении власть, которая раньше особенно не подчеркивала общественную поддержку — не подчеркивала именно в тот момент, когда обладала ею в наибольшей степени — теперь ее настойчиво, хоть и нерегулярно афиширует. До водораздела 2011/12 г. власть саму себя описывала скорее как власть «динамического меньшинства», которое достигло некоторого консенсуса с большинством, получив от него поддержку по большинству вопросов за счет компромисса — те, что составляли большинство, получали в целом достаточно преимуществ (и главное из них — та самая «стабильность»), чтобы мириться с благами, которые получали (при)властные меньшинства.
    Иными словами, в оптике официального взгляда власть была лидером, отделенным от большинства, получающего свою поддержку от него, но не сливающегося с ним. Перемена демонстрирует второй аспект — теперь власть склонна описывать себя как само «большинство», его презентанта. Соответственно это изменяет и образ «большинства» — до того момента не было нужды осмыслять «большинство» как некую сущность, но если власть презентирует «большинство», то само большинство должно быть чем-то не только реальным, но и конкретным, иметь сущностное единство, а не только ситуационные определения. Она говорит «от его имени», претендует на то, что выражает его — а, следовательно, «большинство» оказывается тем, что можно выразить как таковое: но, поскольку это «большинство» исчислимое, переформатированная прежняя атомарная совокупность, которая принимала компромисс, то оно либо останется «пустой отсылкой» — но отнюдь не пустым заявлением, означающим, что отныне удержание власти становится высшей, а, может быть, и единственной ценностью — власть отныне это то, что может соотнести себя с неким существующим большинством; либо «большинству» как отсылке надлежит модифицироваться в некий «народ». Последний вариант не устраивает саму власть — поскольку несет слишком большие риски и угрозы: не случайно «Общероссийский народный фронт» использует понятие «народа» исключительно в рамках «простого народа», которому приписываются де-субъективирующие черты — «простоты», «хранения простых ценностей», «важности простой жизни», т.е. не политической — «народ» здесь оказывается сферой «частного», «неполитического» — и, следовательно, в таких рамках «народ» здесь есть то, что живет «неполитической» жизнью. Проблема в том, что выдвигая «народ» в текущем контексте, преобразуя в него «путинское большинство» (и тем самым вынося «не-путинские меньшинства» за пределы «народа»), власть преобразует его в политическое — где «деполитизация» оборачивается политическим требованием".

    Андрей Тесля, "Новое путинское большинство". Июль 2013г.

    Источник.
     
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Подавляющее большинство"

    Глеб Павловский, "Инерция большинства". Июнь 2014г.

    Даниил Дондурей, "«Абсолютное большинство граждан» против «гражданского общества»". Декабрь 2013г.
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603

    "«Да, есть люди, которые с чем-то не согласны, и они имеют право на то, чтобы свою точку зрения выразить так или иначе. Конечно, в рамках закона. Но нельзя сделать вид, что это — все наши граждане. Наоборот, подавляющее большинство поддерживает Путина. И это дает основание заниматься той государственной деятельностью, которой я занимаюсь до сих пор», — сказал президент.
    Это из заметки информационного агентства от 2 ноября 2012 года. Фраза — ключевая. После нее «подавляющее большинство» стало термином.
    Стоит набрать ее в поисковике, и выпадет сразу много чего. Куча комментариев, колонок, цифр… И все — с мелькающим в контексте «подавляющим большинством». Звучит жутковато. «Подавляют»-то они тех, кто сомневается, тех, кто думает, возмущается, протестует. То есть нас. Пока — подавляют постепенно. Негромко. Точечно. Но неумолимо, как удав кролика.
    Но дело, в общем, не в абсолютно ложной схеме «большинство — меньшинство». Дело в самой технологии власти. Ведь подавляет-то вовсе не большинство, не Марь Иванны, о которых еще в советской «Литгазете» писали как о собирательном советском человеке, не боялись, кстати, так называть — ласково, но снисходительно, и презрительно даже. И не их мужья, Марь Иванн, подавляют.
    Подавляют — от их имени.
    <...>
    ...в любой части света общество как-то отчетливо и понятно делится.
    Есть, условно, шахтеры и вообще рабочие поселки Англии, которые пели на стадионах: «Когда Мэгги Тэтчер отдаст концы, мы пойдем на вечеринку и напьемся». Которые ее ненавидели лютой ненавистью. Но это именно шахтеры, металлурги, социалисты, но отнюдь не «подавляющее». Есть исламская Турция и светская. Есть классы, страты, национальные и региональные «правды», истины, лозунги, идеалы, разные и, в общем, совершенно противоположные в одной стране. Даже в Индии. Даже в Пакистане. Даже в Чили.
    И нигде этого не боятся так сильно, как огня, как чумы, как заразы, которая способна смести под собой до основания всю государственность, — нигде, кроме нашей страны, да и, пожалуй, еще Китая (ну и конечно, сопредельных нам стран Средней Азии). Вот в этих двух цивилизациях абсолютное национальное единство — любой ценой, пусть внешнее, абсолютно фальшивое — является единственным условием мирного устойчивого развития".


    Борис Минаев, "Регулятор"

    Источник.


    "...как раз тех самых «ясных» и «определенных» групп нет — тех, которые претендовали выступать от своего имени, от имени своей общности, которую были бы способны консолидировать и мобилизовать. Каждый претендует говорить и действовать от имени «народа» — причем, и это, на мой взгляд, главное — без посредствующих ступеней, непосредственно, либо же от имени «правильной» совокупности, которая противопоставляет себя «народу».
    Если говорить о «подавляющем большинстве» и «народе» наших дней, то он возникает именно постольку, поскольку оппоненты власти не смогли (или не пожелали) говорить от имени «народа» или по отношению к «народу». Они предоставили возможность выстроить эту бинарную оппозицию; и здесь возникновение «большинства» — лишь подобранный вариант, «вторая позиция», которая была предоставлена власти — причем позиция не слишком привлекательная для самой власти, поскольку связывает ее обязательствами, которые она не желает взять — в силу рисков, в силу того, что, раскручивая эту возможность, она окажется вынужденной пойти гораздо дальше того, чем желает себе.
    Почему значительная часть противников существующей власти поступили подобным образом — также достаточно понятно, поскольку для многих из них желательные перемены, тот «образ будущего», который им предстоит, настолько существенно расходится с тем, в чем заинтересованы те, кто составляет «большинство», что достижение «консенсуса перемен» с последними не только сложно — но и нежелательно, поскольку перемены как раз расходятся с ближними целями «большинства». Т.е. в той мере, в какой это самое «большинство» не разлагалось оптикой оппонентов, оно оказывалось «готовой формой реальности», предоставленной власти.
    И здесь оказывается значимым другой пассаж заметки: «Вот в этих двух цивилизациях [России, Китае и «примкнувших к ним» государствах Средней Азии — А.Т.] абсолютное национальное единство, любой ценой, пусть внешнее, абсолютно фальшивое, оно является единственным условием мирного устойчивого развития». Проблема в том, что «абсолютное национальное единство» в этих случаях как раз и отсутствует принципиально — поскольку в каждом случае мы ведем речь о государствах, где отсутствует сама «нация»: и, кстати, именно в силу отсутствия возникает такая потребность в «абсолютном единстве» (применительно к России): здесь нет промежуточных состояний между манифестируемой полной гомогенностью и столь же полной расколотостью. Собственно, это одно-единственное состояние в двух режимах — при атомизированности скрепа может быть только внешняя — по отношению ко мне и к другому, моему соседу: поскольку он для меня самая реальная угроза, поскольку мы не можем достигнуть за редчайшими исключениями компромисса, предполагающего минимальный уровень доверия друг к другу, не говоря уже об общем действии, то оба мы готовы принимать внешнюю власть, которая, именно в силу своего внешнего по отношению к нам характера, и оказывается властью — мы страшимся друг друга больше, чем ее, мы ненавидим друг друга больше, чем ненавидим власть — и потому при радикальном выборе скорее поддержим ее, чем договоримся между собой. «Подавляющее большинство» подавляет именно само себя — «подавляет» себя как индивидов («подавление» «меньшинств» лишь другая сторона этого же «давления»), поскольку не имеет другой формы существования, кроме альтернативы гражданской войны".


    Андрей Тесля, "Борис Минаев. «Регулятор». Заметки по поводу текста"

    Источник.


    Как говорится, оба правы. Минаев прав, выявляя страх системы перед обществом личностей, разных позиций и идей, её стремление утвердить в обществе единство, "пусть внешнее, абсолютно фальшивое". Это мощный мотив создания опасной (и для системы) химеры "подавляющего большинства". Тесля прав, выявляя страх внутри общества: "мы страшимся друг друга больше, чем ее [власть], мы ненавидим друг друга больше, чем ненавидим власть — и потому при радикальном выборе скорее поддержим ее, чем договоримся между собой". Это уже про то, почему эта химера обрела жизнь.
     
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Василий Жарков: "Путин, Навальный и демобилизованное большинство". Июль 2013г.

    ...начав разговор о большинстве, мы очень скоро упираемся в проблему политического участия в постсоветской России. Политическое участие, как известно, может быть классифицировано по нескольким уровням, в зависимости от того, как те или иные люди определяют себя и других в политическом процессе. Габриэль Алмонд, которого можно считать отцом понятия «политическая система» и всей сравнительной политологии, выделяет три ставшие уже хрестоматийными группы — участников, подданных и прихожан, каждая из которых так или иначе может быть вовлечена в политический процесс.
    Участники — это те, кто информирован о политике, способен выдвигать и выдвигает политические требования, оказывает поддержку тем или иным лидерам. Подданные отличаются пассивным повиновением властям и закону, они не делают самостоятельного выбора и не участвуют в политике по собственному желанию. Наконец, прихожане — это те, кто крайне мало информирован о политике, чьи интересы и активность не выходят за пределы узкой локальной группы — семьи или общины, по-христиански говоря, прихода [1]. Типы политических культур в современном мире могут различаться по тому, каково в них соотношение этих трех названных групп. В развитых демократических системах участники составляют около 60% населения (элита плюс тот самый средний класс), подданные — 30%, а прихожане — 10%. В СССР на долю участников, по Алмонду, приходилось не более 5% населения, куда наряду с бюрократией, номенклатурой однопартийной системы можно включить подконтрольные властям массмедиа. В свою очередь, 90%, если угодно, «подавляющее большинство» советского населения было мобилизовано в качестве подданных партии, бюрократии и их монопольной пропагандистской машины. Учитывая, что еще в 1930-х годах в СССР была разрушена общинная приходская система, оказаться в положении прихожан могли себе позволить лишь очень немногие «внутренние эмигранты» из числа интеллигенции, жители отдаленных сельских районов и авторитеты криминального мира.
    Что произошло со всем этим после крушения Советского Союза? Группу участников в постсоветской политической системе составили, собственно, те, кого Глеб Павловский называет «обломками советской меритократии» [2]. Суть расширения политического участия в период еще горбачевской перестройки состояла, во-первых, в том, что либеральная часть номенклатуры ЦК подключила к артикуляции и формированию политического курса собственный кадровый резерв в Академии наук, партийных институтах и центральных СМИ, во-вторых, право артикуляции получили советские диссиденты и партийно-комсомольские функционеры среднего звена. Последние вскоре вытеснили рафинированную элиту партийных либералов из кабинетов с видом на колокольню Ивана Великого, унаследовав часть империи и методы управления — в более упрощенном виде. Вот это базовые 5% бывших советских участников политического процесса и образовали ядро, постепенно дополнявшееся, как хочется верить многим, нарождавшимся средним классом, образованными городскими слоями, так что в лучшие годы, согласно высказанным экспертным оценкам, наш меритократический слой достигал 7–10%. Политическое участие в России последних 20 лет фиксируется как раз в пределах этих показателей.
    Начиная, как минимум, со времен, наступивших после расстрела Верховного Совета в октябре 1993 года, социологами отмечается стабильно невысокая степень политического участия в России. Как показал опрос ВЦИОМ, проведенный в марте 1994 года, всего три месяца спустя после принятия Конституции РФ и первых выборов в Государственную Думу, только 5% респондентов согласились, что их голос в значительной мере влияет на положение дел в стране, при этом 36% заявили, что их участие в выборах ни на что и никак не влияет [3]. Опросы ВЦИОМ, проводившиеся весной 1998 года, т.е. через два года после второй президентской кампании Бориса Ельцина 1996 года, показали, что число наиболее активно интересующихся политикой составило около 7%, а тех, кто хотя бы изредка в последнее время участвовал в каких-либо митингах, — 12%. 81% ответили, что практически никогда не участвовали ни в каких политических акциях, столько же заявили, что не верят в возможность простого человека что-либо изменить в стране, 48% на этом основании сочли необходимым воздержаться от какого-либо участия в политике [4]. Если взглянуть на долю респондентов, интересующихся политикой, то, по данным «Левада-центра», на протяжении всего прошедшего десятилетия она колебалась в пределах 5–7%, а в 2010 году упала до рекордно низкой отметки в 3% [5]. Правда, весной 2010 года 14% респондентов высказывали крайнюю степень неудовлетворенности своими возможностями политического участия, а около трети оставались вполне удовлетворенными возможностями, которые им не нужны [6]. Последняя цифра, возможно, фиксирует предел политического участия в сегодняшней России, и тогда есть все основания предполагать, что группа участников политического процесса в России не превышает 10%, с потенциальными самыми оптимистическими возможностями роста до 15%. И это примерно та самая доля, которую участники политического процесса обычно составляют в развивающихся странах, как авторитарных, так и демократических.
    Уделом остальных бывших советских подданных в начале 1990-х стала демобилизация, что выглядело плюсом и минусом одновременно. Плюс был в том, что исчез идеологический прессинг и заметно снизился социальный контроль: бывшие «строители коммунизма» получили право жить «просто так». Жирный минус состоял в утрате привычной социализации и каких-либо гарантий выживания со стороны государства. Последнее крайне болезненное обстоятельство в среднесрочной перспективе сыграло весьма негативную роль с точки зрения развития политической культуры в России.
    Демобилизованное большинство имело не так много возможностей, как могло показаться реформаторам сверху. Во-первых, социальный эскапизм, который с учетом постсоветских реалий даже нельзя назвать приходским: прежний крестьянский уклад, как уже говорилось, был давно разрушен, а почти мгновенно деиндустриализированный советский город-поселение грозил превратиться в кладбище. Оказавшихся на руинах советского проекта новых русских прихожан скорее можно назвать соседями-кумовьями. Их повседневные практики и интересы простираются не дальше отапливаемой в зимнее время приватизированной квартиры, шести соток, на которых выращиваются продукты питания, родни и соседей во дворе, которым доверяешь и вместе с которыми осваиваешь новые практики выживания. Во-вторых, поиск и обретение нового подданства: неслучайно служба в многочисленных ЧОПах, а позднее в государственных силовых структурах для многих российских обывателей стала привлекательной возможностью более-менее устроиться в жизни. Впрочем, в 1990-е в российской провинции оставались популярными любые позиции в бюджетной сфере (какая-никакая, а зарплата), так что даже за место учителя в иных местах приходилось давать взятку. Государство, точнее, новая российская бюрократия, довольно скоро увидело в этом немалый политический ресурс".
    _____
    1 - Almond G., Powell B., Mundt R. Comparative Politics: A Theoretical Framework. N.Y.: Harper Collins College Publishers, 1993. P. 56–57.
    2 - Павловский Г. Изгнание меритов // Московские новости. 2013. 3 июня. URL: http://mn.ru/politics/20130603/347977146.html
    3 - 10.03.1994. Как вы думаете, в какой мере ваше участие в выборах влияет на политическое положение в стране? // ВЦИОМ. База данных «Архивариус». URL: http://wciom.ru/zh/print_q.php?s_id=483&q_id=36142&date=10.03.1994
    4 - Зоркая Н. Политическое участие и доверие населения к политическим институтам и политическим лидерам // Мониторинг общественного мнения. 1999. № 1 (39). С. 24–25.
    5 - Насколько вы интересуетесь политикой? // Левада-центр. URL: http://www.levada.ru/archive/gosuda...e/naskolko-vy-v-tselom-interesuetes-politikoi
    6 - Насколько вы удовлетворены возможностями вашего участия в политической жизни? // Левада-центр. URL: http://www.levada.ru/archive/gosuda...e/naskolko-vy-udovletvoreny-vozmozhnostyami-v

    Посмотрим на результаты последних общероссийских выборов, как парламентских 2011-го, так и президентских 2012 года: в первом случае явка составила 60,21% [1], во втором — 63,6% [2]. Т.е. можно также констатировать, что около 40% российских граждан в этих выборах не участвовали, предпочтя позицию прихожан. Нам также уже известно, что реальные участники составляют едва ли больше 10% россиян. Остальные 50% — подданные, уже не советские, а именно российские, чей контракт с властью держится не на обязанности строить коммунизм, а на постоянных бюджетных вливаниях. В этом отношении 63,6% голосов за Путина в марте 2012 года [3] — совсем не блестящий результат, свидетельствующий о недостаточной лояльности около 15% его подданных, по большей части отдавших свои голоса Зюганову и Жириновскому. Именно у них — больше не у кого — должен забрать голоса Объединенный народный фронт с его пока недостаточно четко артикулированным мобилизационным проектом «За Россию!». В результате получается тип политической системы, описанный Алмондом как авторитарный транзит: 50% подданные, 40% прихожане и еще 10% студентов, образованных жителей крупных городов и предпринимателей, отчаянно пытающихся заявлять и отстаивать свои права перед властью. В свое время нечто очень похожее было зафиксировано в таких странах, как Египет и Индонезия, и по крайней мере с середины 1990-х годов после недолгого периода развивающейся демократии система авторитарного транзита вполне уверенно и без особого сопротивления с чьей-либо стороны была воспроизведена в России. Совершенно не исключено, что именно сегодня мы наблюдаем пик ее развития в нашей стране, ее наивысшее торжество.
    Вопрос в том, что дальше и почему именно теперь и власть, и остатки оппозиции вспомнили про «подавляющее большинство»? Которого, как видно, в сложившейся системе нет, да и не нужно. И главное, что закономерно возникает за всеми этими разговорами: идет ли речь о новом мобилизационном жестко авторитарном проекте для России, аналогичном советскому, итальянскому или немецкому 1930-х годов?
    Не будем констатировать напрашивающееся — сам факт отсутствия мобилизационного проекта и связанного с ним политического курса (общие популистские декларации за все хорошее против всего плохого пока не в счет). В конце концов, возможно, скоро нам его предъявят, и тогда немногим уцелевшим политическим участникам придется окончательно выбирать между новым подданством или участью прихожанина во внутренней или внешней эмиграции. Не будем, однако, пугать, учитывая особенно тот факт, что все и так немало напуганы. Между прочим, «подавляющее большинство» всегда было для власти скорее источником опасений, чем надежд. Достаточно взглянуть на старую партийную литературу и вспомнить, как относились к большинству в советское время. Приступая к своему мобилизационному проекту, большевики прекрасно осознавали, что подавляющее большинство скорее не на их стороне. Это большинство составляла неграмотная и в целом бедная крестьянская масса, никак не готовая к коллективным формам хозяйствования и тем более к строительству коммунизма. Только всем известные меры, сопряженные с массовым насилием рубежа 1920–1930-х годов (в ряде оценок именуемые также геноцидом), смогли обеспечить ситуацию, когда крестьяне «перестали вести политическую борьбу против советской власти, вступили в колхозы, начали работать на промышленных предприятиях и постепенно превратились в тружеников» [4]. Тем самым из старого подавляющего большинства было создано новое, состоящее из подданных одного из самых жестоких государств в мировой истории.
    Возможно ли возвращение России к авторитарно-индустриальной модели, из-под обломков которой она вылезла 20 с лишним лет назад? Скорее нет, чем да. Однако сам факт появления «подавляющего большинства» в нашем политическом лексиконе заставляет беспокоиться. Увы, опыт России последнего столетия показывает: слишком быстрая мобилизация политического участия большинства по демократическому сценарию приводит к очень большому «русскому бунту», как это случилось в 1917 году, а массовая мобилизация в подданство — к кровавой диктатуре, угнетающей основную массу населения своей страны. И все это при том, что по итогам всех пережитых страной исторических перипетий о реальном, без кавычек подавляющем ее большинстве можно сказать главным образом то, что оно по-прежнему живет крайне бедно. Даром что, обсуждая недавно проект строительства высокоскоростных железных дорог, президент Путин особо подчеркнул, что цены на билеты в новых поездах должны быть доступны «для подавляющего большинства граждан» [5]. И это, кажется, последнее из действительно актуальных свидетельств о подавляющем большинстве в России.
    _____
    1 - Российская газета. 2011. 20 декабря. URL: http://www.rg.ru/2011/12/10/itogi.html
    2 - РИА «Новости». 2012. 7 февраля. URL: http://ria.ru/vybor2012_hod_vyborov/20120307/588109752.html
    3 - РИА «Новости». 2012. 7 февраля. URL: http://ria.ru/vybor2012_hod_vyborov/20120307/588233534.html
    4 - См.: Бугаев Е. Наша ленинская партия. М., 1963. С. 53, 64, 77.
    5 - В Казань, Ростов-на-Дону и Адлер вскоре отправятся поезда нового поколения // Вести. 2013. 27 мая. URL: http://www.vesti.ru/doc.html?id=1088680
     
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    О языковом Зазеркалье Путина. Впечатления журналиста, кандидата филологических наук Ксении Турковой о послании президента к Федеральному собранию

    "Сегодняшнее обращение Владимира Путина к Федеральному собранию во многом построено на принципе, который раньше уже был неоднократно опробован. Этот принцип структурирования действительности я называю, чтобы было понятнее, детской присказкой «говоришь на меня, переводишь на себя». Путин, по сути, переворачивает ролевую структуру того дискурса, в котором сейчас существует Россия. Вот несколько примеров:
    В отношении России в последние месяцы все чаще звучат слова «железный занавес», «изоляция» и «страна закрывается», – а Путин в своем обращении заявляет, что это другие страны выстраивают железный занавес вокруг России.
    «Мы сами никогда не пойдем по пути ксенофобии, подозрительности и поиска врагов», – говорит Путин, упоминая именно то, в чем Россию и обвиняют. Особенно ярко это тут демонстрирует словосочетание «поиск врагов».
    В ту же копилку – и упоминание Гитлера, который так и не смог победить Россию. Ведь именно с Гитлером сравнивали Путина и некоторые мировые лидеры (президент Литвы, например), и ряд общественных деятелей, и зарубежные СМИ. Это, если использовать стиль самого российского лидера, такая «обратка». Снова принцип перевернутой структуры.
    Если же говорить о лексике, которую использовал президент, тут можно отметить несколько стилистических пластов.
    Во-первых, это штампы и идеологемы, такие как «братский народ», «труженики села», «принять вызов времени», «переданные нам предками традиционные ценности», «сокрушить врага» и так далее.
    Во-вторых, это любимые Путиным разговорные (на грани жаргонных) вкрапления. «Ободрали как липку», «нас послали подальше», «из-за бугра». Особенно интересно тут именно выражение «из-за бугра». Оно отсылает нас к 90-м, кажется, что сейчас президент скажет еще и про «бакс», который «попёр вверх». С одной стороны, это отражает пренебрежительное отношение к Западу. С другой, на мой взгляд, выдает и некую зависть, ведь это выражение, если вспомнить, как оно произносилось раньше, имеет именно такие коннотации. «Свалил за бугор» – так говорили о том, кому все-таки немного завидуют.
    Наконец, в-третьих, Путин использует и новую метафорику. Например, говорит о том, что надо «перевернуть офшорную страницу в истории экономики». Вспоминает и мем этого года «вежливые люди»: «Наша армия вежливая, но грозная».
    Отдельно, конечно, надо сказать о метафоре Крыма, который Путин сравнил с Храмовой горой в Иерусалиме, сказав, что полуостров имеет для России сакральное значение.
    Употребив слово «сакральный», Путин, по сути, переместил проблему Крыма из национальной и политической плоскости в плоскость религиозную. Крым присоединили, так как он имеет сакральное значение. А все сакральное иррационально, тут и объяснять ничего не нужно. Надо просто верить в то, что так нужно. Мне кажется это важным смещением акцентов.
    В целом же структура речи Путина, те слова и средства языковой экспрессии, которые в ней были использованы, говорят об одном: о том, что курс страны останется неизменным. А все обвинения в адрес России будут опять и опять попадать в языковое Зазеркалье, в мир перевернутых структур, и возвращаться из него обратно по адресу отправителя".
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Гасан Гусейнов: "Главные политические проговорки 2012 года"

    "Наука в лице Платона и Джона Сёрла доказала, что каждое наше высказывание имеет – подобно коже – по крайней мере три слоя: внешний, средний и внутренний. Бывает, что человек так оговаривается, что проговаривается. Такие оговорки называют оговорками "по Фрейду": человек, говорит Фрейд, неожиданно для себя самого вслух высказывает то, что как раз не собирался вынимать из глубины подсознания.
    Но бывают и более сложные случаи. Когда человек только делает вид, что оговаривается, а на самом деле тщательно взвешивает каждое слово, чтобы оно потом крепко сидело и в общественном сознании, и в общественном бессознательном.
    Самые интересные проговорки уходящего года мы получили из уст самых знатных политиков. А самый знатный русский политик у нас на планете один – Владимир Путин. Из богатого урожая этого мастера общественной речи за 2012 год я выбрал только одну ягодку и только один корешок. Ягодка – вот она. На пресс-конференции 20 декабря 2012 года президенту был задан вопрос:

    Журналистка: Скажите, пожалуйста, господин Президент, что нужно делать для того, чтобы защитить тех, чье оружие - слово, и можно ли в принципе защитить журналиста?

    Владимир Путин: Вы знаете, что есть профессии, выбирая которые, люди так или иначе понимают, на что они идут, связанные с определенной мерой ответственности и опасностью. И, к сожалению, это касается не только нашей страны, но и многих других стран мира, и ваша профессия входит в это число. И у нас, к сожалению, совершаются преступления подобного рода. Чем объяснить это преступление? На мой взгляд, только одним: желанием запугать. (...) Заявить о себе и запугать.

    Высказывание Путина многослойно, ибо адресовано оно, как и всякое высказывание главы государства – всем сразу. Его услышали и журналисты, и убийцы журналистов, и организаторы убийства журналистов. И каждая категория слушателей услышала свое. Любители потрепаться услышали рекомендацию "не болтать лишнего". Наемные убийцы и их заказчики – рекомендацию оставлять поменьше следов: ведь по-настоящему запугивает только тот, кто как раз не заявляет о себе!
    Все прочие граждане услышали главное: убийство журналистов – это наивысшая форма признания работы журналиста, или тот пресловутый пиар. Навысшее достижение пиара –что? Правильно, геройская смерть.
    Таким образом, высказывание президента риторически безупречно: он успокоил убийц журналистов, телезрителям пообещал попкорна, а среди журналистов провел полезную страховую профилактику. В самом деле, зачем искать виновников геройской смерти? Неужели мы дадим этим негодяям погреться в лучах славы убитых ими журналистов? Да никогда! Поэтому и президент не торопится с обещаниями поддержки.
    Как сообщает правозащитная организация "Журналисты без границ", за 2012 год на земле было убито на 50% больше журналистов, чем в 2011. Конечно, это еще не конец света. Но контекст высказывания означает: риторический успех президента Путина обеспечен не столько красноречием президента и его советников, сколько политическим фоном высказывания. Есть, стало быть, такие страны на земле, где государство предполагаемых убийц и откровенных воров защищает, а довольно беспомощных журналистов – терроризирует. И есть за что. Ведь вы сами избрали этот путь.

    Но это, как я предупреждал, была сладкая ягодка. А теперь – к корешку.
    Как известно, судебное красноречие имеет дело с прошлым, а политическое – с будущим. Одно дело объяснить уже случившееся и, например, обосновать виновность и невиновность человека. Совсем другое – нарисовать для сограждан убедительную картину будущего. Вот почему, чем дольше политики рассуждают, витая в облаках этого будущего, тем выше потребность у общества понять, что же собственно хотели сказать нам ораторы.
    И вот американские ученые воспользовались этой метафорой облака и придумали отличную машинку. Даже самый простодушный и легковерный читатель и слушатель может сегодня проверить любого политического оратора, так сказать, на вшивость. Сколько бы тот ни говорил, машинка обязательно найдет в речи жемчужину.
    Раньше такие вещи проделывались вручную. Например, известные русские писатели – Владимир Солоухин и Венедикт Ерофеев – изучали язык Ленина. Разобрав солому стиля полемических статей и телеграмм вождя, напоролись на иглы ненависти и злодейства, которые свели на нет священную борьбу за социальную справедливость. Беспощадная ненависть заслонила и подменила цель той самой революции, которая смела самодержавие и социальную несправедливость царской России.
    Нынешние времена пока не так горячи, как те, что были сто лет назад. А вот главные слова, которые умная американская машинка нашла в выступлениях Владимира Путина за 2012 год (а они не отличаются от ключевых слов и за несколько прошлых лет), настолько не впечатляющи, что добрый слушатель и читатель может даже осудить и меня, и цитируемую машинку за беззубость. Но из правды слова не выкинешь.
    Итак, на странице в интернете, название которой представляет собой гибрид "слова" и "мира" – wordle.net, вам предлагают поместить речь политика в умную виртуальную мясорубку. Она сначала измельчает эту речь до основных смысловых единиц, потом выделяет чаще всего повторяющиеся и уже из них строит действующую модель сознания указанного политика. Размеры речи значения не имеют. Я, например, поместил туда ответы президента Путина на вопросы журналистов всех его пресс-конференций последних лет.
    Так вот, если убрать имена и фамилии, два главных слова в речи президента Путина – "нужно" и "должны".
    Наука называет эти слова "модальными предикатами долженствования". Человек, который использует в речи эти самые предикаты, в быту, в повседневной жизни непереносим. А уж политика, сидящего на верхотуре власти второе десятилетие, язык и вовсе выдает с головой. Подданные, как кажется президенту, ждут от него ценных указаний, ибо не до конца понимают, как много еще они ему должны и как мало ему теперь от них нужно.
    Что ж, впереди – тринадцатый год".



    [​IMG]


    Гасан Гусейнов: "Другая Россия Украины"

    "Продолжительность жизни одного человека – ничтожно малый отрезок в истории языка. Но ведь бывает так, что и всего на несколько дней падают малозаметные события, которые помогают заглянуть вперед. Конечно, сами мы не увидим этого будущего, но кто-то там посмеется над нашей наивностью или порадуется нашей прозорливости. Попробуем закинуть в океан времени нашу бутылку с тремя записками.

    Записка первая. Одна таксомоторная компания в Москве решила переименовывать своих водителей с нерусскими именами. Делали они это, правда, как-то топорно. Нет чтобы назвать Хасана, скажем, Гришей. Летом 1974 года меня так для своего удобства называл крепкий хозяин в молдавских Кодрах, где мы с будущей женой несколько дней снимали комнату. Справедливости ради должен сказать, что сам я был не лучше, и за глаза называл старика «Мититеем» – в честь молдавского мясного блюда.
    Но вот сорок лет спустя московская таксомоторная компания переименовала моего почти тезку Хасана в Христофора. Чудесное греческое имя, конечно, не менее чуждо нынешнему русскому уху. Но чего хочет от него сумеречное сознание таксомоторных московских ономатетов? Правильно – религиозной-культурной определенности. Всех этих Аликов, Махмудов и Хасанов стало слишком много. Но и Саши с Ванями как-то слишком просты, Русланы – подозрительны, вот и приходится тянуться к почти небывалому, к тому самому сакральному, на которое напирал в своей речи на этой неделе глава государства, когда говорил об особых правах России на как бы греческий Херсонес.
    Носителям русского языка стало тесно в предложенных границах. Славянское братство с Мыколой или Олександром временно отменяется. Нужна перекличка с далекой и чистой верой предков. Где-то там, в занебесной дали Эллады.

    Записка вторая. Российские СМИ с нескрываемым злорадством сообщили, что премьер-министру Украины Арсению Яценюку пришлось вести первое заседание нового кабинета министров на русском языке, поскольку, мол, один из министров-иностранцев, грузин, украинского (пока) не освоил. Он мог бы, читаем мы в газетах, общаться по-английски, но тогда за бортом обсуждения остались бы некоторые другие члены правительства. В итоге перешли на русский.
    Российские СМИ порадовались, было, а потом перестали. Ведь теперь все труднее будет скрывать, что конфликт в Украине идет не по линии языка, а по линии политической культуры. Русскоязычных украинцев, или граждан Украины, первым материнским языком которых является русский, может быть, больше, чем украинцев украиноязычных. Но большинство тех и других защищают свою страну от нынешней Эрэфии. Иногда – таким слабым и не очень подходящим средством, как общий их с Россией язык. От чего они защищаются? От того большого (и даже, может быть, большего) осколка исторической России, который там и сям ищет способ изобразить из себя сразу всю эту историческую империю – от Екатерининских до Брежневских времен. И вот показалось правителям нашей Эрэфии, что можно вернуть, отобрав у других сонаследников, хоть что-то. А поскольку ни гражданских, ни политических, ни, тем более, юридических аргументов для такого возвращения нет, а есть только эмоциональные, приходится обосновывать свой разбой прямой санкцией свыше. Расступись, мелюзга, идут защитники сакральных ценностей. Не путайся под ногами, Гейропа, когда духовность «шагает по планете».

    Этим претензиям на особое сакральное право Российской Федерации куражиться на бывшем пространстве СССР всячески потакают выжившие из ума политики в странах, непосредственно с РФ не граничащих. Потакают политики, эмоционально не справляющиеся с теми же пост-колониальными напастями, что и у постсоветской Россия. Во Франции, например, полно собирательных арабов из бывших колоний в Северной Африке. В Германии некоторым досаждают турки, бывшие советские или балканские иммигранты. В России многим кажется избыточным присутствие выходцев из российско-советских колоний в Центральной Азии или на Южном Кавказе.
    И вот уже некто целое столетие говорит на твоем языке, но еще не принят тобой в качестве согражданина. И это понятно: раз и навсегда всем научиться вести себя с этими чужаками, как с ровней, невозможно. Как невозможно раз и навсегда учредить идеальную форму правления с автоматически обновляемыми демократическими институтами. Это – постоянный рабочий процесс. Потому что в каждой, даже цивилизованной, стране всегда найдутся такие, которые потребуют от Хасанов либо переименоваться в Христофоров, либо убираться в свою Хасанию, Алжирию или Турчинию.

    Но наша бутылка, отправляемая в будущее, будет не полна без третьей записки. Напишу ее на том варианте русского языка, которым пользуется отряд главного борца Российской Федерации за имперское будущее. Монарха ведь всегда окружает свита. А монарха, располагающего самой разветвленной сетью СМИ, окружает еще и спецсвита спецспичрайтеров. Говорят, их несколько. Говорят даже, что они, подобно евнухам в гареме султана, бьются за каждую строчку в «послании свыше».
    Вот почему выходящий из-под их коллективного пера опус так трудно, говорят, анализировать. Это только произносит речь один человек, а распутывать сказанное предстоит слушателю. В том, говорят, и смысл послания, чтоб каждый нашел в нем свое, родное. Это надо уметь: сказать все – и ничего. Обратиться ко всем – и ни к кому. Показать миру таинственную русскую душу, сакральную кузькину мать.
    Вот уже не первый год нам помогает разобраться с такими текстами одна маленькая и довольно просто, хотя и хитроумно устроенная, американская машинка для обработки текстов любой степени сложности на любом языке. Достоинство машинки в том, что каждый может проверить ее действие и не обязан верить мне на слово. Она сама находит главные слова в речах политиков. И чем длиннее и многословнее эти речи, тем легче машинке найти главную пружину того органчика, который работает в голове оратора. Будь он монарх или монах.
    Вот и в 2014 году машинка под скромным названием wordle.net помогает нам понять, что же хотел сказать наш российский монарх своим подданным. Вж-ж-жик – и получаем картинку. Какие ключевые слова произносятся чаще всех? Да вот же они: «РОССИИ ДОЛЖНЫ». Как и два года назад, когда главными словами были «нужно» и «должны», словесный орган, составленный на минувшей неделе спецспичрайтерами, и в 2014 году выдохнул миру этот короткий сигнал. Его и в Эрэфии, и в других странах поймут по-разному.
    Киевляне, например, постепенно осознают, что и в самом деле должны в собственных интересах помочь младшему московскому брату овладевать русской речью – не той, которой пользуются спецспичрайтеры и спецораторы, а настоящей, живой – той, на которой учатся говорить в новой Украине".



    Пожалуйста, взгляните на инфографику Ria.ru, там всё о том же (только в другом ключе). А здесь работа более обстоятельная, но на английском и до 2013 года.
     
    Последнее редактирование: 7 дек 2014
  8. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Ответы научного сотрудника Университета Брауна (США) Влада Кравцова на вопросы новой анкеты интернет-журнала «Гефтер».
    "Кремль и карнавал

    — Политический процесс и слово-провокация: новые политические словоупотребления российской элиты.


    — Российская элита не говорит на языке, принципиально новом или кардинально отличном от языка своего народа. Язык власти полностью соответствует природе нынешнего политического процесса, который в последние несколько лет принял форму карнавала. Есть, конечно, и другой язык, язык прагматический, но он заключается не в словах, а в действиях.

    — На какие аудитории ориентировано новое использование слов: на зарубежное или отечественное общественное мнение, на конкретные социальные слои, на переформатирование элиты, на спецслужбы (спецслужбистский язык маскирует реальность), на общественные движения вроде ОНФ?

    — А какая аудитория сидит на обрядово-зрелищных телевечерах Соловьева? Какого рода аудитория читает псевдомемуары от издательства «Эксмо-Алгоритм» и пародийные исследования В. Мединского, О. Платонова и С. Кара-Мурзы? Кто постоянный потребитель фамильярно-площадной блогосферы? Мой ответ: исполнители и есть аудитория, и наоборот.

    — Можно ли говорить, что этот новый язык состоялся и что перед нами — язык военного времени или чрезвычайного положения?

    — Да, этот язык состоялся, но это язык паноптикума, человеческого зоопарка, а не войны. Новое использование слов может быть воинственным, но воинственность не тождественна военной доктрине, чрезвычайному положению, мобилизационной готовности. У всех отличное настроение, смотрим на уродов («укры» и «ватники») и сиамских близнецов (либералы-«национал-предатели»), восхищаемся умению глоть мечи («ополченцы» Новороссии), боимся бородатой женщины («жидобандеровцы»), потешаемся над карликами (безвольные политики Запада), восхищаемся великанами (впишите кого-нибудь сами). Акции на Поклонной, где сначала неистовствовал Кургинян и где теперь дети читают стихи о детских смертях, — тоже часть карнавала, его макабрического сектора.

    — Является ли этот язык приемлемым для среднего класса России, впервые за долгие годы становящегося действительно идеологически мотивированным?

    — Прежде всего, недифференцированный язык стирает отличия между конкретными социальными слоями. А идеология в неявном виде, конечно, присутствует. Постулируется, что не может быть никакой самостоятельности от начальства, транснациональных связей, индивидуальных интересов, противоречащих недифференцированному народу, единству толпы. Важно то, что до тех пор пока средний класс выплачивает из своего кармана убытки ключевым участникам политпроцесса («Роснефть» и Ротенберг), то язык и стоящие за ним реалии остаются приемлемыми. Проблема в том, что с каждым годом независимых предпринимателей малого бизнеса становится все меньше, а число распорядителей-начальников растет. Уже в обозримом будущем если средний класс не начнет отстаивать свои материальные интересы, то он самоликвидируется. Да и распорядителям придется искать другое место работы.

    — Почему новейший язык публичной политики и пропаганды в России принципиально неполиткорректен к зарубежным лидерам и элитам, хотя советский язык был в этом случае сравнительно политкорректен, состоял из эвфемизмов и умеренных высказываний?

    — Снижающий развенчивающий язык — необходимое добавление к мертвому языку Холодной войны.

    — Если советский язык определялся идеологическими формулами (гегемон, народ — строитель коммунизма, морально-политическое единство и проч.), то насколько нынешний язык обуславливается созданием сред поддержки, очень жестко определенных через понятие «наш — не наш»?

    — Различия между этими средами стерты, призрачны, стремительно сокращаются. Если сначала в «Единой России» было несколько клубов с размытыми названиями и еще более невнятными идеологическими границами, то с осени 12-го года уже нет принципиальной разницы между коммунистами, справедливороссами, жириновцами. С весны 14-го националисты, имперцы, традиционалисты растворились в карнавале. Различия между разными средами вроде бы на поверхности, но в содержательном плане их нет. Постороннему наблюдателю (мне в том числе) сложно понять, что такое «пятая империя» газеты «Завтра» или в чем состоит программа «Спутника и Погрома», кроме ритуальных заклинаний о величии нации, необходимости нациестроительства и т.д. Представители поименованных сред опознают «своих» и отторгают «чужих», но в целом поддержка власти происходит через снятие дихотомии «наш — не наш» между средами поддержки.


    [​IMG]


    — В советское время противопоставление «наш — не наш» было частью антагонизмов государственного строя («не по-нашему одет» (с), т.е. через отсылку к образу жизни: «советский или несоветский образ жизни»), но сейчас это конфликт сред как носителей ценностей (не прослоек, не классов, а сред, закрепляющих за собой монополию на «правильные» ценности).

    — В советское время монополия на истинные ценности была не у народа, а у партии и правительства, блока коммунистов и беспартийных, здоровых сил. Все эти термины старого режима отсылали к примату государства над обществом и стиранию различий между средами (городом и деревней, интеллигенцией и служащими). Сегодня бюрократы снова претендуют на право определять «наш» образ жизни, навязывать унифицированное национальное своеобразие. Даже «не по-нашему одет» возрождается в виде призывов церковных функционеров ввести православный дресс-код или недавнего обмена упаднических футболок на патриотические.

    — Почему вообще отсылка к народу оказывается вторичной, а первичной — отсылка к единству, консолидации, солидарности и братским чувствам двух этнопартнеров, скажем так (это другое понимание народа или только этническое его истолкование)?

    — Этнос, народ — это вторичные характеристики единства, на которое никто не имеет права посягать. Государство опирается на нерасчлененную массу, а не на ситуативную коалицию социальных групп. Предполагается, что самостоятельность, усложнение и дифференциация российского общества — это очень плохо, это раскол. Для нынешней политической верхушки так и есть, ведь она способна выжить, только поставив всех остальных в зависимость от собственного выживания. Поскольку политические, религиозные, сексуальные меньшинства подрывают единство, то большинство получает лицензию на подавление этих меньшинств. Конструирование «русского мира» — это повышение ставок.

    — Можно ли говорить, что этот язык создает новые внутрисоциальные антагонизмы, хотя якобы нацелен на «примирение»?

    — Антагонизмы, социальные противоречия, несовместимые социальные практики существуют всегда, и это нормально. Другое дело, как политический класс реагирует на эти антагонизмы. Новый политический язык создает иллюзию общественного согласия на основе консервативных и самобытных ценностей, которые нельзя не разделять. Язык ценностей, даже если он доминирует на протяжении десятилетий, не отменяет эти конфликты, а загоняет их вглубь. Он отвергает процедуры, призванные согласовывать и защищать интересы различных групп и индивидов. И действительно, некоторые из важнейших процедур просто исчезают, а другие становятся чисто имитационными, как Совет по правам человека. Общество медленно погружается в социальную кому. Как бы то ни было, единство на основе ценностей — это безусловная слабость, последствия которой проявятся очень скоро. Когда политическое давление ослабнет, социальные группы схлестнутся в смертельном конфликте. А механизмов разрешения этих конфликтов не будет. Добро пожаловать в новые 90-е с последующей ностальгией по путинской стабильности.

    — Считаете ли Вы, что он маскирует реальность или навязывает новую реальность как одновременно фантасмагорическую и безальтернативную для всех?

    — Да и да. Новый язык пародирует серьезную общественную дискуссию, размывает информацию, препятствует рациональному поведению. Вот возьмите, например, искрометный юмор интеллектуальной пехоты режима по поводу приверженности либералов хамону как экзистенциальной ценности. Этот язык карнавализирует проблемы протекционизма и импортозамещения. Год-два назад идеи фармацевтического суверенитета вызывали недоумение. Но теперь мы уже обсуждаем не реалии торговых войн, а тезисы о русском апельсине и тамбовском окороке. Упоительно и с хрустом. Некритическое использование этого языка уменьшает возможности принятия рациональных решений. Сопротивление нерациональным экономическим решениям маркируется как нелегитимное. Одно из проявлений нового языка — историческая аналогия — это псевдодоказательство, основанное на подменах и натяжках. Исторический Процесс помните? Кстати, оппоненты Путина, и реальные, и мнимые (как Акунин), тоже живут в мире исторических аналогий.

    — В отличие от советского языка, новый язык — не язык политики: партий, социальных движений и даже лидеров. Более того, он рассчитан на новое понимание реальности, фактически, новое понимание политического — дифференциацию не по политической позиции, а по роду, почве, крови, категориям «судьбы» и «природы», на дифференциацию русского пути и общей истории, понятой как культурно-генетический код.

    — Язык самобытности — это прямое последствие глубоко укорененного страха перед глобальным миром. Эти «коды» в зародыше были уже в 90-е. Но Путин им сопротивлялся, пока не понял, что нет сил, желания и умения встроиться во фрагментированный мир. Тут стало понятно, что без судьбы и предназначения, без прыжка в прошлое не обойтись. Будем строить не демократию и капитализм, а автократию и этатизм.


    [​IMG]


    — Насколько этот язык может трансформировать политический язык Запада? Бушу с его моралистическим языком удалось трансформировать мировой политический язык через понятия «абсолютного зла» и даже «крестового похода». Какие способы трансформации политического языка намечены и обнаружены Путиным или в целом Кремлем?

    — Основной внешнеполитический язык Запада — это язык либерального интернационализма. России изменить этот язык не под силу. Насколько я понимаю, Ваш вопрос о двух возможностях. Первое. Насколько российский консервативный поворот придаст американскому евангелическому дискурсу статус мейнстрима? Этого не произойдет. Есть отдельные персонажи, типа телепроповедника Джека ван Импе, который утверждает, что Путин — это чуть ли не антихрист. Но подобного рода дискурс маргинален, на нем не говорят ни независимые эксперты, ни функционеры. Кроме того, необходимо помнить, что моралистический язык и религиозные ориентиры Джорджа Буша-младшего вылились не столько в крестовый поход против терроризма (подобный дискурс не является необходимым условием антитеррористической операции), сколько в невероятно щедрую финансовую помощь третьему миру.
    Второе. Несмотря на усиливающийся изоляционизм, Кремль действительно ищет транснациональные среды поддержки. Теоретически найти какие-то точки соприкосновения с американскими консерваторами или европейскими правыми возможно. На деле даже если Кремль запретит аборты и полностью криминализирует однополый секс, то заокеанские консерваторы не будут рукоплескать Путину. Формальное совпадение риторики или ценностей имеет весьма поверхностный характер.

    — Может ли Запад выработать сопоставимую по ее моральным коннотациям политическую речь, описав Россию как морального аутсайдера, как Путин это делает в отношении Запада? Возможна ли стигматизация самой этой риторики на Западе или, наоборот, расизация понятия «русское» (русские неспособны к переменам, русские верят тем, кто их обманывает, у русских не развито личностное сознание, они коллективисты, варвары и «ватники»)?

    — Маркировка российских правителей как посторонних уже произошла. Мейнстримный журнал «Экономист» говорит, что Путин “has forfeited another edge that he held until too recently, namely the willingness of some Western dupes to see him as a reasonable interlocutor, even a partner. Even the most purblind now know him for what he is: less a statesman than a brigand, not a partner but a foe.” В переводе тонкости теряются, главное — что президент, да и пожалуй вся политическая верхушка России, признаны девиантами, не вписывающимися в европейский способ политического бытия. Проблема не в том, что русские играют в свои загадочные ценности, а в том, что их действия ставят под угрозу процесс прагматического согласования интересов внутри этого Запада, то есть ставят ключевых игроков в неудобное положение по отношению друг к другу. Увидим ли мы полномасштабную проработку России как парии, будет зависеть от того, будет ли Запад видеть в России угрозу своей онтологической безопасности. Не знаю, какие именно характеристики навяжут русским (ватник — quilted jacket? — вряд ли); но уклониться от коллективной ответственности россиянам точно не дадут.

    — Насколько новые языки возвращают нас к риторическим практикам Холодной войны? В том числе формула беспощадности к врагу, равно как и формула солидарности со своими («русские своих не бросают»)?

    — СССР проиграл Холодную войну; биполярного мира нет; большая игра закончена. Россия не является вторым полюсом мира и больше никогда им не будет. Какие-то риторические приемы скорее всего вернутся, но это будет только поверхностное сходство. Конфронтация на словах? Риторика Холодной войны — мертвый язык, который надо музеефицировать, а не использовать. Другое дело, что Кремлю комфортно жить в симулированном мире Холодной войны. Понятно, как себя вести. Неслучайно аргумент Фукуямы о переходе мира к постистории не пришелся по вкусу ни поборникам автократической альтернативы, ни игрокам в историографический бисер.

    — Считаете ли Вы, что происходит мифологизация русского языка и новая мифологизация русской культуры?

    — С этим и не поспоришь, мифологизация идет каждый день. Началось это не вчера. Если глядеть поверхностно, то нельзя не приветствовать упор на отечественную культуру, традиционные ценности. Проблема в том, какие модели поведения эта великая русская культура предлагает молодому поколению. А вот здесь полный провал. Литературоцентричность в очередной раз служит русскому обществу плохую службу. Мне совершенно непонятно, какие именно идеи Бердяева, Ильина, Леонтьева могут быть использованы в качестве позитивных моделей поведения.

    — Как вы трактуете форсированное использование Путиным в речах последнего года исторических примеров и понятий? Даже понятий философских («субстантивные трактовки») или псевдополитологических («государственнная субъектность» Украины).

    — Ответ выходит за узкие рамки последнего года и фактографическое разоблачение натяжек об исторической принадлежности Крыма и Тавриды «материковой» России. Речь идет о фундаментальной характеристике: поддержка нынешней социальности основана на отсутствии прошлого, несмотря на эмпирическое изобилие голой фактографии, псевдомемуаров от издательства «Эксмо», беллетризированных биографий власти в ЖЗЛ. Форсированное и обильное использование Путиным исторических примеров связано с тем, что в принципиальном смысле и президент, и политкласс отказались от проработки своего прошлого. Парадокс тут только кажущийся. Действительно, на поверхности прошлого очень много, все живут прошлым — советским, имперским, языческим, но прошлое актуализируется таким образом, что купируется сама возможность постановки и решения морально амбивалентных вопросов. В целом, я вижу патологический страх россиян жить в развивающейся истории и строить свое будущее. Будущее России, ее процветание обратно пропорционально усилиям по восстановлению «исторической справедливости» и преодолению «величайшей геополитической катастрофы».

    — Как вы трактуете модификацию в последние полгода-год языка российского экспертного и журналистского сообщества?

    — Вам не кажется, что многие носители нового дискурса — это просто персонажи карнавала, а не эксперты и журналисты в профессиональном смысле? От Кургиняна до Холмогорова, от Акунина до Соловьева. На каком языке может говорить карнавал? Выше я уже упомянул несколько важных характеристик этого языка. А после того как карнавал окончится, «эксперты» вновь будут мучительно искать новый политический язык. Найдут ли, вопрос открытый".


    [​IMG]

    Карикатуры Оноре Домье
     
  9. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Ответы поэта и эссеиста Татьяны Щербины на вопросы новой анкеты интернет-журнала «Гефтер».
    "Словесная дегуманизация и визуальные символы

    — Политический процесс и слово-провокация: новые политические словоупотребления российской элиты.

    — После Второй мировой войны слова «фашист», «нацист» и «каратель» употреблялись в политическом языке исключительно по отношению к их историческим носителям. В 1990-х фашистами и нацистами (и красно-коричневыми) в России стали называть современных носителей этой идеологии или близкой к ней. В последние годы слово «фашист» стало употребляться часто — как выражение неприятия тех или иных политических персон. В 2014 году российская пропаганда, а за ней население, стали называть фашистами и нацистами украинцев: «укрофашисты», «украинские каратели», «киевская хунта», плюс появились «укропы», как во время антитеррористической (можно назвать и карательной) операции российских войск в Чечне чеченцев называли «чехами», в войне с Грузией грузин — «грызунами» (русская ментальность фонетически ориентирована).
    Словесная дегуманизация — обычное явление в войнах: убить человека — трудно, а ватника, колорада (терминология, пришедшая с украинской стороны), укропа — легко. Скажем, слово «неверные», обозначающее немусульман мусульманами, содержит в себе негативную оценку. И ровно как слово «фашист» (фОшист» в соцсетях), употреблявшееся в девяностых — нулевых игрово, «неверный» тоже использовалось шутливо, но в 2014 году все негативные слова-маркеры приобрели исключительную серьезность.

    — На какие аудитории ориентировано новое использование слов: на зарубежное или отечественное общественное мнение, на конкретные социальные слои, на переформатирование элиты, на спецслужбы (спецслужбистский язык маскирует реальность), на общественные движения вроде ОНФ?

    — Ориентировано на тотальную мобилизацию внутри страны и отчасти на зарубежное мнение: бесконечные «японские, английские шпионы», «участники заговора с целью свержения строя» при Сталине производили впечатление на зарубежную публику: «они же сами признались!». Потому тогда под пытками выбивали эти признания. Сейчас нужен нескончаемый поток дезинформации, в котором невозможно отличить правду от лжи.

    — Можно ли говорить, что этот новый язык состоялся и что перед нами — язык военного времени или чрезвычайного положения?

    — Да.

    — Является ли этот язык приемлемым для среднего класса России, впервые за долгие годы становящегося действительно идеологически мотивированным?

    — Нет. Средний класс ориентирован на мирную жизнь и боится войны.

    — Почему новейший язык публичной политики и пропаганды в России принципиально неполиткорректен к зарубежным лидерам и элитам, хотя советский язык был в этом случае сравнительно политкорректен, состоял из эвфемизмов и умеренных высказываний?

    — Назвали тысячу раз Путина крысой — получите Обаму-обезьяну. Сам Путин, впрочем, на протяжении своих 15 лет у власти следовал в ораторской традиции «кузькиной матери». Советские люди, чьи родители, деды или они сами прошли тюрьмы и лагеря, считали блатную лексику «свойской».

    — Если советский язык определялся идеологическими формулами (гегемон, народ — строитель коммунизма, морально-политическое единство и проч.), то насколько нынешний язык обуславливается созданием сред поддержки, очень жестко определенных через понятие «наш — не наш»?

    — «Наш» сегодня определяется больше визуальными символами: прикреплением на машину и одежду георгиевской ленточки, ношением футболки с Путиным или ядерным оружием (Тополи и Искандеры, которыми «мы ответим»), наклейкой на машину «Обама — чмо». Главный мем — «крымнаш» («укрофашисты» и «пиндосы» в придачу). «Не наши» слишком многообразны, чтоб составлять единую языковую среду. У одних «Путлер», у других — колорады и ватники, у третьих — нормативный язык.

    — В советское время противопоставление «наш — не наш» было частью антагонизмов государственного строя («не по-нашему одет» (с), т.е. через отсылку к образу жизни: «советский или несоветский образ жизни»), но сейчас это конфликт сред как носителей ценностей (не прослоек, не классов, а сред, закрепляющих за собой монополию на «правильные» ценности). В советское время монополия на истинные ценности была у народа, а не у сред и братств.

    — Сомнительное утверждение (последняя фраза). Декларируемым ценностям «Учиться, учиться и учиться», «дружба народов», «помогать товарищам» и т.д. в реальности больше следовали «антисоветчики», а для «советских» главной ценностью было угодить власти: увеличить надои молока, начать диссертацию/статью/выступление со слов: «Как писал великий Ленин / как мудро заметил товарищ Сталин / как сказал Брежнев в своем докладе на съезде КПСС». «Советские» часто называли представителей «дружбы народов» чурками, хохлами и (шепотом) жидами.

    — Можно ли говорить, что этот язык создает новые внутрисоциальные антагонизмы, хотя якобы нацелен на «примирение»?

    — Он нацелен именно на антагонизм.

    — Считаете ли Вы, что он маскирует реальность или навязывает новую реальность как одновременно фантасмагорическую и безальтернативную для всех?

    — И то и другое.

    — В отличие от советского языка, новый язык — не язык политики: партий, социальных движений и даже лидеров. Более того, он рассчитан на новое понимание реальности, фактически, новое понимание политического — дифференциацию не по политической позиции, а по роду, почве, крови, категориям «судьбы» и «природы», на дифференциацию русского пути и общей истории, понятой как культурно-генетический код.

    — Ничего нового. Французский «шовинизм» перед Первой мировой войной.

    — Насколько этот язык может трансформировать политический язык Запада? Бушу с его моралистическим языком удалось трансформировать мировой политический язык через понятия «абсолютного зла» и даже «крестового похода». Какие способы трансформации политического языка намечены и обнаружены Путиным или в целом Кремлем?

    — Бушевская «Ось зла» подразумевала конкретные исламистские режимы и группировки, у Кремля «наши партнеры» — они же «враги», Кремль «выражает озабоченность» по поводу всех мировых сил и происходящих событий. Кремль — торговец, его идеология во внешнем мире — «ответить», во внутреннем — «мы навсегда, нам можно все, Путин — это Россия, Россия — это Путин», кто не согласен — национал-предатели (зачем-то этот гитлеровский термин) и «пятая колонна».

    — Может ли Запад выработать сопоставимую по ее моральным коннотациям политическую речь, описав Россию как морального аутсайдера, как Путин это делает в отношении Запада? Возможна ли стигматизация самой этой риторики на Западе или, наоборот, расизация понятия «русское» (русские неспособны к переменам, русские верят тем, кто их обманывает, у русских не развито личностное сознание, они коллективисты, варвары и «ватники»)?

    — Увы, может.

    — Насколько новые языки возвращают нас к риторическим практикам Холодной войны? В том числе формула беспощадности к врагу, равно как и формула солидарности со своими («русские своих не бросают»)?

    — Возвращают к риторике и Холодной, и горячей, в любом случае — войны.

    — Какими средствами достигается радикализация и политизация представлений о языке: русский язык защищается российскими элитами как язык международной коммуникации или как язык — носитель «правильных» нравственных ценностей (русский язык — залог единства всей Украины)? Считаете ли Вы, что происходит мифологизация русского языка и новая мифологизация русской культуры?

    — В «Основах культурной политики» поменяли «великую русскую культуру» на «уникальную цивилизацию». Поскольку любая цивилизация (точнее, культура: цивилизация уже несколько веков одна — «западная», в том числе на Востоке) уникальна: у черокки — своя, у догонов — своя, то русская культура признается, тем самым, «одной из многих». Либо «уникальной» по сравнению с прочими, признающимися одинаковыми, похожими (что, разумеется, ложно). В советское время «великая русская литература» и «великий и могучий русский язык» были общепринятыми мемами, но понятие величия стало в последние десятилетия бессодержательным, уступив место количественному фактору: сколько лауреатов Нобелевской премии, на сколько языков переведено, сколько музеев приобрели, какие кассовые сборы и т.д. Фактически, убрали не столько слово «великая», сколько слово «русская» — дань внутреннему мультикультурализму, он же «дружба народов» неимперского, постимперского образца.

    — Как Вы трактуете модификацию в последние полгода-год языка российского экспертного и журналистского сообщества?

    — Радикализация, как происходит и в самой жизни".
     
  10. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Из ответов философа Петра Сафронова на вопросы новой анкеты интернет-журнала «Гефтер».
    "Бессубъектная политика: траектории

    Петр Сафронов:
    С благодарностью принимая приглашение портала «Гефтер» ответить на вопросы анкеты, я хотел бы сразу обозначить свою исходную позицию. Поддерживая стремление редакции к обсуждению представленного круга тем, я полагаю, что такое обсуждение следует вывести за рамки «экспертной» дискуссии. Нам остро не хватает теории политики, политической философии — которая может быть выработана только за счет сопротивления собственным интуициям и знаниям. В связи с этим мои ответы по необходимости включают некоторое количество встречных вопросов, отмечающих неудовлетворительность сложившейся системы общих мест, сковывающей и мое мышление.

    — На какие аудитории ориентировано новое использование слов: на зарубежное или отечественное общественное мнение, на конкретные социальные слои, на переформатирование элиты, на спецслужбы (спецслужбистский язык маскирует реальность), на общественные движения вроде ОНФ?

    — Аудитории — в данном случае — совпадают ли с субъектами политики? Или же речь следует вести о де-субъективации сферы политического? Я склонен предположить, что мы сегодня — и в России, и в мире — имеем дело с ситуацией формирования бессубъектной политики и переходом к политике ситуаций. В таких условиях никакое использование слов не может быть «новым»: здесь бывают только старые слова, и не случайно именно на опасность «отстать» от меняющегося мира так часто указывает в своих публичных выступлениях Путин. Собственно, это не просто опасность, это главный факт современной политической реальности, которую уже невозможно эффективно структурировать через оппозицию старое/новое. Нет ни носителей «старой» речи («старых» слов), ни носителей «новой» речи: никто не владеет ситуацией. Попытка придумать «новые» слова сегодня неизбежно будет очень «старой»: именно потому, что старое и новое не помогают ориентироваться в текущем политическом безвременье. Впрочем, именно эта выключенность современной России из времени предоставляет настоящий рай для теоретика: так называемая «политическая жизнь» теперь может и должна быть учреждена в его сознании заново.

    — Можно ли говорить, что этот новый язык состоялся и что перед нами — язык военного времени или чрезвычайного положения?

    — Формулировка этого вопроса работает на подкрепление моего предыдущего тезиса: «военное время», «чрезвычайное положение» — это новые или старые слова (новый язык)? Из сказанного выше должно быть ясно, что я считаю желательным обсуждать не просто тему состоятельности «нового» языка, а построение другого смысла политики — поверх различия старое/новое. Важно также заметить, что структура языка здесь в любом случае не повторяет структуру мира: сегодня нет ни войн, ни чрезвычайных положений. Мы стали свидетелями изобретения «новых» словосочетаний — «гуманитарная интервенция», «принуждение к миру», «антитеррористическая операция», — ублюдочность которых лишний раз заставляет задуматься о фундаментальной недостаточности лексикона современной международной политики. Кто из аналитиков вообще сегодня всерьез говорит о войне?

    — Является ли этот язык приемлемым для среднего класса России, впервые за долгие годы становящегося действительно идеологически мотивированным?

    — Позволяет ли ситуация, в которой мы сейчас находимся, — и я имею в виду не только Россию, но и мир в целом, — с уверенностью обсуждать происходящее при помощи термина «средний класс»? На мой взгляд, мы являемся свидетелями исчезновения этой сущности с политической арены, и нам еще предстоит найти новое ничто, которое станет всем будущего. Основная проблема с понятием «средний класс» заключается в том, что оно слишком много значит. Что такое «средний класс» в этой стране? Это бюджетники с достаточно большой зарплатой. У людей, находящихся на государственном содержании, не может быть полноценной самостоятельной идеологии, потому что они не могут себе позволить оказаться в ситуации прямого оспаривания идеологии, встроенной в функционирование государственных институтов — тех самых, где этот бюджетный средний класс и ведет свое неустойчивое существование. Поэтому «новый язык» (временно примем здесь этот термин), конечно, абсолютно приемлем для так называемого среднего класса — ведь он стоит и падает вместе с этим государством. Так будет до тех пор, пока мы сами не создадим (то есть, прежде всего, не помыслим достаточно последовательно) другую ситуацию: вне и помимо обращения к государству как медиуму политики.

    — Почему новейший язык публичной политики и пропаганды в России принципиально неполиткорректен по отношению к зарубежным лидерам и элитам, хотя советский язык был в этом случае сравнительно политкорректен, состоял из эвфемизмов и умеренных высказываний?

    — Я бы предложил с осторожностью использовать такие категории, как «советское» и «постсоветское». Мой опыт исследований истории образования позволяет утверждать, что, скажем, «советского образования» в единственном числе не существовало никогда. Я думаю, что то же справедливо и в отношении «постсоветского». Сейчас есть рассыпанное множество растерянных людей и слов, совершенно лишенных связности и какого бы то ни было отношения к реальности. Стоит ли называть это публичной политикой или пропагандой? И еще: каким образом эти растерянные люди вообще понимают публичную политику? Собраться на шествие в центре Москвы один раз в полгода — это и есть публичная политика? Нам еще только предстоит понять, что теперь будет политикой — и еще вопрос, сохранит ли она качество публичности, коль скоро судьба гражданского общества повсеместно не выглядит гарантированной.
    <...>


    [​IMG]


    — Почему вообще отсылка к народу оказывается вторичной, а первичной — отсылка к единству, консолидации, солидарности и братским чувствам двух этно-партнеров, скажем так (это другое понимание народа или только этническое его истолкование)?

    — С этим вопросом выводится на авансцену нечто очень важное. Я бы только предложил его переформулировать: почему в российской политической речи нет общепризнанного способа отсылки к «нации»? Может ли именно осмысление нации содействовать формированию ситуации — теоретической и практической, — лежащей по ту сторону текущих дебатов? Мы знаем и даже чувствуем, что процесс нациестроительства в России оказался заблокирован. Разговор о братских чувствах народов и т.п. — следствие отсутствия организованной программы современного российского национализма. На мой взгляд, достаточной степенью мыслительной проработанности не обладает пока и национализм украинский. Это происходит от того, что на место нации все время пытаются поставить покрытых пылью идолов религиозных привычек, этнических особенностей, народных обрядов и так дальше. Словом, еще только предстоит восполнить недостающее звено: сформировать философию и российского, и украинского национализма, пусть даже такая работа и рискует увеличить цивилизационное отставание славянских народов.

    — Можно ли говорить, что этот язык создает новые внутрисоциальные антагонизмы, хотя якобы нацелен на «примирение»?

    — Чтобы существовали внутрисоциальные антагонизмы, должно быть общество. Его нет. Его нужно изобретать, и такая работа неизбежно будет связана с конфликтами. Меня беспокоит скорее отсутствие большого количества ясно осознанных антагонизмов в современной России. Только глухая, слабо артикулированная подозрительность к мигрантам, ЛГБТ, бездомным «вообще».

    — Считаете ли Вы, что он маскирует реальность или навязывает новую реальность как одновременно фантасмагорическую и безальтернативную для всех?

    — Не маскирует и не навязывает — просто болтается лоскутами на ветру, как ободранный предвыборный плакат. Повторю — языка-то никакого нет. Это, впрочем, очень хорошо: меньше ограничений для теоретика.

    — В отличие от советского языка, новый язык — не язык политики: партий, социальных движений и даже лидеров. Более того, он рассчитан на новое понимание реальности, фактически, новое понимание политического — дифференциацию не по политической позиции, а по роду, почве, крови, категориям «судьбы» и «природы», на дифференциацию русского пути и общей истории, понятой как культурно-генетический код.

    — Обращение к роду и почве было когда-то вполне эффективным политически. Но сейчас? Им пытаются воодушевить? Испугать? Стремительное превращение понятий в эмотиконы — это, пожалуй, единственное, что можно с уверенностью диагностировать.

    — Насколько этот язык может трансформировать политический язык Запада? Бушу с его моралистическим языком удалось трансформировать мировой политический язык через понятие «абсолютного зла» и даже «крестового похода». Какие способы трансформации политического языка намечены и обнаружены Путиным или в целом Кремлем?

    — Здесь в одном вопросе собрано очень много проблем. Признаться, я не склонен оперировать такими словами, как «Запад», «Кремль» и тем более «Путин» в аналитических целях. Однако ваш вопрос касается чрезвычайно важного сюжета: изношенности эстетического подкрепления современной мировой политики. Буш мог хотя бы заимствовать что-то из сокровищницы Звездных войн, уже использованной прежде Рейганом. Но как быть в России? Прямое заимствование из репертуара времен СССР? Вряд ли. Многие, особенно молодежь, просто не поймут. У нас нет образа современной России. Нет эстетического подкрепления. Его в одиночку пытался изобрести Балабанов. Но в целом… После 1991 года — ни одного шедевра. Осталось лишь какое-то мутное эстетическое томление. Даже талантов нет.
    <...>

    — Как вы трактуете модификацию в последние полгода-год языка российского экспертного и журналистского сообщества?

    — Пока я наблюдаю лишь механическое действие устойчивого набора языковых привычек: люди раз за разом вращают одни и те же жернова, но муки уже не получается. Конечно, трудно бросить привычки — они как разношенная обувь. Пусть меня упрекнут в академическом расизме, но все же я убежден, что слово сейчас не за журналистами и экспертами. У нас нет пригодной политической философии, а значит — слово за теоретиками".


    [​IMG]

    Фотографии Бена Густафсона
     
  11. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Ответы историка Андрея Тесли на вопросы новой анкеты интернет-журнала «Гефтер».
    "Упрощение аудитории и экспертного сообщества: обоюдный процесс

    — На какие аудитории ориентировано новое использование слов: на зарубежное или отечественное общественное мнение, на конкретные социальные слои, на переформатирование элиты, на спецслужбы (спецслужбистский язык маскирует реальность), на общественные движения вроде ОНФ?


    — Зависит от того, о каких словах идет речь, разумеется. Но если говорить о наиболее заметном и ощущаемом изменении вокабуляра — то аудитория, на которую ориентированы эти нововведения, — отечественное общественное мнение, именно с ним «ведется работа», при этом само «нововведение» выступает как «приближение» к существующему, во многом называние того, что ранее было выведено «за скобки», — или к введению «заменителей», в которых может быть опознано остающееся по-прежнему неназываемым. Помимо прочего, это и инструмент многозначностей, — как в случае с художественным словом: то, что общественным мнением воспринимается как «синоним» иного, неназванного («русскоязычные» — как «русские»), то, сохраняясь в своей неназванности, указывает на границы существующей политики (и возможность работы с иным, остающимся потенциальным) для других групп.
    Характерно то, что «новое использование слов» ориентировано на упрощение аудитории, с которой работают — вместо дифференциации, обращения к разным сообществам, новое преимущественно работает минималистически — использовать меньше разных слов для разных сообществ, собирать общий вокабуляр (при этом усиливая многозначность — общее звучание позволяет пренебрегать различием смыслов).

    — Можно ли говорить, что этот новый язык состоялся и что перед нами — язык военного времени или чрезвычайного положения?

    — Здесь два вопроса — и по первому: нет, «нового языка» не сложилось, пока, по крайней мере. Есть приглушение и/или оттеснение других способов говорения, изменение баланса «слышимого» (и, разумеется, довольно существенное изменение — в знаковых репликах — языка «лидера нации»). Это ситуация, где стремятся «не переходить черту»: черта за чертой здесь не переходится, а «переползается» через последовательные сдвиги при стремлении — в первую очередь инстанций, определяющих язык, — сохранить возможность маневра.
    Отсюда и ответ на следующий вопрос — это чрезвычайное положение, изменение как «приостановка», которая может выступать сколь угодно длительной, но длительность здесь — это длительность промежутка.

    — Является ли этот язык приемлемым для среднего класса России, впервые за долгие годы становящегося действительно идеологически мотивированным?

    — Вполне — именно потому, что со стороны этого «среднего класса» существовал запрос на такого рода «безболезненную» идеологию, которая позволит наделить смыслами существование, создать возможность — пусть минимальным образом (т.е. исключительно генеральных) — общих целей, общего блага, включить себя в некую общность, имеющую внепрагматическую и надличную ценность, при этом сохраняя свой статус. Добавочное потребительское благо.
    Поскольку цена на данный момент представляется небольшой, «идеологическое» — минимально, поверхностно, и в то же время обеспечивает принадлежность, возможность себя «поместить» — и при этом довольно легко интерпретировать самым разнообразным образом то, к чему присоединяешься и во что себя помещаешь — то это приемлемый язык, минималистичный и узнаваемый, во многом тот, который и существовал для данного круга (не получая легитимации — собственно, в его легитимации и новизна ситуации, и в то же время напряжение для «среднего класса», т.к. то, что ранее выступало желанием, не имеющим шансов на реализацию и потому свободным от ограничений, перестало быть только желанием и стало получать измерение издержек).

    — Почему новейший язык публичной политики и пропаганды в России принципиально неполиткорректен по отношению к зарубежным лидерам и элитам, хотя советский язык был в этом случае сравнительно политкорректен, состоял из эвфемизмов и умеренных высказываний?

    — В данном случае, на мой взгляд, наложилось несколько влияний. Во-первых, это общее «опрощение» языка внешней политики — за последние сто лет он становился все более публицистическим, все менее отличаясь от языка повседневных высказываний (та самая «демократизация» политики), и в последние десятилетия процесс пошел весьма быстро: достаточно сравнить внешнеполитические высказывания во Франции в 1960-х и сейчас или Джонсона, Никсона и нынешнего президента или его предшественника. Россия в данном отношении не стала исключением, — но, во-вторых, к этому добавилась уже присущая именно отечественному сообществу глубокая уверенность в малоценности слов — они мало чего стоят и сами по себе легко могут быть сказаны и взяты обратно: значимо лишь то, что подкреплено «реальным действием». В-третьих, это и компенсация слабости, и одновременно возможность воздействовать на оппонента: если для него слова имеют большую значимость, чем для говорящего, если они воспринимаются во многом сами по себе как «реальное действие», то их можно использовать самодостаточно — «производить действия посредством слов». Все-таки говоря о современной ситуации, я бы выделил именно второй момент как решающий — связанный еще и с ситуацией «обличения лицемерия»: политкорректность воспринимается именно как лживость, лицемерие, и нарушение этих норм, помимо прочего, срабатывает в качестве «называния вещей своими именами». Парадоксальным образом, когда «слова — это всего лишь слова», то возможность hate speech обращается в специфическую доблесть, возврат к реальности (и в то же время как цинизм, демонстрирующий всеобщую циничность — т.е. как честность).

    — Если советский язык определялся идеологическими формулами («гегемон», «народ — строитель коммунизма», «морально-политическое единство» и проч.), то насколько нынешний язык обуславливается созданием сред поддержки, очень жестко определенных через понятия «наш — не наш»?

    — В малой степени это, скорее, демонстрация возможности, демонстрация самого наличия подобного ресурса, поскольку обретаемая устойчивая среда поддержки оказывается и обязывающей: пока это «подавляющее большинство» — пассивное и неопределенное. В связи с чем основная задача — его не растерять, а следовательно, жесткость разделения здесь идет во вред, отбрасывая тех, кто не готов к таким границам. В результате, «не наш» — это неопределенное «нечто», т.е. это, разумеется, «фашисты», но кто они, кроме «Правого сектора» — не фиксировано: «не нашими» сейчас преимущественно назначают себя сами.


    [​IMG]


    — В советское время противопоставление «наш — не наш» было частью антагонизмов государственного строя («не по-нашему одет» (с), т.е. через отсылку к образу жизни: «советский или несоветский образ жизни»), но сейчас это конфликт сред как носителей ценностей (не прослоек, не классов, а сред, закрепляющих за собой монополию на «правильные» ценности). В советское время монополия на истинные ценности была у народа, а не у сред и братств.

    — Данная ситуация как раз достаточно приглушена в конфликтном плане: «носители других ценностей» не исключаются из того же сообщества, они — меньшинство, другая группа в том же пространстве, те, кого можно не слушать, но они не исключены, они производят собственное высказывание, они имеют возможность (по крайней мере, она сохранена как демонстрируемая) для собственного действия — например, для «Марша мира».
    Иначе говоря, конфликт ценностей не переводится как конфликт «двух народов в одной стране». Иные, несогласные, выступают либо как индивидуализированные, либо как «группы», но не объединяются в некое единство «другого выбора»: они отличны, но не едины в своем отличии (и в данном случае можно видеть, что из них, по крайней мере, на данный момент, не конструируется враг — в отличие от противоположной позиции, склонной гомогенизировать общность, «поддерживающую существующую власть»).

    — Почему вообще отсылка к народу оказывается вторичной, а первичной — отсылка к единству, консолидации, солидарности и братским чувствам двух этно-партнеров, скажем так (это другое понимание народа или только этническое его истолкование)?

    — Поскольку отсылка здесь работает как отсылка к чужому гражданскому конфликту, к гражданской войне, где одна из сторон определяется как «наша» (но «наша сторона» в «чужом конфликте», который оборачивается собственным — с размежеванием внутри), то границы «народа» здесь не нужны — они одновременно и слишком жесткие, и слишком явные, и, с другой стороны, способные стать «замыкающими» («отъединяя», рассекая связь с Украиной). Ведь нынешняя ситуация привела к тому, что для «русских разговоров» сама Россия стала отсутствующим предметом. «Украина» — это теперь ее имя: «народ» здесь означал бы либо утверждение «одного народа» и, следовательно, стороны в том конфликте не как «нашей стороны», а как «нас», либо же отграничивал от «Украины» (где «другой народ» и происходящее — «его дело»). Кто там «наша сторона» — русские/русскоязычные/сторонники русских ценностей/противники европейского выбора/лоялисты/антифашисты/советские? Неопределенность ответа — использование веера отсылок — это, в первую очередь, сохранение собственной, внутрироссийской неопределенности. И власти, для которой производство этой неопределенности — ресурс, где определенность —ситуативна, определенным является «конкретный другой», назначенный без возможности категориально определить, кто еще будет этим «другим».

    — Можно ли говорить, что этот язык создает новые внутрисоциальные антагонизмы, хотя якобы нацелен на «примирение»?

    — Он может быть довольно быстро конвертирован в язык войны — внутренней. В данном отношении — да, проложенные им линии могут стать линиями оформления конфликтов: он может быть использован таким образом, но это предполагает, что он станет языком персонального определения, а не весьма ограниченным способом говорения об очень небольшом перечне предметов.

    — Считаете ли Вы, что он маскирует реальность или навязывает новую реальность как одновременно фантасмагорическую и безальтернативную для всех?

    — Я не вижу в этом вопросе противопоставления — скорее вопрос о времени действия, масштабности и безальтерантивности языка. На данный момент наблюдается скорее неготовность к другим высказываниям, к другому языку — или отсутствие потребности в нем. «Новый язык» столь подавляющ постольку, поскольку не встречает альтернативы — он представляется всеобъемлющим, поскольку имеющиеся «иные места» остаются пустующими: в результате перед нами он и его зеркала (где производство «зеркал» едва ли не более укрепляет его господство, чем его прямое присутствие).

    — В отличие от советского языка, новый язык — не язык политики: партий, социальных движений и даже лидеров. Более того, он рассчитан на новое понимание реальности, фактически, новое понимание политического — дифференциацию не по политической позиции, а по роду, почве, крови, категориям «судьбы» и «природы», на дифференциацию русского пути и общей истории, понятой как культурно-генетический код.
    Насколько этот язык может трансформировать политический язык Запада? Бушу с его моралистическим языком удалось трансформировать мировой политический язык через понятие «абсолютного зла» и даже «крестового похода». Какие способы трансформации политического языка намечены и обнаружены Путиным или в целом Кремлем?


    — Прежде всего, это некоторая реидеологизация политического языка, собственно, возвращение к выбору, который не сводим к калькуляции, а предполагает принципиальное решение. Здесь воздействие России — во многом непроизвольное, когда возникшая ситуация не позволяла далее производить ответ в рамках «технического» или осуществляемого в рамках «консенсуса».
    Вторая и весьма интересная трансформация — это возможность заговорить от имени «другого Запада», «западных/европейских ценностей», которым противостоят «современные западные ценности». Но от некоторых симпатий европейских правых и т.п. до значительной поддержки и восприятия как идеологической фигуры — огромное расстояние, где отдельные реплики должны стать полноценной риторикой, а риторика означает трансформацию самой реальности: на данный момент, как представляется, к этому не готова и этому враждебна большая часть Кремля. Дистанция от идеологических жестов до идеологии слишком значительна, и осуществляющие первое — как технику — не готовы, например, принять второе — где техника со всей несомненностью являет свою не-нейтральность.


    [​IMG]

    — Может ли Запад выработать сопоставимую по моральным коннотациям политическую речь, — описав Россию как морального аутсайдера, как Путин это делает в отношении Запада? Возможна ли стигматизация самой этой риторики на Западе или, наоборот, расизация понятия «русское» (русские неспособны к переменам, русские верят тем, кто их обманывает, у русских не развито личностное сознание, они коллективисты, варвары и «ватники»)?

    — Во многом так Россия и описывается, что оказывается наследником описаний 1950-х -1970-х. Основная их функция — «признание существующего положения вещей»: «с ними ничего не поделаешь, они такие», и потому «их» надлежит или оставить в покое, или же «их» необходимо изолировать, или же «их» надлежит уничтожить». «Они» оказываются неизменными, и работа идет с неизменным объектом. В принципе, в таком языке описания опять же нет ничего исключительного — он во многом производен от ситуации, когда события с этим «другим» происходят по сценарию, отличному от почитающегося «правильным» — равно как при благоприятном (с т.з. говорящего) развитии ситуации происходит переключение на язык «внутренних изменений», «внутреннего динамизма» и т.п.
    Язык неизменности во многом стал возвращаться в 2000-е — когда «Россия взялась за старое» и когда все более популярной становилась логика «переименований», указывающих на тождественность переименуемого объекта: Российская империя=СССР=Российская Федерация; Охранка=ЧК=КГБ=ФСБ или, доходя до курьеза, выстраивая цепочку Ivan the Terrible = Peter the Great = Joseph Stalin = Vladimir Putin. Этот язык готов и используем — собственно, он никогда никуда не уходил, лишь меняясь позициями с альтернативным. Чем большим будет конфликт с «Западом», тем большее влияние будет получать данный язык, служа одновременно и описанием, и объяснением.

    — Насколько новые языки возвращают нас к риторическим практикам Холодной войны? В том числе формуле беспощадности к врагу, равно как и формуле солидарности со своими («русские своих не бросают»)?

    — Разумеется, возвращают, только это использование прежних практик в новом контексте. Достаточно указать лишь на одно, базовое отличие — язык Холодной войны предполагал наличие двух лагерей, двух систем, двух радикально противоположных ценностных выборов. Ничего подобного сейчас наблюдать нет возможности — так что это, скорее, использование Холодной войны как ресурса прошлого, то, что облегчает конструирование противостояния, давая возможность уходить от прояснения, используя отсылку к прошлому (где «повторяемость» оказывается заменой объяснения). При этом, следует отметить, это верно (хотя и с разной степенью) для всех сторон.

    — Какими средствами достигаются радикализация и политизация представлений о языке: русский язык защищается российскими элитами как язык международной коммуникации или как язык-носитель «правильных» нравственных ценностей (русский язык — залог единства всей Украины)?

    — Русский язык «защищается» исключительно ситуативно — как подходящий инструмент для действий в данный момент (при этом позволяющий избежать нежелательного обращения к понятию «русского народа», например).

    — Считаете ли Вы, что происходит мифологизация русского языка и новая мифологизация русской культуры?

    — Нет. Происходящее — скромное воспроизводство имеющейся коллекции ходов образных, риторических, — при этом весьма хаотическое, используется все по принципу «тэгов». Для среднесрочной перспективы этого достаточно, а есть ли необходимость действовать в рамках более отдаленной перспективы — сомнительно.

    — Как Вы трактуете форсированное использование Путиным в речах последнего года исторических примеров и понятий? Даже понятий философских («субстантивные трактовки») или псевдополитологических («государственнная субъектность» Украины)?

    — Как попытку поместить РФ в выстраиваемую традицию и одновременно как следствие положения «национального лидера», по возможности дистанцирующегося от сиюминутного (и, соответственно, от ответственности за текущий момент). Впрочем, характерно, что такое использование не обращается в развертывание некоего нарратива — оно «точечно», задавая скорее акценты.

    — Если пытаться сравнить конфликтогенную риторику Киева и Москвы, то чья риторика кажется Вам более новаторской?

    — Москва оказывается риторически ведущей в этом случае, Киев оказывается куда более предсказуем, действуя «по канве» — своей собственной, привычной, или уже расшивая по данной Москвой. Иной вопрос, что для Киева особенное новаторство в данном случае противопоказано — ведь его задача, помимо внутренней аудитории, обеспечить и сохранить симпатии аудитории западной, так что здесь чем более он «узнаваем», «распознаваем» как молодая восточно-европейская демократия, сражающаяся против деспотического восточного соседа, стремящегося с максимальной выгодой для себя воспользоваться ее внутренними проблемами, тем лучше.

    — Как вы трактуете модификацию в последние полгода-год языка российского экспертного и журналистского сообщества?

    — Он упростился и в еще большей степени, чем во времена «болотных» и последующих событий, свелся к элементарным формулировкам и противопоставлениям, становясь все более «заявлением позиции» и ее иллюстрацией. Экспертное сообщество в этом отношении продемонстрировало, что в своей «публично говорящей» части оно не является экспертным — называемое «экспертным мнением», как правило, оказывалось проговариванием политической позиции, интрига состояла скорее в некоторых неожиданно занятых позициях, в переходах на «другую сторону», языком же «экспертизы» обычно оказывался тот самый язык, который подлежал, по идее, анализу".


    [​IMG]
     
  12. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Традиционные ценности"

    Татьяна Щербина: "Традиционны ли ценности?" Декабрь 2014г.

    "«Традиционных ценностей» — проверенных временем, многовековых, которые ныне пропагандируют в России, — просто не существует. Ни российских/русских, ни французских, ни немецких, хотя набор моральных ценностей в каждую эпоху очевиден: «официальные», декретируемые, всегда поддерживает большинство, а у разных социальных групп и ценности разные. Нет ценностей, которые продержались бы в течение всей истории страны, — есть национальный характер, проявляющий себя разными гранями в разных обстоятельствах, и бытовые привычки.
    Какие ценности считать традиционными во Франции? Абсолютизм, католицизм, революция, империя, республика, рабовладение, колонии, инквизиция, Варфоломеевская ночь, рыцарство, гильотина? Все это было да проходило, и тому, что было, удивляются нынешние французы. Как это — отрубить голову королю? И кому бы то ни было — это же ИГИЛ какой-то! Нынешний президент — самый непопулярный в истории Французской Республики, в связи с чем французы собираются ввести процедуру импичмента, а не «брать Бастилию» (хотя проблема переполненности тюрем сегодня остра: мест не хватает). <...>
    А национальный характер сквозь века прослеживается. Галантность, деликатность, конформность поведения, описанные Мольером как лицемерие, французам свойственны. Бунтарский дух тоже свойствен: «лицемерие» — оно только до тех пор, пока социальный договор в принципе устраивает: француз не потерпит ни российского произвола, ни немецкого орднунга. Декларация прав человека, основы демократии (в работе Монтескье «О духе законов») неслучайно возникли во Франции. «Свобода есть право делать все, что дозволено законами», — формулировал Монтескье, добавляя: «Как существо физическое, человек, подобно всем другим телам, управляется неизменными законами; как существо, одаренное умом, он беспрестанно нарушает законы, установленные Богом, и изменяет те, которые сам установил».
    Сегодняшние «европейские ценности», либерализм (тоже термин Монтескье) выпестованы Францией начиная с XVIII века, но применению их — всего полвека, и не факт, что они таковыми останутся навсегда. В самой Франции идут дебаты между сторонниками сверхпопулярного политического писателя и журналиста Эрика Земмура (появился даже термин «земмуризация») и Кон-Бендита, лидера 1968 года, то есть спор между ультраправыми и либералами. Земмур — против иммигрантов, Евросоюза, размывания национальных границ, феминизма, гомосексуализма, политкорректности, гуманизма. Генерал Петен для него — герой, спасший французских евреев договором с нацистами о выдаче им евреев, не имевших французского гражданства. Земмур — за национальные границы во всем (например, его возмущает, что треть французов заключили браки с иностранцами) и традиционную семью по типу домостроя. «Я — анти-прав-человечен», — говорит он, называя себя бонапартистом (а это республика, затем империя, завоевывающая мир) и марксистом. Его книга этого года «Самоубийство Франции» (аналог «Германия — самоликвидация» немца Тило Сарацина) стала главным бестселлером. Практически, это и есть то, что понимается сегодня под «традиционными российскими ценностями». С той разницей, что Земмур не взывает к католицизму, а российская официальная доктрина к православию взывает. Снова процитирую Монтескье: «В деспотических государствах, где нет основных законов, нет также и охраняющих их учреждений. Этим объясняется та особенная сила, которую в этих странах обычно приобретает религия: она заменяет непрерывно действующее охранительное учреждение; иногда же место религии занимают обычаи, которые там почитаются вместо законов».
    В 2006 году возник интернет-форум на тему «Что такое российские/русские ценности» — ответов было два (остальные отвечали, что не знают, или соглашались), оба в яблочко: баня и великодержавность. Баня — это как у французов сыры и вино на ужин, культ еды и часы ее приема, как утренний кофе с круасаном, газетой и сигаретой в кафе… Но уж и курить нельзя, и вместо газет электронные устройства, и расписание трапез стало не таким строгим, поскольку иностранные туристы вынудили рестораны быть открытыми всегда, а не только с 12 до 15 для обеда и с 20 до 23 для ужина — традиции меняются на глазах. <...>
    Многовековых традиционных ценностей на свете не так много: демократия Афин, троглодиты, живущие в пещерах вокруг Сахары, британская корона, индейцы в перьях, хадж в Мекку… Российские традиции гораздо моложе, кроме бани и великодержавности, можно назвать русских женщин, которые, по свидетельству приезжих, и в XVII веке были трудолюбивее и совестливее мужчин. Но в том же веке девочек выдавали замуж в 12 лет, и попытка Петра I повысить брачный возраст до 17 лет не увенчалась успехом, потому в конце XVIII века Синод выпустил указ, понижающий его до 13-ти. А Юрий Долгорукий и вовсе женился на 11-летней девочке. Сегодня это называется педофилией, а не традицией.
    Устойчивые российские традиции — это крепостничество (в том числе советское), самодержавие, частые войны (междоусобные, завоевательные, оборонительные, гражданские), ничтожная ценность «маленького человека» (а им может стать каждый), волатильность собственности, и к традициям этим вовсе не хочется возвращаться.
    Фундаментальная русская ценность — так называемая лень («обломовщина»), которая не порок вовсе, а отсутствие мотивации: социальные лифты не работают, порывы усовершенствовать, изобрести противоречат коррупционной экономике, так что остается только — да, духовность. Размышлять о судьбах мира. О том, быть или не быть. Потребность в действии удовлетворяют водка и наркотики, «уход от действительности» (та же обломовщина) — самая очевидная константная ценность. Потому — продукция низкого качества и «все одно помирать». Российские инновации находят применение на Западе, наши «штольцы», как известно, создали там много чего «всемирно-исторического». «Нет пророка в своем отечестве». «Лень» — это и модус вивенди, позволяющий сохранить честь и достоинство: не быть выскочкой, не суетиться, не угодничать, не водиться с шакалами: «служить бы рад, прислуживаться тошно».
    Еще одна традиционная особенность — «от сумы и от тюрьмы не зарекайся»: в тюрьмах, прежде всего в советских лагерях, перебывало такое количество людей, что представления о чести, порядочности, справедливости до сих пор черпаются оттуда. Когда закон что дышло, действуют «понятия» и внутренняя демаркация «людей» и «сук». Блатные песни были в СССР популярны и сами по себе, и в окультуренном виде у Высоцкого и Галича. Последние четверть века живут в жанре шансона: «тюрьма» потянула за собой не вверх, как было, а вниз.
    Разумеется, корневая русская традиция, пережившая «филькины грамоты» и раскол, прерванная в ХХ веке, — православие. Возобновилась она, правда, со сдвигом во времени: в Российской империи Рождество праздновали всегда 25 декабря, как празднуют почти все страны, включая православную Грецию. А теперь 7 января. Получилось это из-за той же советской власти: атеистическую жизнь перевели на новый стиль, а отвергнутая церковь осталась при старом. Православие тоже рифмуется с «ленью», поскольку материальный мир (для прихожан, не для иерархов) призрачен, преходящ, да и государственное устройство таково, что «ничего не поделаешь», потому русский менталитет преимущественно фаталистичен: «От судьбы не уйдешь», «Бог дал — Бог взял», «на все воля Божья», «Бог не выдаст — свинья не съест», «власть — от Бога», «на роду написано», «не судьба». По собственному опыту знаю: прилагаемые мной усилия никак не коррелируются с результатом. «Так случилось», «так произошло», «повезло / не повезло» — так вернее всего объяснить, почему что-то получилось или нет.
    Сегодняшняя пропаганда «традиционности» имеет конкретную цель: чтоб к нынешним властителям тоже относились как к вечной ценности, но есть и общественный запрос, тот же, что во Франции: хочется вернуть идентичность, вернее, ее образ, и спрятаться туда от будущего".
     
  13. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Традиционные ценности". Новые мифы России

     
  14. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Новые мифы России


    "Согласно греческому мифу, любое высказывание при определенных условиях становится материальным фактом. Фейковая Гера родила настоящему Иксиону настоящих кентавров. Диких конелюдей, которых мы с вами, правда, никогда не видели, но которые бесспорно остаются фактом нашего сознания.
    Вот и наша эпоха опасно близко подобралась к тем временам, в которых «жили и действовали» Зевс, Гера и Иксион.
    Вот журналист телеканала «Вести24» Николай Соколов заявил в прямом эфире 24 июля 2014 года, что во время печально знаменитой демонстрации на Болотной площади в Москве в 2012 году «даже применялись коктейли Молотова». Демонстрация была, и противостояние демонстрантов с полицией было (говорят, правда, подстроенное полицией, но было), вот только «коктейлей Молотова» там не было. Прокуроры и судьи знали и знают это. Но какой-то их местный Зевс поставил задачу – чтобы были. А там посмотрим. Мелочь приклеили к картинке реальности, но эта мелочь добавила годы к приговору.
    А вот лидер ЛДПР В. Жириновский, депутат Госдумы РФ, заявил 21 июля в прямом эфире радиокомпании «ВестиФМ», что в салоне сбитого над Донецкой областью малайзийского «Боинга» могли быть трупы, которые можно было купить в моргах Голландии, и творят все эти безобразия США, дабы заманить в ловушку Россию, спровоцировать «нас» на начало третьей мировой войны.
    Тут Зевс и Иксион в одном лице. А фейком в его руках оказывается сам российский народ-радиослушатель, в плодородное сознание которого пало тлетворное семя: «В Голландии купили трупы, но даже провокацию толком организовать не смогли – оплакивающих не подогнали в достаточном количестве!» Примерно так высказался российский парламентарий.
    - Какая такая ложь?! Я просто высказывал не очень, может быть, достоверное, но законное предположение. Ведь и Зевс не настоящую Геру подсунул Иксиону, а фейковую! Да стебался я, а вовсе не лгал! – мог бы возразить нам парламентарий.
    Дело, однако, в том, что этот фейк про трупы уже оплодотворил сознание миллионов людей. И теперь они вынуждены обсуждать не реальные факты, а кентавров, рожденных собственным воображением. Шарахаясь от этих выпрыгивающих из фейковой Геры уродов, люди просто перестают доверять вообще кому бы то ни было. Так из злонамеренной лжи рождается всепоглощающий страх, что фейковое – вообще все вокруг. Что нет ничего прочного, что весь окружающий мир – только быстро сменяющие друг друга фейки.
    Фейки, говорят нам российские политики и СМИ, и существуют-то только затем, чтобы возбудить в нас гнев, страх, злобу. Тот, кто поддается воздействию этих фейков, ведет себя точно так, как Иксион поддался провокации Зевса.
    Получается, что фейк – это, во-первых, ложь видимая и осязаемая. Во-вторых, фейк – это ложь, которую сам ты соглашаешься достраивать до полного тождества с реальностью. Наконец, в-третьих, фейк – это ложь, которая порождает новую ложь, еще более заметную, еще более нелепую и еще более дальнобойную, чем родившие ее фейки.
    Восходя от фейковых «трупов, которыми пиндосы набили самолет, вылетевший из Амстердама в Китай», мы неизбежно заглянем на этаж к фейковой Марии Владимировне Путиной, которую никто никогда не видел, но которая, говорят, бежала из своей квартиры в Амстердаме из-за травли, которую ей устроили голландцы, ну вы понимаете, торгующие трупами из моргов. Этой травле М.В.Путину подвергли недруги В.В.Путина – президента Российской Федерации, а по совместительству – тоже фейка, потому что вместо настоящего, по-видимому, выступает какой-то не вполне адекватный двойник.
    Безусловно фейковыми являются и порожденные этим фейковым Путиным зенитные установки и их расчеты, которые называют себя «государствами» - ДНР и ЛНР. Страх, который сеют вокруг себя эти загадочные аббревиатуры, парализовал все восточные регионы Украины, а частично – и юго-западные пределы Российской Федерации. Бандиты иногда что-то говорят о «Новороссии» - о фейковом государстве – без границ, без населения, но с ополченцами, которые очень стараются показать, как давно и как глубоко они расстались с химерами человечности. Они говорят на языке ролевых игр, роняя выражения вроде «Славянск пал» или «вы находитесь на территории Донецкой Народной Республики».
    Есть только одно чувство, которое, в разной степени проявленности, читается в глазах ваших собеседников в России и в сопредельных странах. Это чувство – страх, что остальной мир может оказаться настоящим, а вот наша жизнь окажется фейковой, подчиненной фейковым, не настоящим политикам, каким-то странным чекистам-особистам, которые решили, что смогут сами организовать жизнь в большой и довольно бестолковой России.
    Но эти фейковые правители Эрэфии не справились с задачей. И поэтому их настоящим и пока еще живым подданным так страшно следить за родами новых фейков".

    Гасан Гусейнов

    Источник.


    "Каждый в отдельности – обыкновенный русский человек: сделать поменьше, получить побольше. А все вместе – "Крымнаш". Делает их такими общая сказка. Своя сказка о себе есть у каждого народа, но не каждый считает, что в нее должны верить все. Такой накал притязаний заведомо отклоняет вопрос, насколько они обоснованны. Ответ в самом накале. За всем этим подспудное сознание неудачи. Страдание ребенка, узнавшего, что никогда не вырастет.
    Неудача так велика, что нечего и думать о том, чтобы спокойно отступить, оглядеться и взвешенно повторить попытку. Остается только погрузиться в сон наяву. Когда у поэта всемирный запой, ему мало конституций, а мы все поэты. Мы не сеем, не пашем, не строим, мы гордимся общественным строем. Строем – то есть собой. "Зато мы делаем ракеты, перекрываем Енисей, а также в области балету мы впереди планеты всей". Это – год так 1960-й. Вон еще когда оно было в наличии, "зато" как национальная идея, вон еще когда выяснилось, что годится она только для насмешек над нею.
    "Романтика" была одним из главных советских слов. Такие вывески были на молодежных клубах, кафе, да и где их только не было. Всяк охотно размещался на палубе бригантины, которая поднимает паруса. Никого не смущало, что это состояние так же далеко от нормы, как энтузиазм.
    Одно из лучших писем на Радио Свобода, которые пришлось мне прочитать за четверть века, было от человека, когда-то проводившего политзанятия в женском рабочем общежитии. Однажды он разбирал с девушками передовицу "Правды". Они поняли все, кроме слова "энтузиазм", которым, как писала советская газета №1, был охвачен весь народ. Объяснить это слово смогла только одна, самая старшая, 26-летняя, спокойно вязавшая в течение всего политчаса. "Ну, это вроде как выпивший", – сказала она, подняв голову от рукоделья.
    Советская власть обволокла романтическим ореолом извечную маккавейскую ненависть русского человека к чужому, иноверному, иностранцу, ко всем его штукам, будь то покрой, понятия или нравы. "Мы наш, мы новый мир построим!"
    Путинизм мается и ярится оттого, что не знает, чем полноценно заменить советскую романтику, каким содержанием ее наполнить, на взятие каких высот нацелить, а значит – и удержать энтузиазм масс. Что ни глашатай, то набитый дурак вроде того новосибирского, что проповедует абсолютную несовместимость русской духовности и французского сыра с плесенью. Что ни попытка, то ляп вроде сакрализации задним числом аннексии Крыма.
    Не может быть чести безумцу, который навязывает согражданам такие сны. Государственные потуги вновь заколдовать мир после двух веков расколдования… Это называется: приехали. Если обычные дела – не русская судьба, то чем же конкретно удивить мир, кроме духовности? Без ответа на этот вопрос продолжать движение во времени всё труднее. Да и в пространстве не очень легко, судя по тому, чем оборачивается затея с Крымом и Новороссией. Ничего не остается, как по-сталински крепить органы и наращивать броню. Приземленный счетовод Кудрин говорит, что нельзя тратить "на оборону" такие большие деньги – стране никто не угрожает. Ну, какой из тебя русский государственный человек, если смотришь, кто угрожает нам, тогда как надо смотреть, кому станем угрожать мы?! Пора бы уже понять, что твоя Родина существует не для отражения угроз, а для создания их".

    Анатолий Стреляный

    Источник.


    "Совет федерации может отменить решение Никиты Хрущева о передаче Крыма из состава РСФСР Украинской Советской Социалистической Республике. Об этом на встрече парламентариев с президентом заявила спикер верхней палаты Валентина Матвиенко. Обозреватель "Коммерсантъ FM" Константин Эггерт ничего удивительного в этом не видит.

    "Первой в голову пришла мысль: "А отменят ли также ленинский декрет о предоставлении независимости Финляндии?" Почему я подумал именно о Великом княжестве Финляндском, не знаю.
    Ведь можно оспорить и независимость бывшего Царства Польского. Признать ничтожной сделку по продаже императором Александром Вторым Аляски. Отменить указы Ельцина об официальном дипломатическом признании всех бывших советских республик в качестве независимых государств. Денонсировать, наконец, беловежские соглашения.
    Если пойти по этому пути, то выйдет интересная альтернативная история России в стиле печально известного Анатолия Фоменко. Интересно, правда, каким образом можно отменить решение уже несуществующего политбюро о передаче Крыма от одной части также несуществующего Советского Союза другой его несуществующей, административной единице?
    На самом деле, шутить на эту тему совсем не хочется. Что смешного в том, что в разгар тяжелейшего экономического кризиса верхняя палата парламента не находит себе другого занятия, кроме как предаваться фантазиям на тему далекого прошлого? В чем, кроме демонстрации лояльности Кремлю, смысл этой затеи?
    Если вам нужно было доказательство полной фасадности и несамостоятельности одного из ключевых институтов нашей формально демократической федеративной республики, то теперь оно предъявлено. А еще, дорогие земляки-москвичи, екатеринбуржцы, владивостокцы, жители деревень и поселков городского типа, как ни печально, это расплата.
    Все, кто сегодня заламывает руки, глядя на ценники в магазинах, дрожит от перспективы увольнения, стонет, перечитывая договор ипотеки, должны знать: вы тоже виноваты в том, что сегодня представители ваших регионов думают о наследии Хрущева, а не о ваших проблемах. Это вы хотели стабильности больше свободы.
    Это вы мечтали о реванше в холодной войне и радовались ему — в Грузии, в Крыму, на востоке Украины. Это вы, вместо того, чтобы ценить свалившиеся вам в руки четверть века назад политические права, разменяли их на бездействие, цинизм и зубоскальство про "пиндосов" и "креаклов". Теперь брутальная реальность экономического спада и кризиса политических институтов пришла в нашу жизнь. Путешествия в дивное прошлое на машине времени от этой реальности не уберегут"".

    Константин Эггерт

    Источник.
     
  15. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "...русские и западные СМИ работают так качественно, что отличить, где правда (а правда непременно должна присутствовать, иначе люди не поверят), а где умолчание или искажение, – намеренное или бессознательное, – практически невозможно. Бывают, конечно, проколы, – они не могут не случаться, – но, в целом, русская пропагандистская машина убедительна не только для россиян, но и для немалой части зарубежной аудитории. Именно теперь понимаешь, что огромные деньги в канал Russia Today были вложены не зря.
    Ключевой элемент пропаганды – интерпретация действительности. В рамках интерпретации мы говорим то, что нам выгодно и умалчиваем о том, что нам невыгодно. Во время войны нельзя ожидать объективистского освещения от сторон, вовлеченных в конфликт. Любая вовлеченная сторона исходит из того, что правда на ее стороне или на стороне ее союзника. Возможно, потом, когда-нибудь появятся разоблачения лжи и подтасовок, но это уже не будет иметь никакого значения.
    Представьте типичную ситуацию: человек приходит с работы, он устал, в том числе эмоционально, и может уделить новостям от силы 20-30 минут. Разве такой человек, находящийся в состоянии информационной и эмоциональной перегрузки, будет искать альтернативные интерпретации? Навряд ли.
    Люди в подавляющем большинстве ленивы и нелюбопытны, они охотно потребляют то, что соответствует их массовым ожиданиям и предрассудкам. И пропаганда великолепно играет на этих ожиданиях и предрассудках. И правда для уставших и ленивых людей это именно то, что соответствует их взглядам. А что не соответствует – отвергается или просто игнорируется.
    Вот типичный образчик медиаманипуляции. На брифинге Министерства обороны России было сказано, что у украинской стороны была ВОЗМОЖНОСТЬ сбить малайзийский «Боинг». Какой же вывод сделало подавляющее большинство слушателей и зрителей? Что именно украинская армия СБИЛА самолет. Но ведь на брифинге ничего подобного не утверждалось! Потребителей информации ненавязчиво и весьма профессионально подтолкнули к тому, чтобы подобный вывод они сделали сами. А люди, как известно, очень дорожат собственными умозаключения и стоят за них насмерть. Вот теперь это и есть для них правда.
    Говорят, интернет предоставляет альтернативу. Это заблуждение. Интернет – это хаос (или лабиринт). И устав от хаоса, от блуждания по паутине, люди все равно обратятся к ТВ. Почему? Оно убедительно, оно непротиворечиво, оно красочно. Помните: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать? Так вот, телевидение как раз и создает эффект личного присутствия. И никакие ролики на YouTube не способны его заменить.
    Вы вообще не смотрите ТВ? Но в случае серьезных конфликтов Интернет живет отраженным светом ТВ и служит скорее дополнением к нему. Поэтому мы все равно остаемся под влиянием «хозяев дискурса».
    Самое важно, что надо понять: мы слышим только ту интерпретацию, которая нам нравится, которая соответствует нашей картине мира. Люди защищают свой душевный и моральный комфорт и панически боятся неприятной для них правды".


    Валерий Соловей

    Источник.


    [​IMG]


    Нужно признать, что в информационном поле ТВ если и не является "хозяином дискурса", но присутствует наравне с Интернетом. Информационные поводы, горячие темы для пользователей сети возникают в сети большей частью, как отклик на работу телевидения - даже если эти пользователи не смотрят телевизор. Мы живо интересуемся событием, пока оно освещается и обсуждается в официальных средствах информации, и не интересуемся им или вообще забываем о событии, когда его перестают освещать либо замалчивают. Я не раз наблюдала такие провалы в общественном оживлении в сети. Сегодня что-то важно и интересно, завтра - словно этого "чего-то" и не было. Самая оригинальная личность испытывает необходимость в причастности к чему-то значительному, которую относительно людей менее оригинальных называет "стадным чувством". Человек оправдывает свои решения, даже если они изначально навязаны извне; он обращается к реальности для своего оправдания и не терпит всего того, что его не оправдывает или разоблачает. Это естественно для человека, и эти человеческие свойства государство успешно использует в пропаганде.


    [​IMG]


    "Главное событие года — «самообнаружение» российского общества, загнанного крымской авантюрой в узкий коридор «новой лояльности». Кремль перезаключил социальный контракт. Украинизация внутренней политики произвела быструю переконфигурацию всего социального пространства. Десятки миллионов чиновников, сотрудников госкорпораций, предпринимателей, чей бизнес связан с госбюджетом, ранее имевших разные взгляды на будущее России, теперь повязаны Крымом. Та же ситуация с гуманитарным сообществом: историками, журналистами, преподавателями высшей и средней школы. Не менее 20 000 федеральных журналистов включены в орбиту обслуживания войны Кремля с остальным миром. Система образования должна принять в себя не только обоснование конфликта России и Украины, но и всю мифологизированную картину глобальной схватки России с Западом в целом.
    Последствия «Украины» пришли и в каждую российскую семью. Те, кто сомневается в правильности курса Кремля, вынуждены замолчать, избегая конфликта с собственными родителями или детьми. Символической цифрой нового социального контракта являются пресловутые 87% — фиксируемая социологами поддержка Путина и его курса.
    В чем содержание нового контракта между Кремлем и населением? В нем три пункта.
    1) Переход от Путина к «не Путину» при жизни Путина более невозможен («Нет Путина — нет России»).
    2) Изоляционизм — курс, который будет поддерживаться до конца жизни Путина («Россия в кольце врагов»).
    3) Страна не самореформируется.
    Последний пункт — итог 25-летнего постсоветского транзита: опция просто выключена. Очевидно, что посткрымский социальный контракт окончательно переводит Россию из статуса слабой демократии в персоналистский режим и тем самым переформатирует будущее. Теперь мы страна, полностью поставившая свое будущее в зависимость от ухода или смерти вождя. По социальным сетям видно, что тысячи и тысячи людей прекрасно понимают, что этот контракт содержит в себе отложенную катастрофу.
    <...>
    «Запад» в новой политической риторике сконструирован так, что с его стороны не может быть никакого рационального ответа, предполагающего восстановление диалога. Запад должен куда-то деться, исчезнуть. Перед этим он должен покаяться за многовековую антироссийскую политику, начиная с гибели Византии и вплоть до организации госпереворота в Киеве. Меньшего Кремль и наше новое посткрымское общество принять не готовы. Внутри нового социального контракта нет и пространства для прекращения конфликта с Киевом. Украина тоже должна куда-то деться вместе с Западом. Изнутри этого контракта, как это ясно показывает риторика Путина второй половины года, вообще не существует рационального предложения со стороны Кремля для имеющегося в наличии Запада. Предложения есть только для воображаемого Запада. Новый социальный контракт предполагает плотную оболочку мифологии, которую должно производить (и само потреблять) российское общество. Очевидно, охваченность такой мифологией не допускает никакого обратного хода. Сам факт охваченности — свидетельство того, что перегорели предохранители. Механизмы саморефлексии отказали. Посткрымский социальный контракт не предполагает окончания — в отличие от контракта первого срока Путина и контракта 2003-2011 гг. Теперь неизвестно, где и при каких обстоятельствах будут сформированы заново механизмы саморефлексии, предохраняющие общество от деградации. Это самый тяжелый итог 2014 г."


    Александр Морозов

    Источник.


    [​IMG]

    Фотографии Сергея Николаева
     
  16. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Про то, какими руками это делается:
    И история журналиста:

    "Конец лета 2014-го. Я в отпуске. Гощу у родителей. Через неделю должен выйти на работу. Через две — ехать в командировку. Через три — в другую командировку. 5 сентября должен капнуть аванс. 20 сентября — оклад. К Новому году планирую закрыть ипотеку. Вдруг смска.
    «Друзья, ну вот и пришел тот самый момент. Нас закрыли. Спасибо вам за все».
    Так моя начальница — ведущая программы «Неделя» М. А. Максимовская — сообщила о том, что ни 5-го, ни 20-го денег не будет. Ипотеку я не закрою. Отпуск затянется. Работа кончится. О причинах закрытия вслух не говорилось. Как об очевидных.
    Когда я увольнялся и заполнял обходной лист, в каждом кабинете слышал одно и тоже: «Как жаль, что вы уходите, вы — лучшее, что мы видели за последние лет пять по телевизору. Уверены, что такой талант не пропадет, вас с руками сейчас оторвут». Говорили тетеньки из бухгалтерии, видеоархива, отдела предэфирной подготовки… и ставили подписи, приближающие меня к увольнению.
    Никакой паники или депрессии не было. Я пришел домой с трудовой книгой и уверенностью, что уже через неделю буду работать в любом другом месте, каком только пожелаю. Качество информационных программ низкое. Конкуренция среди информационных тележурналистов — ничтожная. Мой опыт, мои умения, мой стиль, факинг харизма, телегеничность — да оторвут с руками и ногами. Хочешь — в прямой эфир меня сажай в студию. Хочешь — отправляй в любую точку мира, привезу репортаж на миллион просмотров. Хочешь — в Госдуме уничтожу Железняка за семь минут.
    Первый звонок.
    Назначает встречу один из шеф-редакторов новой информационной программы на НТВ, название которой («АД») как бы намекает на то, что многие сотрудники этого телеканала каждым рабочим днем готовят себя к суровой загробной жизни. Встретились с ним у Останкинского пруда. Погода хорошая. Утки. Собеседование.
    — Рома, видел твой лайк под постом у Дмитрия Ольшанского в фейсбуке. Скажи, что это значит?
    — Под каким постом?
    — О том, что украинцы устроили в Донецке, Луганске. Что значит твой лайк?
    — Не помню. Но, думаю, текст был написан талантливо.
    — Талантливо. Но он еще и по существу очень верный.
    — Не помню.
    — Что ты думаешь вообще об Украине?
    — Война. Что об этом можно думать? Это очень плохо.
    — Плохо. Но ты понимаешь, что Россия в этой ситуации играет на повышение?
    — Думаю, что Россия участвует в войне, которой не должно быть.
    Наматываем круги. Погода хорошая. Утки. Шеф-редактор объясняет, что вот сейчас наступают времена, когда журналист может реализовать себя на 100 процентов. Что девяностые были журналистикой бандитов. Нулевые — журналистикой приспособленцев. А сейчас журналистика — гражданская. Игра на повышение.
    — Так, а чем я вам могу помочь? В смысле, вы же мне что-то хотели предложить?
    — Пока, Ром, не знаю, можем ли мы тебе что-то предложить. Ты сам подумай, можем ли? И позвони.
    Я ехал домой на монорельсе и грустил: шеф-редактор не спросил, что я умею, что я хочу, в каких жанрах чувствую себя комфортно. Мы не решали вопрос про зарплату, про то, кто будет режиссером программы, как будут выглядеть сюжеты. Мы не беседовали о профессии ни секунды. Я слушал монолог про войну на Украине. А рядом с нами плавали утки. Как говорил Эдвард Марроу в фильме про журналистику «Доброй ночи и удачи», «если ты крякаешь как утка, ходишь как утка, — ты и есть утка».
    Через две недели после нашей встречи шеф-редактора НТВ уволили с формулировкой «чтоб этот здесь не работал, ясно?» Не знаю, что стало причиной. Под чьим постом в фейсбуке начальники этого шеф-редактора увидели его лайк. Но, выходит, лояльность все равно не является безусловным иммунитетом. Хоть татуировку президента на копчике сделай — все равно не защищен. Игра на повышение, о которой говорил редактор, для него обернулась курсом на понижение. Впрочем, это несчастный случай. Иначе не объяснишь.
    Второй звонок.
    Топ-менеджер не менее федерального телеканала. Встречаемся в кафе. Человек с широкой улыбкой в пиджаке подсаживается ко мне за столик, предлагает перейти на ты и тут же разворачивает разговор на тему сепаратизма на Украине:
    — Рома, я себе хорошо представляю, каким мог бы быть твой фильм про будни ополчецев в ДНР. Можно круто сделать, не хуже, чем мужики из Vice делают.
    — Можно. Но вряд ли какой-либо из российских телеканалалов покажет фильм о сепаратистах таким, каким его сняли бы мужики из Vice.
    — Почему?
    — Потому что сепаратисты ведут себя так, как ведут себя головорезы на войне. Государство же решило, что они патриоты России, а не головорезы.
    Топ-менеджер сник и больше не улыбался. О зарплате, о том, чем вообще я могу быть полезен телеканалу, мы, разумеется, не говорили. Я ехал домой на метро и снова грустил: единственной и главной темой собеседований при трудоустройстве на ТВ стала не профессия, а война.
    Через три месяца после нашей встречи топ-менеджера назначили еще большим топ-менеджером. Выше — только генеральный.
    Третий звонок прозвучал от «Звезды». Я подумал, что телеканал, принадлежащий министерству обороны, вместо микрофона сразу выдаст мне автомат, «георгиевскую ленту», военную форму и заставит коротко подстричь волосы, чтобы я не расплодил вшей в редакции. Я перезвонил и сказал, что прийти на собеседование не могу. И не пошел.
    Пошел к бабушке на пироги.
    Бабушка моя — человек простой, не очень образованный, но по-житейски мудрый и интуитивно всегда здорово отличавший зло от добра. И пироги у нее такие, какие должны быть у бабушки. Пьем чай. Едим:
    — Рома, что у тебя с работой?
    — Хреново, бабушка.
    — Но ты же такой талантливый. Как это хреново?
    — Это сейчас никого не волнует. Журналисты стали солдатами на войне. Берут только проверенных, лояльных и с хорошим здоровьем.
    — Суки.
    — Кто?
    — Кто-кто. Обама. И украинцы. Всем нагадили. Даже моему внуку.
    — Обама? Мне? Почему? Украинцы?
    — А кто эту войну развязал? Обама. И украинцы. Рома, ну, а почему нельзя заниматься не политикой, а как Малахов?
    — У Малахова вон тоже был эфир про Крым, если я не ошибаюсь.
    — Ну и хорошо, что про Крым. Молодец Малахов. Сейчас надо про Крым передачи делать. Важно всем рассказать, что он наш. И всегда был нашим. С капустой попробуй пирожок.
    Жую и понимаю, что этот вирус распространяется гораздо быстрее Эболы. От телевизионных начальников, через телевизоры, в бабушкин мозг, в пирожки, в капусту, во все. Точно такой же разговор чуть позже повторился у дедушки жены — одноногого героя, прошедшего ВОВ: киевская хунта, Крым наш, киевская хунта, Крым наш! Дедушка при этом, как и бабушка, ужасно сожалеет, что я остался без работы. Обама.
    Когда звонки с телеканалов прекратились, появилась паника. Потом депрессия. Потом ощущение конца света. Будто сильные невидимые руки прижали меня к стене. Работы нет. Пытаясь ее найти, на собеседованиях я слышу вопросы, которые должны задавать офицеры силовых ведомств, принимая на работу выпускников школы ФСБ.
    У меня ипотека. Маленький ребенок. И жена в ремиссии. Думай. Думай! ДУМАЙ!
    Потратив последние деньги от последней зарплаты, я стал звонить своим друзьям, работавшим на федеральных каналах. Возможно, есть какой-то хитрый способ… бочком… аккуратненько… протиснуться между отделом, отвечающим за неправду, и отделом, отвечающим за полуправду, в какой-то третий отдел, отвечающий за какую-нибудь звеняющую пустоту — как мудро завещала моя бабушка (быть как Малахов)? Друзья отвечали, что аккуратненько сейчас не получится. Либо ты надеваешь погоны, либо ты в штатском и занимаешься чем-то совсем другим. На телевидении развернута полномасштабная война. Все силы, бюджеты, ресурсы — все для фронта, все для победы. В тылу тоже стремно. Телегенералы на постоянном нервяке.
    Один мой приятель — как раз с генеральскими погонами на ВГТРК — по несколько суток в неделю не выходит из своего кабинета, все время разрывается телефон, начальство каждые 15 минут раздает новые психоневрологические приказы:
    — Когда все только начиналось и Янукович только бежал из Украины, спасал кокаин. Сейчас уже не спасает, Рома! Жопа полная. Держусь только благодаря хорошему метаболизму и вопреки здравому смыслу. На автопилоте. Напряжение невыносимое. У меня кровь из глаза однажды пошла от перенапряжения.
    — У ваших зрителей тоже кровь из глаз. Зачем ты тогда это делаешь?
    — Семья.
    Все всё понимают. И телевизионные начальники понимают лучше других. Ощущение, что все вот-вот схлопнется для многих телевизионщиков — мотивирующее ощущение. Завтра схлопнется — в профессии, в экономике, вообще в стране — значит сегодня надо выжимать из работы по-максимуму. Значит нужно на все соглашаться, врать так, как прикажут врать. Прикажут ведущим раздеться в прямом эфире, залаять, сделать героиновую инъекцию в прямом эфире — разденутся, будут лаять, вмажутся героином — все что угодно. Лишь бы успеть накопить денег и вместе с семьей запрыгнуть на уходящий поезд.
    <...>
    Телевидение стало государством. Государство стало тем, что показывает телевизор. Тележурналист больше не отличается от госчиновника (который, к слову, тоже давно купил квартиру у моря, но не в Крыму). Госчиновник больше не боится тележурналиста (хотя должен жить в постоянном страхе). Телевизионное интервью теперь напоминает летучку, на которой встречаются подчиненный (журналист) и начальник (представитель власти). Телевизионные информационные сюжеты превращают мозги бабушек в то, что должно быть начинкой бабушкиных пирогов. В фарш".


    Роман Супер, "Бабушка - это святое"
     
    Последнее редактирование: 29 дек 2014
  17. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Импортозамещение"

    Гасан Гусейнов: "Петушиное слово России"
    .

    "Язык, на котором мы слушаем и говорим, читаем и пишем, кричим и молчим, каждый год дарит нам новое знание о себе и других. Или просто напоминает о том, что мы и так уже знаем. Но напоминает с некоторым треском.
    В конкурсе на звание самой безумной идеи 2014 года третье место уверенно держит «импортозамещение».
    Импортозамещения Россия не знала никогда. Со времен приглашения варягов, а уж тем более с присвоения их имени стране и народу, Русь всегда управлялась чужаками. Или людьми, по самому своему бэкграунду, по существу своих интересов и ценностей бесконечно далекими от большинства народов, населявших эту многострадальную землю.
    Конечно, мне могут возразить, что в царстве духа людьми всегда верховодит импорт, или, иначе говоря, своевременный ввоз чужих мыслей, продуктов, слов и услуг.
    Здесь нет ничегошеньки обидного. Это – просто закон природы. Почему он такой, уже совсем другой вопрос.
    Мудрая Русь – да, заимствовала через посредников свою азбуку у греков и евреев. А вот, например, логику, грамматику и риторику – у римлян и немцев, французов и поляков. Литературные жанры – у итальянцев, французов, англичан. И постольку, поскольку это было так, все начинало работать.
    Можно сказать даже больше – и само искусство, и самое науку осваивать импорт русские люди заполучили у разнообразных чужаков. А уж госуправление – да черт знает у кого. После варягов были византийцы на известном сквозняке из варяг в греки, татаро-монголы со своим игом, ну, и, уж конечно, такие пестрые немцы-голландцы – от императрицы Екатерины до Карла Маркса и его разноплеменного Изма.
    Обидно, правда? Что точно так же было у всех, россиян почему-то не утешает.
    А вот разговорами об импортозамещении (этом стыдливом эвфемизме превращенного в половую тряпку «патриотизма») можно увлечь разве что законченного простодыру, готового поверить, что на горе всем буржуям мы смастерим вечный двигатель на основе сквозняков. Ну, или хотя бы фейк для устрашения сварганим. Вот оно, второе сумасшедшее слово 2014 года. В речь оно пришло чуть раньше, конечно.
    Этот вот прикольный фейковый парламент выбрали два года назад. Горстку недовольных фейковыми выборами быстро стерли в порошок. Остальные притихли. За два года фейковый орган обрел плоть и приступил к интересным операциям по обессмысливанию русского языка.
    Тем временем к фейковому парламенту присоединился и не менее фейковый гарант Конституции.
    Мощному импортозамещению очень мешает юркая импортная штучка под названием «логика». Она заставляет избегать таких непримиримых противоречий в языке, которые выдают в человеке либо неспособность мыслить, либо злонамеренность.
    Представим себе, что некий царь много лет подряд убеждает своих подданных, что ни за что не потерпит нарушения целостности своего царства. Внезапно. Наступает момент искушения. Царь видит, что мог бы почти безнаказанно и даже без кровопролития завладеть изрядным куском чужой земли.
    Царь думает, что нарушение целостности – это ведь только территориальные потери. Между тем, импортная штучка логика требует признать очевидное: нарушить целостность можно в обе стороны, причем присвоение нарушает эту самую целостность даже в большей степени, потому что ведь заодно нарушает и целостность отношений с остальным миром.
    Так царь, клятвенно обещавший быть хранителем целостности, становится не только вором и клятвопреступником, но и главной угрозой для собственной страны: а как иначе, если все соседи начинают видеть в тебе угрозу?
    Фейк отличается от простого обмана тем, что начинает самостоятельное существование. Это не подпоручик Киже, которого, в отличие от подпоручиков Стивена, Рыбина и Азанчеева, никогда и не было в природе. Нет, это самое настоящее живое лицо. Правда, действует это лицо как бы инкогнито. Посылает к своим границам вооруженные отряды из мужчин и тут же, но уже от своего имени, пишет в своей свежей военной доктрине, что присутствие таких вооруженных отрядов у границ РФ является угрозой безопасности РФ.
    Называет источником угрозы своему царству «создание условий для применения военной силы», но тут же сам зачем-то эти самые условия создает.
    Требует «расширения круга государств-партнеров» и тут же, одним движением, отталкивает от своей страны десятки государств-партнеров. Отталкивает скопом всех вчерашних союзников, не выиграв этой своей политикой ни одного нового друга.
    «Импортозамещение» логики, как видно, перестало работать вовсе: им – порты, нам – замещение. Но как импорто-ни-замещай, есть железная логика в том, что именно чекисты, прошляпившие исчезновение своего СССР, сейчас так упорно бьются за его возрождение в умах: сами фейковые, стерегущие сумасшедшие слова России и не могут не возводить фейк второго порядка. Вот почему таким невероятным казался на протяжении всего уходящего 2014 года каждый шаг этих людей, каждый законопроект, каждое новое слово: они все еще стараются остановить агонию СССР.
    Как только его ни расшифровывали! От шуточного Спальня, Столовая, Сортир, Работа до мечтательного Смерть Сталина Спасет Россию.
    Но и установив, и совершенно точно, Самое Сумасшедшее Слово России, найдем ли мы петушиное слово-противоядие? Нет такого слова. С Говым нодом, граждане".


    А вот здесь можно прочитать комментарии к статье, свидетельствующие об успешном "импортозамещении" смыслов в головах наших соотечественников.
     
  18. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Подавляющее большинство"
    Борис Дубин: "Большинство, толпа и конструкции власти"

    "Что фикция большинства или говорение от лица большинства для них важно, это видно, например, по их озабоченности проблемой рейтинга. Ведь казалось бы, объемы аудитории, которые говорят о том, что они в разных формулировках одобряют деятельность Путина на посту президента, в те четыре года премьер-министра, доверяют ему, достаточно велики. Шестьдесят процентов, куда больше? Любому из политиков Германии в счастливом сне такое не снилось никогда. Но «нам» нужно восемьдесят пять, еще лучше девяносто. Именно с тем, чтобы демонстрировать свою внеконкурентность. <...> ...озабоченность рейтингом обозначает, что власть должна быть вне конкуренции. Человек номер один не имеет замены, он не имеет второго, и вот была предпринята попытка на четыре года не то что выстроить другую конструкцию, но хотя бы намекнуть на то, что возможна другая конструкция, при том что, конечно, все рычаги сохранены, люди понимают, у кого реальная власть. Но даже этот намек оказался слишком опасным для этого непоколебимого рейтинга и конструкции того, что человек должен быть по определению один — не два, не полтора, а один. Одна труба, одна страна, одна церковь, одна судьба, один человек во главе,— на этом все держится".

    "Очень важно отметить, что масса, которая сейчас сидит перед телевизором, — совсем не та масса, которая перед телевизором сидела в шестидесятые годы. Дело даже не в том, что это другие люди, — это другое социальное устройство. Телевизор сегодня смотрят вполглаза. Важно, что он существует, он работает. Необязательно читать газету с начала до конца, вы берете в руки номер, вы смотрите на первую страницу, вы перелистываете с одной страницы на другую и понимаете, что все на месте, все в порядке, все нормально. Мы живем в той же стране, здесь те же вожди, здесь тот же народ, здесь те же принципиальные словесные формулы, обозначающие нас и их, нашу политику и их вражеские устремления и так далее. Картинка мира вам уже в этом смысле понятна. <...> Нынешняя власть, власть нулевых и десятых годов, не просто порождение средств массовой коммуникации — это некоторая единая конструкция, которая использует телевизацию уже очень серьезную, многопрограммную, технически обеспеченную, с многоступенчатой структурой телевизионного дня. Вы знаете ведь, что самые популярные журналы в России на сегодняшний день, — это журналы и газеты с расписанием телепрограммы и с аннотацией программ телевидения на неделю. Никакие другие журналы даже близко не могут стоять по тиражам к журналам, которые несут информацию о том, как устроен телевизионный день и кто эти люди, которых мы видим по телевизору".


    [​IMG]


    "...каждый раз разговор о меньшинстве и большинстве возникает в некоторых критических точках: вокруг выборов, в случае падения рейтинга первого или еще какого-то другого лица, когда надо быстро, навскидку создать риторику — так, чтобы потом можно было использовать это как некоторое политическое оружие, а с другой стороны, обратить это к массам. Когда нужно на глазок оценить, кто за, а кто, скорее, воздерживается или против. <...> социологическая и политологическая проблема, которая стоит за словами «большинство», «меньшинство», — в том, каким образом осуществляется связка между специализированными группам и группами или слоями с массовидным поведением, с помощью каких инструментов, что это за поведение. Мы говорим о перечне функций, перечне способов и форм воздействия этих специализированных групп на массовидное поведение или, наоборот, учете массовидного поведения в деятельности этих специализированных групп. <...> характер власти таков и вся конструкция власти такова, что, как правило, мы имеем дело с большими слоями и группами людей, которые готовы себя в том или ином отношении считать такими же, как все. Одно из рабочих определений массы — это люди, готовые считать себя такими же, как все окружающие, и использующие это в своей повседневной риторике, в ответах социологу и в повседневном поведении. В позитивной, это я уже от себя говорю, или в негативной форме. Ты что, не такой, как все, тебе больше всех надо? Вот то, что стоит за этими словами, — представление о том, что есть эти все, которые все как один, а каждый из них такой же, как все другие. Характер власти таков, что выстраивается некоторая пирамида, возглавляемая лицом номер один, мы об этом уже говорили, у этого лица есть вся власть и никакой ответственности, а ему противопоставлены некоторые массы, которые все как один. У них у всех, как предполагается, примерно одинаковые потребности, эти потребности не удовлетворяются, а за удовлетворением этих потребностей и восстановлением нарушенного порядка — кем порядок нарушается, это отдельный вопрос — можно и нужно обращаться именно туда. Причем чем выше, тем лучше.
    <...>
    Особый путь России, особый характер российского общества, особый характер российского человека подразумевает в том числе это массообразное большинство и такую конструкцию власти как в некотором смысле исключительной. Исключительной в том смысле, что она не подчиняется никому и ничему, ни перед кем и ни перед чем не является ответственной и может быть употреблена во благо или не во благо вот этим самым единственным или квазиединственным лицом, которое воплощает это целое. Это лицо и является той фигурой, которая связывает специализированные группы с группами массовыми. В этом смысле статус специализированных групп, или элит, в России всегда под вопросом, всегда подозрителен. Он подозрителен для власти, он подозрителен для масс".


    [​IMG]


    "Я бы думал, что около девяносто третьего — девяносто четвертого случается довольно серьезный перелом. Здесь начинаются поиски национальной идеи, с одной стороны. С другой стороны, в сторону все более значительного, все более знакомого нам большинства поворачиваются средства массовой информации, вообще-то говоря, которыми руководят люди, пришедшие после СССР, — с другим типом образования, с другими, казалось бы, аспирациями, с другими горизонтами. Но начинает выстраиваться отчасти старая, отчасти подновленная конструкция: за неимением сколько-нибудь содержательной национальной идеи будем нажимать на то, что она национальная и что она одна. И начинают строить некоторое новое единство, то пугая тем, что иначе коммунисты придут к власти, то пугая тем, что нельзя раскачивать лодку, то обвиняя тех, кто раскалывает страну и грозит ее распадом. Тут уже есть всякого рода тактические изменения риторики и значения самой формулы меньшинства/большинства до путинского периода, когда Путин с первых шагов вводит эту конструкцию: «если я ошибаюсь, то я ошибаюсь вместе с народом». То есть я выражаю мнение народа, я такой же, как народ, мы вместе, мы заодно, а те, кто имеют какую-то другую точку зрения, — видимо, они не народ или какой-то другой народ, не нужно нам такого народа. А дальше уже с этим народом будут поступать на разных этапах по-разному.
    <...>
    После того как все они [средства массовой информации] стали принадлежать, явно или неявно, государству, они стали проводить официальную и официозную стратегию, идеологию, точнее — использовать некое собрание разных идеологических обломков, символов того или иного целого, относящихся к разным временам, применявшихся раньше разными группами в разных ситуациях. Так обстоит дело и на первом, и на втором, и на четвертом канале. Собственно, никакой другой идеологии и символики, кроме «большинства» или «нас всех», на более-менее массовых каналах сегодня и нет. Так что можно написать историю трансформации этой формулы и становления некоторого нового большинства уже в нулевые годы — путинского большинства (или даже, как предлагает Кирилл Рогов, «сверхбольшинства»). Я думаю, к началу десятых годов в этом смысле потенциал подобной формулы, всей данной конструкции был исчерпан. События одиннадцатого и двенадцатого годов вывели этот факт на поверхность, хотя, в принципе, трещины были видны достаточно хорошо и до этого. Почему власти и понадобились экстренные действия для восстановления этого образа единства власти с народом, большинство которого стоит на единой точке зрения, и эта точка зрения наша, национальная, российская, а ей противостоят всякие другие, нехорошие... <...> Левада приводил другой пример: даже когда поддержка президента, и Ельцина, и Путина, была достаточно высокой, она все-таки, как правило, держалась в рамках сорока процентов населения. До шестидесяти доходила один-два раза в исключительных случаях, на начальных фазах их деятельности. А в случае маленькой кавказской войны около восьмидесяти процентов населения сочли, что это было правильно, что они поддерживают эту политику и Путин поступил совершенно верно".


    [​IMG]


    "...дело в том, что мы понимаем характер российского православия: это вещь демонстративная, за которой не стоит никакой идеи ответственности, реального действия — ни милосердия, ни подаяния, ни посещения церкви и ощущения себя единым с теми, кто верит так же, как ты. Ничего этого за признанием себя православным нет: это пустая фикция, которая говорит, опять-таки, что «мы» особые и единые. Больше ничего. Но все-таки здесь возможности мобилизации гораздо ниже, и пояс Богородицы, конечно, собрал несколько миллионов людей в очереди в морозные месяцы, но это все-таки несколько миллионов людей. А добиться единства на уровне сорока, а тем более шестидесяти процентов все-таки может только чрезвычайное положение. А чрезвычайное положение — это война. Та или иная. Маленькая, большая, за пределами страны, внутри страны. Других средств у этой власти нет.
    <...>
    Поскольку власть использует популистскую риторику и опирается на патерналистские ожидания большинства, то, в принципе, для нее такого рода ритуалы, такого рода символика, оживление этой символики — вещь не просто важная, а первостепенная. По крайней мере, в сфере публичного поведения. Чем они там занимаются у себя за кулисами, это дело другое, но на сцене они занимаются этим. И по правилам, которые в свое время были замечательно описаны Ольгой Михайловной Фрейденберг, как строится такого рода система? Она строится на системе бесконечных повторений. В этом смысле одно и то же одновременно должно происходить в сфере культуры, в спорте, в политике, на экранах телевизоров. Здесь важен сам механизм множественных зеркал, постоянного повторения этой конструкции на разных уровнях, разными символическими средствами, на отчасти разную, но довольно сходную по установкам, ожиданиям аудиторию, будь это аудитория в Кремлевском Дворце Съездов или перед экранами Первого канала, или болельщики на стадионе и так далее. Так создается иллюзия целого — и вместе с тем образ закрытого мира, потому он и «особый», «исключительный», из всех правил и сравнений исключенный и всех других исключающий.
    <...> ...мы уже имеем дело с ситуацией, не просто построенной с использованием аудиовизуальных средств массовой информации, а в каком-то смысле эта реальность и есть реальность средств массовой информации, а средства массовой информации — это и есть этот режим, но в его визуальном представлении. Где-то есть какие-то структуры, которые начинают показывать власть вот таким образом, все это вместе и есть режим, такой тип представления такого типа власти — это и есть режим. Потому что никакого другого режима люди не знают. Есть другой режим — это простая переключалка, в одно движение, это ручное управление. Путин приезжает в пункт N и наводит порядок. Два движения — мы объявляем малую войну, неважно, будет ли она с употреблением средств, с употреблением газовых, нефтяных и еще каких-то краников, но мы объявляем войну, и мы наводим порядок. Третье движение — когда власть выходит и показывает себя или демонстрирует символы того, что она самая-самая..."


    [​IMG]

    Репродукции картин Михаила Ромадина
     
  19. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Подавляющее большинство"


    [​IMG]
    Борис Игнатович

    Александр Морозов и Александр Фурман: "Новый курс. Версии российского развития".

    "В 30-х годах в Германии и в России все же приходится говорить не просто только о фиктивном большинстве, формируемом сверху, а о том, что имеется реальное общественное настроение, реальная поколенческая смена, при которой выходит совершенно самостоятельное, новое поколение большинства, которое очень резко наступает на ценности предыдущего поколения, отторгает их, оно утверждает новый, действительно менеджерский социализм или менеджерскую авторитарность, оно готово быть жестоким, оно готово к тому, чтобы целиком перенести свои ожидания из настоящего и прошлого в будущее, они начинают развивать философию того будущего, которое они должны как-то захватить и приватизировать. И это большинство, конечно, является гораздо большей проблемой, чем фальшивое большинство старой авторитарной системы. Вот сегодня и спор, и дискуссия во многом строится вокруг попытки ответить для самих себя на вопрос: существует ли реальная угроза этого подавляющего большинства в том смысле, в каком это было в 30-е годы, или мы имеем дело с подавляющим большинством позднего франкизма, которое, в общем, неизбежно является в значительной степени симуляционным. Это подавляющее большинство под собой имеет колоссальную нелояльность, просто выраженную не в формате протеста, а в формате ухода от государственного, политического участия в приватную сферу.
    <...>
    Мы только что обсуждали это с Андреем Теслей приватно: рассказывая о своих хабаровских студентах, он точно сказал о том, что сейчас такой «естественный», как ни странно, монархизм и тяга к советским военным и культурным образцам нарастают со страшной силой среди двадцатилетних молодых провинциалов, возникают какие-то формы коллективного паломничества к советским военным монументам, чудовищным в эстетическом плане. Причем этого никто не организует, это теперь уже не является какой-то сурковщиной, сконструированной сверху. Это процесс, который идет снизу. В этом процессе есть запрос на проект, который бы воодушевил и собрал нацию. Эта идея обсуждается на разных уровнях. Дело в том, что когда мы говорим о подавляющем большинстве, в том числе и путинском подавляющем большинстве, то вся проблематика одновременно перемещается сегодня и в контекст так называемого нациестроительства. Потому что сегодня все говорят об этом. Имеет оно к этому отношение или нет? И вот это очень важная развилка. Потому что мы видим, как много предлагается сегодня заявок, они, конечно, очень слабые, мы это все понимаем, но, тем не менее, они предлагаются именно в контексте нациестроительства. Нельзя ли конструируемое подавляющее большинство перевести в создание, наконец, национального государства? Я имею в виду «национального» в широком смысле, конечно, как гражданского государства, поскольку оно не состоялось за 25 постсоветских лет. Мой ответ на этот вопрос таков. Я считаю, что Путин не предпринимает таких усилий реально. На мой взгляд, вся его имеющаяся риторика на третьем сроке представляет собой попытку уклониться от этого исторического вызова.
    <...>
    ...я придерживаюсь такой точки зрения, что Путин не использует этого морального большинства по-настоящему. То есть он так и не предпринимает тех шагов, которые от него всегда ждали такие люди, как, например, Проханов, который всегда в течение пятнадцати или двадцати лет обращался к властям с одной только мыслью: мобилизуйте моральное большинство, и мы разорвем весь мир и восстановим пятую, шестую или сто семнадцатую империю. То есть, возьмите, наконец, нас и постройте моральное большинство. Хотя здесь подразумевается, конечно, имперское моральное большинство, потому что оболочкой этого морального большинства мыслится имперская политика. Поскольку если брать моральное большинство на уровне отдельно, скажем, православия или на уровне отдельно семьи и семейных ценностей, то, конечно, это не так значимо в политическом смысле слова. Так вот, я хочу сказать, что, к счастью, эта мобилизация вокруг моральной риторики носит какой-то чрезвычайно условный и, я бы сказал, даже извращенный двусмысленный характер. У меня всегда оставалось такое чувство, такое представление о путинистах в силу того, что они чекисты, то есть люди в моральном отношении чрезвычайно двусмысленные. Поэтому если манипулировать людьми с помощью их пороков и слабостей, то надо относиться к этим порокам и слабостям с неизбежной симпатией. Путинская или любая подобная система строится с помощью манипуляции пороками людей".
    Александр Морозов


    [​IMG]
    Аркадий Шайхет


    "...мы некритически переносим понятие «морального большинства», которое западными исследователями используется для описания совершенно иной социальной реальности. И в этом смысле наше «большинство» действительно скорее подавляющее, чем моральное. У нашего «большинства» есть своя конкретная история «бытия вместе», оно базируется на другом коллективном опыте, чем традиционное американское «моральное большинство». И это советское и постсоветское большинство людей, которые сейчас являются взрослыми, во многом держится не на общих ценностях, а на опыте состояний «архаической общности», пережитых во время социально-психических эпидемий. В опыте и памяти живущих было несколько таких эпидемий, даже если они довольно быстро заканчивались. Например, никто всерьез не продумывал такую социально-психическую эпидемию, которая была вызвана «чеченскими войнами» и плоды которой мы сегодня как раз и пожинаем. Это тот самый колониальный бумеранг, когда люди с опытом беспредельной колониальной войны возвращаются в свои города, заполняют так называемые «силовые структуры» и начинают использовать свой адский опыт в работе с «населением».
    Наше «подавляющее большинство» скреплено отнюдь не чьей-то манипуляторской риторикой, а немой, почти телесной общей памятью об этих состояниях «народного подъема» и подлинного единства, переживаемого внутри эпидемий страха перед мифологическим врагом… Михаил Ямпольский в своей недавней статье, в которой он описывает прецеденты таких эпидемий, обращается к позднему Средневековью и другим давно минувшим временам. И странным образом не отсылает, например, к «борьбе с космополитами», участниками и жертвами которой были родители некоторых из нас.
    Мы знаем, что и в США в ХХ веке происходили подобные эпидемии — например, во время войны с Японией, когда без суда и следствия были интернированы несколько сотен тысяч этнических японцев — граждан США. Или в так называемую «эпоху маккартизма». Но там государство в обоих случаях официально приносило извинения, пусть и запоздалые. А вина перед жертвами становится частью культурной памяти общества.
    Но никто еще не исследовал, как подобные эпидемии меняют самоощущение «подавляющего большинства», которое в них, собственно, и создается, «скрепляется». Поэтому я думаю, что в нашем случае не стоит говорить о «моральном большинстве». Здесь и сейчас это уж точно «хорошо сконструированное понятие». И скорее нужно говорить как раз о совершенно очевидной аморальности «подавляющего большинства». Тем более что недавно мы стали свидетелями пробного запуска очередной эпидемии. Пока она затронула какую-то часть активных маргинальных людей или групп".
    Александр Фурман

    "Возвращаясь к моральному большинству, которое очень интересно изучает Ирина Чечель, я хочу сказать следующее. Мне кажется, что нужно эту тему, в первую очередь, связать с проблемой лояльности. Это моя идея. Даже если мы углубленно и даже компаративистски проанализируем моральное большинство, которое бывало и в прошлом, то все равно останется существенным для политики вопрос о том, что происходит с лояльностью. Потому что, если вспомнить Гефтера в книжке Павловского «Девяносто третий год», там Гефтер тоже говорит о лояльности, ему это слово было известно, он спрашивает, что они сделали с лояльностью, когда говорит о нацизме, о сталинизме. Потому что они всех превратили в коллаборационистов. У тебя нет никакой возможности сформировать лояльную позицию, ты можешь быть либо коллаборационистом, сотрудничающим с негодными властями, либо оказаться во внутренней эмиграции, и ты вынужден формировать для себя очень сложную поведенческую и морально-психологическую модель, которая, конечно, исключает гражданскую лояльность в таком чаянном для нас всех виде, потому что никто не хотел бы сидеть на двух стульях, никто не хотел бы находиться в постоянном переопределении. <...> ...при поддержании этой моральной риторики и при таком поиске фейкового врага, обращении к схеме «свой-чужой», будет происходить процесс, который ведет к разрушению лояльности. Тогда получится следующая схема, что лояльными оказываются только маргинализованные, периферийные группы, которые сконструированным образом оказываются периферией окраины империи. То есть империи нет, ее не существует. Но при этом различные социальные группы, маргинальные, находящиеся по краю воображаемого имперского пирога, оказываются теми, кто демонстрирует искомую властью лояльность".
    Александр Морозов


    [​IMG]
    Аркадий Шайхет
     
  20. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Александр Морозов и Александр Фурман: "Новый курс. Версии российского развития" (окончание).

    "...период влияния неокантианской советской педагогики, мира интернационализма и советской школы, где советский педагог играл огромную роль в воспитании человечности и гуманизма, представления о прогрессе и о допустимости или недопустимости тех или иных действий в отношении человека, кончается. Но вопрос в том, что приходит на его место. Я не знаю на него ответа. Поэтому, с одной стороны, продолжается ретроборьба, с другой стороны, многое, и это тоже элемент органической политики, возвращается назад. Раз мы не можем устоять ни на какой другой морали, давайте вернемся к той. Это же общее настроение! Ой, прекратите показывать это по телевизору, давайте лучше показывать советские фильмы, они очень добрые. Или не надо этих мультфильмов уже совсем, потому что надо вот такие мультфильмы, как было. При этом новый производитель, конечно, не может обеспечить прежнего морального героя. Вместо этого он предлагает «Сталинград» и подобные продукты. И это же ведь тоже удивительная вещь! На самом деле, как ни странно, в этот путинский период устанавливается господство иронии. То есть доминирующие жанры — иронические. Это все-таки эпоха «Камеди Клаба», по большому счету. С помощью чего условный Эрнст общается с населением этой воображаемой империи? Это разного рода формы иронии. Начиналось со «Старых песен о главном», которые являются фейковой формой подачи старого, переиначивания, перелицовывания, где все переодеваются друг в друга. А заканчивает он уже просто в большой растерянности. Все же видят растерянность великого Эрнста, который уже тоже не знает, что делать. Гроссмана показали, сняли. Все фильмы про чудовищные сталинские преступления уже показаны, каждый год показывают фильм по Шаламову, где майор Пугачев героически совершает побег из ужасов лагеря.
    С другой стороны, все имперские псевдоформы тоже задействованы. Уже поручили сделать Олимпиаду, уже все торжества показали. Ведь что такое была инаугурация Путина на телевидении? Это же был чудовищно иронический фейк: камера так называемого французского телевидения, если вы помните, сопровождает одинокого Путина. Потом все обсуждали: что означает это одиночество, как его интерпретировать? Такая ироническая реплика на Сокурова, на фильм «Ковчег»: что камера будет двигаться за Путиным непрерывно по пустому городу, влетит в окно Грановитой палаты, что, собственно, и сделали, технически обеспечили бесшовный переход. При этом перед нами был одинокий лидер воображаемой империи. Они производят только фейковые продукты. Они старательно избегают любого серьезного разговора, любая тема, будь то касающаяся национального вопроса или Конституции, государственного развития или даже какая-то личная тема, все равно будет обсуждаться в виде крика. Они никак не могут перейти вот эту грань фейкового стиля Сергея Минаева — крика в обсуждении. Неважно, что обсуждается: русский вопрос, педофилия или насилие над детьми. Даже если они возьмут такую существенную тему, как насилие в семье, они все равно ее превратят в какой-то фейк, который, будучи обсужденным, дальше не повлияет ни на что".
    Александр Морозов


    [​IMG]


    "На мой взгляд, в этом молчаливом состоянии большинства происходят какие-то важные изменения. Я бы обратил внимание на два из них. Первое — как бы «ползучее», медленно развивающееся, — возможно, связано с приходом нового поколения. Для молодых людей насилие является гораздо меньшей проблемой, чем для пожилых людей, или поживших людей, или людей, которые что-то теряли. То есть старшим, в связи с возрастными изменениями обмена веществ, насилие не близко. Для молодых же допустимость насилия — причем самого разного: и социального, организованного насилия, и бытового, — его приемлемость и естественность растет. В какие-то моменты в социологических опросах этот рост фиксировался. Но теперь это прямо связано со вторым изменением, которое происходит на наших глазах. Это можно назвать бытовым расистским дискурсом, и тут произошел просто огромный скачок. Буквально в последние месяцы это стало естественным, приемлемым и допустимым в речи, причем у самых разных социальных слоев. То есть возник откровенно расистский дискурс на бытовом уровне. Это действительно какая-то эпидемия.
    <...>
    ...многие наши новые эмигранты в Америке или где-то еще этот расистский дискурс начали воспроизводить лет десять назад, рассказывая о своей новой жизни. Нас тогда это удивляло, это было очень непривычно. Люди, такие же, как мы, уехав в Америку, стали расистами. Было непонятно, что с ними происходит".
    Александр Фурман

    "самое страшное возможное последствие третьего срока Путина будет заключаться в том, что при поддержании этой моральной риторики и при таком поиске фейкового врага, обращении к схеме «свой-чужой», будет происходить процесс, который ведет к разрушению лояльности. Тогда получится следующая схема, что лояльными оказываются только маргинализованные, периферийные группы, которые сконструированным образом оказываются периферией окраины империи. То есть империи нет, ее не существует. Но при этом различные социальные группы, маргинальные, находящиеся по краю воображаемого имперского пирога, оказываются теми, кто демонстрирует искомую властью лояльность. <...> Одновременно более лояльны по каким-то причинам оказываются лица, находящиеся в эмиграции в Канаде и Израиле, потому что они почему-то страстно поддерживают этот режим. Притом что они совершенно вытеснены из реальной политической жизни страны, их голос активно звучит в сетях, и они проявляют замечательную лояльность, они воспевают путинизм и путь России, поскольку им хорошо только в самолете, как в старом анекдоте, потому что везде плохо, везде разрушаются социальные государства, везде, как правильно сказал Александр Марков, обнаруживается засилье цветных, и только здесь Путин ведет нас к какой-то новой целостности. К этим же маргинальным группам примыкает парадоксальным образом студенческая провинциальная молодежь, которой заняться нечем, им все равно надо будет перемещаться в большие города. Но до того как они переместились в большие города, они брошены и предоставлены сами себе, они начинают образовывать какие-то свои патриотические кружки, которые тоже начинают вырабатывать свою маргинальную лояльность".
    Александр Морозов

    "Поскольку мы уже можем квалифицировать любые попытки выстроить новую единую идеологию как попытки чисто инструментальные, нам, возможно, нужно просто принять, что ничего другого в этот период не будет. Будет продолжаться то же самое: повторяющиеся попытки подцепить какую-то часть населения, завести кого-то, — но в целом никакого иного построения не будет. И тогда мы можем подумать о том, что именно в эти 10–15 лет будет формироваться опыт тех, кому сейчас, условно говоря, тридцать, и тех, кому сейчас двадцать лет. У них будет совершенно другой и социальный, и культурный опыт, чем у предыдущих поколений. Они в дальнейшей своей жизни будут исходить из этого опыта, это и будет та разрыхленная почва, которая окажется готова или не готова к чему-то иному".
    Александр Фурман


    [​IMG]

    Фотографии Александра Петросяна
     
  21. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Георгий Хазагеров: "Риторика тоталитаризма: становление, расцвет, коллапс (советский опыт)" (из 1 части).

    "Представления, навязанные нам языком, не всесильны, они корректируются двумя неподвластными им силами: реальностью и рефлексией. Реальность стучится к нам через рецепцию... Рефлексия хоть и протекает в формах языка, дает нам способность посмотреть на себя со стороны, что уже немало.
    Идеей «картины мира» не хуже ученых овладели манипуляторы XX века. Они сделали все возможное, чтобы навязать огромным массам людей постулируемую ими картину мира и при этом — о чем я еще буду писать — обладали достаточно низким уровнем рефлексии. По-видимому, инстинктивно они ощущали в ней врага, стараясь оставаться вдохновенными магами, а не мелкими мошенниками. Никто из них не мыслил так ясно, как Оруэлл. Сама теория агитации и пропаганды, по крайней мере в СССР, была частью мифа, а не надстройкой над мифом, позволяющей обходиться с ним, как с детским конструктором. Великие манипуляторы не переступили границу рефлексии, но добросовестно пытались уничтожить ее ростки. Реальность была вторым их врагом, но она же была и союзницей в той части, которая была подвластна человеческой фантазии. <...>
    В свете сказанного ясно, что среди причин, инициировавших тоталитарную риторику, следует искать те, что блокируют рефлексию и способствуют ослаблению чувства реальности. А среди причин упадка этой риторики следует искать каналы, по которым двигались импульсы рефлексии и чувства реальности, в определенный момент заглушившие обаяние мифа. Но здесь уже следует учитывать и логику развития самого мифа, ибо, получив каждый такой импульс, миф не оставался неизменным, но реакция его на эти импульсы была неадекватной. В результате можно было наблюдать метаморфозы огромного монстра, и это уже выходит за пределы гениальной модели Оруэлла...
    <...>
    ...что же послужило катализатором для образования «толп» в тоталитарных режимах XX столетия?
    Известно, что «массы», как их именовали «вожди», состояли все же не из академиков. Они были порождены гигантской волной урбанизации, которая бросила в города людей, оторванных от фольклорных традиций и религиозной жизни. Этим людям на бытовом уровне была свойственна привычка жить в традиции и вере, но ни традиции, ни веры у них уже не было, не было и кругозора, позволявшего проанализировать новую ситуацию, сопоставив ее с какими-то историческими прецедентами. Эти люди были идеальной мишенью для вождей-магов, заряжавшихся в свою очередь их энергией. Они нуждались в новой религии и новых принципах, регламентирующих быт.
    Порвать с давними традициями оказалось так легко, что народ не особенно реагировал на подделку собственного фольклора, на советские «народные» пословицы, на «былины» про Ленина и Сталина. Более того, отдельные его представители очень легко усвоили этот псевдонародный стиль. Вот только прижиться ему не удалось. Советской власти легко удалось справиться со старым укладом, но так и не удалось справиться с побочными продуктами собственной деятельности. Миф не выдержал смены трех поколений".

    "Письменное слово при всем своем авторитете и предрасположенности к сакрализации имеет ахиллесову пяту: оставляет время подумать над прочитанным. Устное слово, как и сам ритуал, дает говорящему власть над временем, а у слушающего эту власть отнимает. Говорящий управляет вниманием аудитории, так как речь развивается линейно, в той последовательности, в какой он хочет. Литературоведы хорошо знают, какую роль играет композиция литературного произведения в раскрытии замысла автора. Наиболее глубоко это показано в так называемой стилистике декодирования.
    Еще до изобретения мягкой копии и технологии гипертекста читатель имел возможность прерывать чтение, возвращаться к нужным ему фрагментам, делать выписки, компилировать. До изобретения звукозаписи слушатель такой возможности не имел. Разумеется, пропагандисту удобнее иметь дело с устным словом, о чем прямо говорил Гитлер. Но у устного слова есть другой недостаток. Его долго не умели тиражировать.
    Идеальным приспособлением для тоталитарной риторики является висящий над площадью репродуктор. Он главный организатор ритуала, главный синхронизатор действий. Черный репродуктор 30-х годов — это душа толпы.
    Сложнее обстояло дело со вторым другом пропагандиста — газетой. Газета неспособна собрать такую же толпу, даже если вывешивать ее на улице. Чтобы заставить «работать» прочитанные дома газеты, вводились специальные ритуалы: обсуждение передовицы на коллективном собрании или «политинформации» в коллективе, когда ученик перед учителем или сотрудник перед начальником должен был рассказать (якобы проинформировать, а в действительности отчитаться) о том, что он прочитал в газете.
    Телевизор можно было бы назвать ложным другом пропагандиста. Неслучайно Геббельс потерпел с ним неудачу, а советские вожди, по-видимому, рассматривали его в первую очередь как подаренную народу игрушку, пропагандистская сила которой заключена в самом факте ее существования (достижения передовой техники — в каждый дом). Телевизор, однако, стоит не на площади, если это не вывешенный экран, а в центре частной жизни человека, и «картинка» дает меньший эффект участия в ритуале, чем прослушанная по репродуктору речь. По части создания мифа телевизор, казалось бы, незаменим, но он же и подчеркивает виртуальность, обособленность своего мира. Социологи, толкующие данные опросов, легко впадают в заблуждение именно из-за телевизора. Данные, показывающие лояльность «картинке», ничего не говорят о возможном поведении респондентов, исключая, и то не всегда, поведение электоральное, т.е. промежуточное между символическим и реальным: одно дело бросить в урну бюллетень, другое — отправить сына в армию.
    Эволюции устной и письменной пропаганды стоят в тесной связи с эволюцией технических средств. В мире радио советская пропаганда прошла крестный путь от радиоточки, аналога телеэкрана Оруэлла, до трофейных приемников, которые позволяли слышать отчаянно заглушаемые «голоса». Магнитофонная культура свела на нет все усилия по построению замкнутого коммуникативного пространства с целостным мифом.
    Судьба газеты сложна уже из-за того, что старые газеты в тоталитарных режимах приходится засекречивать. В реальности министерство правды не поспевало переписывать их, хотя имелась практика присылать подписчикам энциклопедий новые листы для вклейки их взамен старым. В реальном 1984 году мне приходилось просить разрешение, чтобы поработать в университетской библиотеке с советскими газетами 1980 года. Причем поднимать газеты из подвала в общий зал было запрещено.
    Иное дело — книги. Художественная и около-художественная литература, активно участвующая в созидании мифа, выпускалась огромными тиражами, а цены на книги были предельно низкими. Книги эти пылились на полке, и никаких толп возле прилавков не замечалось".


    [​IMG]


    "Манипулирование есть подталкивание к выводам, производимое таким образом, что реципиент речи не совсем понимает, какая сила его толкает. Отдающий приказ формулирует свои тезисы эксплицитно, а обязанность обосновывать их считает факультативной. Обманщик, как это парадоксально ни прозвучит, также формулирует защищаемые постулаты прямо и открыто, а аргументы подкрепляет заведомой ложью. Критический анализ вполне может быть включен и в случае приказа, и в случае обмана. Во всяком случае языковые преграды этому не препятствуют. Препятствие лежит в иной области. Не только ложь об уже имевших место событиях, но и неискренние обещания и вообще проявление неискренности удобнее числить по ведомству обмана, чем манипулирования, хотя бы потому что только манипулирование влияет на когнитивные способности человека, потому что именно манипулирование, а не обман представляет собой наиболее серьезное вмешательство в систему культурных ориентиров. Журналистский штамп «оболванивание населения» применим не к обману, а к манипулированию. Обман чаще всего сиюминутен, а манипулирование чаще всего долговременно.
    Разумеется, тоталитарная пропаганда широко пользуется прямым обманом, когда она способна полностью контролировать информационное пространство. Использует она и приказ, так как имеет за плечами силовой механизм. В этом смысле можно понять логику тех исследователей, которые называют советскую культуру культурой документа, рассматривая как таковой даже санкционированную сверху художественную литературу и литературную критику. Использует тоталитарная пропаганда и убеждение в тех случаях, когда ее постулаты оказываются доказуемыми. Но главная ее опора — это именно манипулирование, манипулирование тотальное, постоянное, сводящееся к заботе о том, чтобы держать общественное сознание в рамках базового мифа и наглухо заблокировать рефлексию".

    "В радиообращении Дж. Оруэлла «Литература и тоталитаризм» приводится соображение, которое легко объясняет все советские постановления в области литературы и искусства, а также литературной критики: «Тоталитаризм посягнул на свободу мысли так, как никогда прежде не могли и вообразить. Важно отдавать себе отчет в том, что его контроль над мыслью преследует цели не только запретительные, но и конструктивные. Не просто возбраняется выражать — даже допускать — определенные мысли, но диктуется, что именно надлежит думать; создается идеология, которая должна быть принята личностью, норовят управлять ее эмоциями и навязывать ей образ поведения. Она изолируется, насколько возможно, от внешнего мира, чтобы замкнуть ее в искусственной среде, лишив возможности сопоставлений. Тоталитарное государство обязательно старается контролировать мысли и чувства своих подданных по меньшей мере столь же действенно, как контролирует их поступки».
    Но жизнеспособна ли такая литература? Сам Оруэлл считал, что нет. Обратимся, однако, к феномену художественности и попытаемся рассмотреть его в категориях манипулирования.
    <...>
    ...литературный текст исключительно манипулятивен. Здесь, однако, мы сталкиваемся с одним любопытным парадоксом.
    Полным набором признаков манипуляции обладают наиболее поэтичные и наименее ангажированные произведения художественной словесности. Чем ангажированнее автор, чем утилитарнее понимаются задачи литературы, тем меньше ее манипулятивные потенции. Сказки Льва Толстого с их лобовой дидактикой вызывают скуку у читателя, восхищающегося гениальностью «Анны Каренины». Трудно найти читателя, у которого бы «Воскресение», где авторские установки очевидны, вызывало бы те же чувства, что и «Война и мир».
    В сущности говоря, никакого парадокса здесь нет. Бескорыстная игра творческого воображения, делающая самоценным и язык, и образы, исчезает под напором утилитаризма, который точно знает, что ему нужно, а что ему не нужно. С исчезновением же бескорыстной игры воображения подрываются основы для самопрезентации. Перформатив, так сказать, не состоится, оборачивается самозванством, читатель просто игнорирует его.
    Этот мнимый парадокс был совершенно неизвестен архитекторам тоталитарной риторики. До самого конца они продолжали тиражировать дискредитирующие их псевдохудожественные тексты с «правильными» идеологическими установками. Это уже аспект исторический. Здесь мы еще раз убеждаемся, что тоталитарная риторика строила свой недолговечный замок на песке, что она сама не понимала тех механизмов, которые запускала с огромной энергией и чрезвычайной жестокостью по отношению к человеческим судьбам. Там, где к установкам примешивалось творческое бескорыстие, мерещилась крамола, формализм, ползучий эмпиризм и прочее. Механизм присуждения сталинских премий, а в их присуждении участвовал Сталин, работал на отбор нечитаемых произведений, которые неофициально именовали «мутным потоком», видимо, отталкиваясь от названия малохудожественной вещи Серафимовича — «Железный поток». Талантливые произведения, как известно, встречались в штыки, их авторы подвергались травле и репрессиям.
    Что касается литературы переводной, то здесь помимо селекции и случаев прямого вмешательства в авторский текст была возможность списать наиболее художественные места на политическую незрелость автора, которого злая судьба заставила родиться в нетоталитарном государстве. В минуты послабления реалиями «гнилого запада» пользовались и отечественные авторы в качестве извинительных обстоятельств. Большой популярностью у читателей пользовался вымышленный мир А.С. Грина, словно сотканный из переводов зарубежной литературы.
    Своя собственная дореволюционная классика также подвергалась селекции. Широко практиковалась ссылка на политическую незрелость, которая в таких случаях именовалась «противоречиями в мировоззрении». Этот типично манипулятивный оборот выдавал противоречия принятой идеологии за противоречия в сознании самого писателя, который, если воспользоваться выражением И.В. Сталина, «был нисколько не повинен» в правдивом изображении действительности.
    При всем том художественная литература, а с ней и литературная критика были существенной частью тоталитарной риторики, имевшей свои организационные формы. И если можно говорить об экологии литературы, то воздействие советского периода на эту экологию было разрушительно. В сфере же нравственности побочные эффекты «магии слова» просто отвратительны. И это действительно побочные эффекты, потому что они не были запланированы, а вдобавок ко всему и прямой эффект оказался в конце концов контрпродуктивным для самого тоталитаризма".


    [​IMG]
     
  22. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Максим Трудолюбов: "Пределы контроля.
    Умение манипулировать худшими сторонами человеческой природы дает отличные результаты для политического выживания"

    "Построенный в России политический режим — произведение искусства, которое выглядит красиво и разумно только при взгляде из одной точки. Эта точка находится там, где находится рабочее место творца. Обозреватель, вглядывающийся в эту конструкцию с обычной московской, екатеринбургской, пекинской или нью-йоркской улицы, неизбежно задается множеством вопросов.
    Зачем создавать невозможные условия существования для предпринимателей, ученых, художников и всех, кем страна могла бы гордиться? Зачем при этом создавать все условия для процветания мерзавцев и невежд? Зачем поощрять худших и наказывать лучших? Зачем делать все, чтобы деньги бежали из страны, а потом объявлять о планах по возвращению денег в страну? Зачем начинать войну с недавно«братским народом»? Зачем демонстративно пренебрегать государствами-партнерами? Зачем одной рукой создавать союзы, а другой их рушить?
    Все эти вопросы выдают аутсайдера в том, кто их задает. Впрочем, аутсайдеры в России — почти все, потому что взгляд из президентского кабинета доступен немногим. То, что мы видим«с улицы», кажется не просто несовершенным, а бессмысленным. Трудно понять, на чем все это держится.

    Инструменты контроля
    Сила выстроенной в России политической системы в том, что скрепляющим ее раствором служат мощнейшие человеческие инстинкты: страх, жажда высокого статуса и обогащения. Конечно, на таком материале держатся многие человеческие сообщества. Просто одни виды институтов позволяют извлекать из жадности и страха немного общественной пользы, а другие — нет. Российская система — не умеет. В некоторых странах политик из тщеславия может добиться постройки хороших дорог или первоклассного университета. В России политическое тщеславие ведет к увеличению размеров дворцов и росту затрат на политическое выживание элиты.
    Логика удержания власти не просто позволяет, а прямо требует перераспределения ценностей в пользу как можно меньшего числа «победителей». Управляя размерами и составом круга избранных, а также доступом к ресурсам, мастера политического выживания — от Сталина до Асада — могут годами удерживаться на вершине, считает Брюс Буэно де Мескита, автор книг «Политическое выживание» и «Руководство для диктатора».
    Правителю всегда выгоднее заниматься распределением конечных ресурсов, чем увеличением общего пирога, которым смогут питаться все без разбора, причем самостоятельно, а не из рук кормильца. Экономить на ключевых сторонниках нельзя, а на легко заменяемых оболваненных представителях большинства — можно и нужно. Делиться с меньшинством дешевле, чем со всем обществом. Это и создает побочный эффект сокращения расходов на здравоохранение и образование.
    Если правитель вдруг станет щедрым к населению за счет ближайших сторонников, последние обернутся против кормильца. Их нужно хорошо кормить, но при этом не давать расслабиться. Члены ближнего круга должны помнить, что конкурс на замещение должности любого из ближайших приспешников диктатора — огромный. Для победы в нем нужны особые качества — это и создает телеканалы и другие СМИ, Кремль не агитирует и не организует, как полагалось делать в СССР, а, наоборот, «разагитирует» и дезорганизует. Так обновилась формула Ленина: пресса больше не коллективный пропагандист и не агитатор, а коллективный дезорганизатор. Аудитории предлагается максимально возможное количество теорий заговоров, лжи, ужасов и бессмыслицы. Любое действующее лицо представляется агентом Кремля или иностранным агентом. Позитивная и одновременно тревожная сторона дела состоит в том, что сегодняшний режим работает напрямую с мозгом людей, что позволяет ему минимизировать насилие внутри страны. Государственные СМИ — постмодернистский аналог репрессивных органов прошлого. Но это значит, что недоиспользованный потенциал насилия может быть использован.
    Побочный эффект здесь в уничтожении самой возможности независимого действия и занятия любой ценностной позиции. Идея или вера должна быть не самой собой, а только инструментом контроля.

    Ограничения
    Умение манипулировать худшими сторонами человеческой природы дает отличные (правда, временные) результаты в части политического выживания. Неизбежная неопределенность временных ограничений власти диктатора — это первый предел контроля. Конечно, системе выгодно, что никто не знает, когда ей конец. Но и сама она этого не знает.
    <...>
    Есть еще личностный предел. Творческие люди и активисты, которые действуют сами от себя, не имея за плечами ни «Кремля», ни «госдепа», ставят систему в тупик... <...> Отсюда относительная свобода тех, кто может заработать личными усилиями и при этом минимально «институционализирован» — писатели, программисты, художники и представители других свободных профессий. С талантом, который может обеспечить себя сам, трудно что-то сделать, а начнешь преследовать — только добавишь социального капитала. Традиционно весомый социальный капитал писателей в России — следствие действующей у нас политической системы. Она хорошо справляется с подавлением организаций, но плохо — с подавлением творческой индивидуальности.
    Остальные пределы контроля — тоже оборотные стороны силы. Политическое выживание — такая космополитическая, внекультурная задача, что она растворяет в себе смысл, национальность и религию. Жизнь по «правилам диктатора» уничтожает ценности и идеи. Содержание религии или идеологии в политическом контексте становится инструментальным. Любое учение, вероучение или идеологию можно использовать для удержания власти: коммунизм, национализм, ислам, православие.
    Даже победу СССР во Второй мировой войне Кремль сделал своим инструментом. Развязанная ради политического выживания война с Украиной уничтожила моральный капитал режима как наследника победителей нацизма... <...> Российские политические менеджеры умеют релятивизировать любую историю. Любую попытку занять нравственную позицию они могут сделать смешной. Поэтому теперь никто в мире им не верит.
    Идейность, настоящая вера, в том числе национализм и фундаменталистские установки, — злейшие враги такой системы. Любая идейность, если она вдруг перестанет быть инструментом и захватит большие массы граждан, не оставит от системы камня на камне. И в этом нет ничего хорошего, потому что фанатизм — тоже идейность.
    Смысл 80%-ной поддержки системы, видимо, в том, что люди готовы делать вид, что смотрят на нее «из Кремля» и как будто бы видят ее красоту. Взгляд «с улицы» разрушит эту иллюзию. Главный предел системы в том, что она ничего, кроме конечного во времени поддержания собственного существования и производства побочных эффектов, сделать уже не сможет".
     
  23. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Новые мифы России

    Александр Рубцов: "Постсовременные способы «выпадения из истории»"

    "Прошлое переписывают со скоростью, какой здесь давно не было, даже при Советах, при этом впадая в такую политическую архаику, какую еще вчера невозможно было представить себе в этой части света. Настоящее крайне трепетно и зыбко, все очень неустойчиво, ненадежно; «волатильность» становится паролем времени (и это после полутора десятилетий нещадной эксплуатации «стабильности»!).
    Будущее неопределенно до такой степени, что все чаще встает вопрос: а есть ли оно у страны вообще? Похоже, это самое «потом» интуитивно воспринимается столь мрачным, что туда без крайней нужды лучше вовсе не заглядывать.
    <...>
    Именно привязанность к прошлому и его тяжелые инерции способствовали тому, что сейчас страна рискует оказаться без будущего во всех смыслах: от оценочно-риторического (без перспективы) до почти «физического» – без шансов сохраниться в этом своем качестве и составе, в существующих габаритах, контурах и полях влияния.
    Как бы ни относиться к предыдущему этапу, трудно не признать: политика за последние годы меняет курс таким образом, что совершенно непонятно, к чему выдающемуся он может привести. Если попытаться мысленно продолжить этот вектор, то неясно, какое совершенное развитие он мог бы иметь. Если мы сейчас так «встаем с колен», то в какой позе окажемся завтра, продолжая это интересное движение? Если Россия сейчас так выстраивает отношения с внешним миром, то кем и чем она окажется в этом мире еще через год-два? Если сейчас власть ищет опору в таких настроениях и нравственных установках массы, то с какой харизмой, в каких инстинктах, аффектах и фобиях она будет и дальше искать популярности и лояльности, неформальной, если не сказать экстатической легитимности?
    Ничего хорошего там не просматривается не только критиками режима, но и его сторонниками и даже специально обученными людьми, которые по нормальному техзаданию уже должны были бы придумать картину если не будущего процветания, то хотя бы героического стояния в позе «не можем иначе». Ничего этого нет, а что есть, крайне убого, неизобретательно и попросту некрасиво эстетически и этически.
    Нет и Проекта (это справедливо при любом отношении к социально-политическому проектированию и идеям «строительства» чего бы то ни было). Скорее есть убежденность, что и дальше политика государства будет строиться на мгновенных импровизациях и способности удивлять население страны и внешний мир «полицейскими» разворотами в идеологии и геостратегическими экспромтами.
    В такой обстановке будущее постепенно исчезает и как объект, и как предмет. Если там ничего хорошего не придумывается, возникает естественный импульс остановить само это придумывание, закрыть жанр как таковой. Если там ничего нет, то лучше об этом не говорить вовсе. Так, незаметно сам собой рассосался еще совсем недавно столь популярный жанр «стратегий». Официальная позиция: нынешнее поколение российских людей будет жить... как получится, то есть вообще неизвестно как. Вакуум в перспективе заполняется давлением на прошлое и из прошлого, подчинением повестки остро проблемному настоящему.
    <...>
    До сих пор, прежде чем описать исторический процесс, требовалось изложить логику самого этого описания, построить своего рода теорию истории. Но не надо думать, что это прерогатива только профессиональной философии. Строго говоря, так думает каждый средний обыватель. Просто он, в отличие от профессионально философствующего, эти свои предустановленные схемы не рефлексирует и не эксплицирует, иначе говоря, сам не видит и никому не показывает. Что тем не менее не меняет сути дела: готовая форма в голове каждого отлита и определенным образом упаковывает потоки событий и связки частных процессов. Это те самые «очевидности», которые непререкаемы для обывателя, от дворника до ученого, но до которых иногда все же доходит философская критика. Деконструкция «очевидного» и есть одна из главных функций философской рефлексии.
    С этой точки зрения явно наметившееся выпадение России из «нормального» исторического процесса может выглядеть по-разному. Можно считать это очень большой девиантностью, диковатым отклонением от общего пути. А можно провозгласить этот прецедент одним из флагманских проявлений постмодерна, ломающего любые «стрелы времени» и без каких-либо ограничений смешивающего обломки вселенской географии и истории в виде разрозненных фрагментов, выхваченных из любых, порой вовсе несовместимых культур и эпох. В этом смысле последовательный постмодернист должен был бы совершенно однозначно отреагировать на обвинения в сваливании политики в пародию на самодержавие, инквизицию, средневековый Египет или вовсе примитивные формы социализации, вроде культа карго: ну и что? а вы где и когда живете? Это не деградация – теперь это такой стиль, и чем наглее, тем круче.
    Вышесказанное полезно иметь в виду для понимания самоощущения и самооценки этой политики. То, что для внешнего наблюдателя есть позорная безвкусица и эклектика, там трактуется как особый стиль. «Бессовестная ложь», «выворачивание фактов наизнанку» и т.п. – оценки устаревшие, использующие архаичный язык. Теперь это может трактоваться как изощренные, профессионально слепленные симулякры, ничуть не хуже всего, что и так процветает в этом совсем ином мире, в его идеологиях, информационных войнах и даже курсах валют.
    <...>
    ...новейшая российская политика провоцирует на странные и порой неожиданные аналогии. Трудно вспомнить политическую технику, которая так мало интересовалась бы последствиями и тем, что будет завтра, как нынешний «курс». Начиная с Нового времени диктатуры строились под большой проект, под футурологическую фантазию как нормативную модель будущего. Но эта диктатура не имеет плана и, более того, демонстративно не хочет его иметь. Или не может. А если и имеет, то категорически не хочет предъявлять. Это диковатое «явление природы» можно обработать через простую персонификацию, все списав на личные качества людей, доминирующих во власти. Но можно задаться вопросом, насколько случайно само это совпадение: доминация харизматиков без плана – и тенденция все более сдержанного отношения ко всякого рода футурологии, проектам, развернутым сценариям и сильно отложенным прогнозам. Это вовсе не снимает проблемы авантюризма, личной безответственности или предельно укороченных планов в духе «урвать и исчезнуть». Но одновременно это не снимает и проблемы критики такого понимания постмодерна, которое подобную политику могло бы легализовать хотя бы чисто теоретически. Начать с того, что постмодерн одновременно и пронизывает дух нашего времени, но и локализуются в нем, оставляя место другому, в том числе высокому модерну. Более того, в отличие от модерна, имеющего склонность к тотальному, постмодерн, строго говоря, может в наше время существовать только в симбиозе с остаточным модерном. Культ спонтанности и беспорядка возможен, только когда остаточная плановость и упорядоченность удерживают эту реальность от хаоса и обрушения. Постмодернизм по большому счету паразитарен: он критикует модерн нещадно, но и держится на нем. Когда же постмодернизму, как в нашей политике, удается практически порушить остаточные, но несущие конструкции модерна, поддерживающие закон, право, ограничения власти и т.п., система приходит в состояние обвала непредсказуемых изменений бифуркационного характера. Импровизация и произвол становятся стилем руководства, причем с минимумом защиты от типичных каскадов бифуркаций, когда малые сигналы на входе могут давать непредсказуемо мощные эффекты на выходе, часто прямо противоположные желаемым.
    <...>
    ...главные вопросы будут к «цвету нации», к ее интеллектуальной и творческой элите. Когда по итогам начала века придется объясняться с историей и с самими собой, перестанет работать успокоительное «мы шли на сделку с дьяволом, чтобы творить добро». Потом окажется, что каждый по отдельности на компромиссе с властью и совестью как мог спасал истину, красоту и даже людей – но при этом все вместе окончательно гробили страну, лишая ее будущего".
     
  24. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Новые мифы России

    Михаил Немцев: "Процесс приватизации прошлого: продолжение?"


    "После распада Советского Союза, примерно 15, даже 20 лет никакой внятной исторической политики в России не было, и это важно. Насколько я могу судить, в этот период, с одной стороны, «всплыли» и в дискурсивном виде стали явны настроения, разные версии истории, исторические настроения, которые фактически сформировались уже в поздний советский период. В публичном пространстве появились монархисты, появились националисты, «русские язычники» и т.п. Короче говоря, оформилось и стало публично заметно множество способов говорить о прошлом, произошла приватизация прошлого, приватизация истории, в том числе советской.
    И в то же самое время историческая наука сильно продвинулась в описании прошлого, и в этом смысле Россия наконец перестала быть страной с непредсказуемым прошлым. Историки получили доступ в архивы и самое главное — свободу исследования. Другое дело, что успехи историков далеко не всегда становились известными широкой публике.
    В последние годы — с 2011 года, может быть чуть-чуть раньше — начинается формирование государственной идеологии, и частью этого процесса становится историческая политика. Причем профессор Алексей Миллер, ведущий российский специалист по исторической политике, например, считает, что во многом именно Польша стала таким пространством, где впервые историческая политика была применена и успешно развита, и какие-то способы создания исторических представлений, удобных для современной политической идеологии, были заимствованы в Польше Кремлем или кремлевскими идеологическими мастерами, мастерами идеологии. Не хочу говорить «политтехнологами». Я имею в виду тех, кто разрабатывает, осознанно или неосознанно, способы обращения к прошлому, которые предлагаются массам в виде символических текстов культуры, в виде исторического стандарта для школы и т.д. И эта историческая политика идет по пути микширования, то есть снятия противоречий... Те, кто это делают (я бы не хотел говорить «Путин», хотя Путин имеет определенные и ясно проговариваемые им исторические воззрения, но в конце концов не он лично пишет стандарты для учебников), ищут такие точки, в понимании которых большинство жителей страны, большинство населения могут быть согласны или совпадут. Такой точкой является, например, победа в Великой Отечественной войне. «Мы все гордимся!» и т.д. Такой мощный акцент на Победу был сделан в последние годы именно потому, что есть представление, что это событие воспринимается населением сравнительно единодушно.
    Конечно, с одной стороны, историческая политика должна микшировать общественные противоречия, представлять усредненную версию прошлого, то есть показывать, что прошлое страны — это череда успехов, побед, в том числе военных. С другой стороны, она должна обосновывать несменяемость современного политического режима. Поэтому внимание уделяется и вероятно, будет еще в большей мере, еще откровеннее, уделяться всему, что связано с традиционализмом, с преемственностью поколений, с акцентом на постепенность, эволюционность любых общественных изменений. И желательно на необязательность общественных изменений вообще.
    Мне кажется, что сейчас мы в России находимся на раннем этапе формирования некой новой государственной идеологии, и теперь ее фундаментальным компонентом становится историческая политика. Она еще выстраивается методом проб и ошибок. Но уже наметились некоторые ключевые проблемы этой исторической политики.
    Сталинизм и обращение к сталинизму — это одна из ключевых проблем. Я думаю, что на горизонте появление второй ключевой проблемы для исторической политики — это российский империализм и что делать с наследием этой империи.
    <...>
    Сейчас формируется структура исторической памяти, которая, на мой взгляд, похожа на ситуацию в европейских государствах в самом начале ХХ века. Есть три уровня. Во-первых, есть национальная идеология, которая разрабатывается специальными службами, вернее, есть историческая политика, которая обеспечивает действенность государственной идеологии. На ее основе работает, например, часть культурной индустрии. Есть несколько основных направлений в понимании прошлого и соответственно в представлениях о возможном будущем. Это более низкий уровень структуры. И понятно, что здесь есть варианты — либеральная история, националистическая история, консервативная история. В России есть также региональная история, региональные исторические концепции и мифы, которые далеко не всегда озвучены на уровне государственных средств массовой информации, но, тем не менее, они есть и развиваются. То есть своя история есть, например, у мусульманского Поволжья, своя история — у Северного Кавказа.
    И третий уровень — это уровень массовых исторических мифов, которые могут иметь совершенно причудливое, неожиданное оформление, в которых очень разные исторические события могут быть связаны воедино странными нарративными структурами, создание которых становится тем более возможно, чем более доступна самая разная информация. Множество людей сейчас читают статьи так называемых folk-историков или «псевдоисториков», разрабатывают собственные интерпретации истории, обсуждают их с окружающими. Процесс приватизации истории страны продолжается. И на этом уровне очень часто государственная идеология совершенно неэффективна. Итак, можно выделить три уровня. Повторю, что, на мой взгляд, говорить о ностальгии по коммунизму, может быть, не очень корректно; «ностальгия» — это для России заимствованная и неприменимая категория. Разные меланхолические или более или менее ностальгические восприятия прошлого — да. Версии прошлого могут быть очень разными. Они до сих пор малопонятны и мало изучены, до сих пор непонятно, как они производятся, и они очень сильно зависят от территории. В ближайшие годы, может быть, эта структура станет более ясна, когда направленная государственная историческая политика наконец оформится и получит какие-то законченные выражения, например появится наконец единый учебник истории или единый официально утвержденный список памятных событий и т.д. Но мы только в самом начале этого большого пути".
     
  25. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Гасан Гусейнов: "Как толкование слова привело к мировой войне?"

    "Мне не известен ни один другой язык, на котором можно было бы с помощью самой гнусной бласфемии выразить приязнь и тепло по отношению к сотоварищу по роду человеческому. То и дело слышишь: «И в страшном сне не мог себе такого представить!» Как будто в ответ на это высказывание увидел я страшный сон.
    Дело в моем сне слушается в международном суде. Но не в Гааге: город, говорят, полуразрушен, и выездное заседание проводят где-то еще, может быть, даже в России. Меня допрашивают в качестве свидетеля защиты бывшего президента РФ Путина В.В.

    — Вы утверждали, — спрашивает обвинитель, — что президент России был намерен атаковать Украину, угрожая другим странам ядерным оружием. Какой информацией вы располагали?
    — Я не располагал никакой информацией, а исходил из анализа речевых ошибок обвиняемого, которые участились во время нападения на Украину.
    — Что это за ошибки?
    — Ошибка первая: обвиняемый употреблял название своей страны — слово «Россия» – в двух конфликтных значениях. Первое: «Территория бывшего СССР и Российской империи». Второе: «Страна, которой я управляю».
    — Ну и что из этого следует?
    — Обвиняемый на протяжении жизни целого поколения внушал себе самому и своим подданным обиду на весь остальной мир за непризнание величия «русского мира» в прежних границах Российской империи и Советского Союза.
    — Этой обиды не было в момент роспуска СССР?
    — Нет, тогда людей волновали экономические проблемы, и к чувству политической свободы быстро привыкли.
    — А какая вторая ошибка Путина?
    — Последний президент РФ внушил своим подданным и многим жителям других государств неисполнимую мечту воссоединить оба понимания «России» – и как наличной РФ, и как бывшего СССР.
    — А как, по-вашему, понимали слово «Россия» в остальном мире? И когда это понимание стало угрозой для действовавшего миропорядка?
    — Остальной мир не особенно интересовался ни значением слова «Россия» (а слово «Россия» и употребляли в значении «бывший СССР»), ни тем, что происходило в головах у бывших советских граждан.
    — Т.е. и Запад виноват, что все-таки понимал под Россией бывший СССР?
    — Да, конечно: нельзя подразумевать особые права Российской Федерации на весь постсоветский мир и одновременно уважать права и достоинство других государств, возникших на руинах этого мира.
    — И когда, по-вашему, эта семантическая неувязка стала политической и военной угрозой?
    — Угрозой для действовавшего миропорядка стали появление в политическом лексиконе В.В.Путина и его окружения выражений «Русский мир» и «Новороссия», а также аннексия территорий бывших областей СССР и Российской империи — Абхазии и Южной Осетии в 2008, Крыма и нескольких районов Донбасса в 2014 гг. Заявление В.В.Путина, что пословица «на миру и смерть красна» — это его политический девиз, завершило формирование идейной основы для атаки на остальной мир — даже ценой гибели всех его подданных и всего остального населения Земли.
    — Почему, по вашему мнению, большинство населения Российской Федерации не воспротивилось этой пропаганде войны на уничтожение?
    — По той же причине, по какой в 1939-1945 гг. и население Германии не сопротивлялось национал-социалистическому режиму. Немцы до последнего сражались с теми, кто нес освобождение немецкому народу от идеологии возрождения «Великой Германии»: массовая пропаганда была сильнее индивидуального рассудка.
    — Какую роль сыграла в развязывании конфликта профессия последнего президента Российской Федерации?
    — Вы имеете в виду его профессию секретного сотрудника?
    — Да, его многолетнюю работу в качестве агента КГБ.
    — По-видимому, это сыграло определенную роль: В.Путину удалось подавить слабое стремление граждан быть похожими на остальной мир. Он воспользовался всеобщей политической апатией для успешных нелегальных операций. Это обеспечило Путину поддержку низов российского общества — постоянно растущего, хотя и поражаемого в правах слоя населения.
    — Почему развязыванию мировой войны предшествовало нападение именно на Украину?
    — Потому что руководство Российской Федерации не могло согласиться с существованием рядом с их единственной и неделимой страной еще и «другой России». Сонаследница СССР и Российской империи с русским в качестве наиболее распространенного языка, Украина также ошибалась, когда подчеркивала, что она никакая не Россия.
    — Верно ли я вас понимаю, что В.В.Путин воспользовался последним обстоятельством для ликвидации украинского государства как такового путем разжигания в Украине гражданской войны?
    — Да, но эта гражданская война распространилась и на Россию: на стороне украинского государства сражались и те, кто говорил по-русски, и те, кто говорил по-украински, на стороне сепаратистов и России – только те, кто говорил по-русски.
    — Теперь, когда бывшая Российская империя и бывший Советский Союз раздроблены на несколько государств, возможно ли установление добрососедских отношений между различными центрами бывшего «русского мира»?
    — На протяжении тысячелетней истории менялись не только границы «русского мира». Постоянно двигались по карте и его центры. Киевская Русь с центром понятно где, Золотая Орда с центром в Сарае, Московское царство, два столетия Петербургской Российской империи, три четверти века Советской России с центром в Москве, наконец, ее угасание и политическое саморазрушение.
    — Каковы, по-вашему, перспективы русского языка как языка посредника на бывшем пространстве СССР и Российской Федерации? Может ли сам русский язык быть источником напряженности в будущем?
    — Источником напряженности может быть любой язык. Несмотря на дискредитацию русского в качестве языка-посредника и тяжелые для российских СМИ последствия грязной войны с Украиной и остальным миром, некоторые качества этого языка могут способствовать взаимопониманию людей. Особенно это касается большинства русскоговорящих граждан, не владеющих больше никаким другим языком. В годы самой разнузданной военной пропаганды, сеяния ненависти к некогда братским славянским народам — полякам, украинцам и другим, многие русские научились пользоваться своим самым низменным, богохульным и грубо сексистским жаргоном как языком ласки и дружбы. Мне не известен ни один другой язык, на котором можно было бы с помощью самой гнусной бласфемии выразить приязнь и тепло по отношению к сотоварищу по роду человеческому. Думаю, этим особым качеством русского языка смогут воспользоваться и те десятки тысяч групп преодоления посттравматического синдрома, которые образованы в регионах бывшей РФ в рамках преодоления наследия путинизма.
    — Спасибо. Больше вопросов к свидетелю не имею.

    Тут я проснулся. Что-то бубнила не выключенная радиоточка".
     
Статус темы:
Закрыта.

Поделиться этой страницей