Елена Шварц

Тема в разделе "Литература", создана пользователем Ондатр, 12 дек 2011.

Метки:
  1. TopicStarter Overlay
    Ондатр

    Ондатр Модератор

    Сообщения:
    27.104
    Симпатии:
    9.495
    Елена Шварц

    ПРЕРЫВИСТАЯ ПОВЕСТЬ
    О КОММУНАЛЬНОЙ КВАРТИРЕ
    Гишпанский Петербург
    Предисловие
    В Испании (и, кажется, нигде больше) долго сосуществовали три веры: христианство, мусульманство (суфизм) и, в одном из самых изощренных своих проявлений (каббала), - иудейство. Три культуры жили как соседи, одолжаясь друг у друга в случае нужды (алхимией, к примеру).
    Мне захотелось представить это в реальности, а единственная знакомая мне до глубины реальность - мир самого вымышленного города на свете, где все может (могло) быть, где, в конце концов, живут вместе православные храмы, костел, мечеть, синагога и буддийский храм.
    В этом смысле Петербург - испанский город и находится в гишпанском королевстве, недаром и Гоголь (в лице Поприщина) все грезил об Испании. А Луну если и делают в Гамбурге, то у нас ее давно проиграли в карты.
    Прости, любезный читатель: не для тебя, не для себя, не для Поприщина предприняла я этот дикий имагинативный опыт. А может быть, так все и было на самом деле.

    Глава 1. Соседи помогают друг другу
    В бывшем доходном доме,
    В квартире одной коммунальной
    У кухни круглой обручальной
    (Куда все двери выходили)
    Четверо свой век коротали:
    Три старичка
    И проводница Верка -
    Добрая до глупоты
    Краснорожая девка,
    Она и полы им мыла,
    И чем иногда кормила,
    Но выпивала она.
    Один старик был горный суфий.
    Переселившись в Петербург,
    Он будкой завладел сапожной,
    И, бормоча и улыбаясь,
    Весь день на улице сидел.
    Однажды духом опьянившись,
    Он никогда не протрезвел.
    В далекой юности влюбившись,
    Все тот же обожал предмет.
    С трудом скрывал свое счастье,
    Свое чужое блаженство,
    Подметку ли поправляя,
    На крыше ли сидя под вечер.
    На кухне ночами кружился,
    К Богу взмывая венком
    Из алых цветов и листьев.
    Он падал и вскрикивал громко
    Пронзительно на забытом
    Чужом самому языке.
    Когда это видел сосед -
    Еврей, по прозванью Давидка,
    То, воду ему подавая,
    Так всегда говорил:
    - Зачем ты, Юсуф, кружишься
    Почти убитою птицей?
    Ты к Господу не возлетишь.
    Да и чему ты смеешься
    И радуешься громко -
    Ведь жизнь - это страшный кошмар.
    А сам по ночам он считал,
    Считал он по свитку Торы
    И что-то еще мастерил.
    А то простоит, бывало,
    Весь день на тощей ноге,
    Взявшись за левое ухо.
    А третий сосед - смиренный,
    Тайный инок в миру,
    Любого - кто что ни прикажет -
    Слушался как отца,
    Такое он взял послушанье.
    Власий имя ему.
    Утром выходит на крышу,
    Осыпав себя крупою,
    И воробьи ликуют
    В круглой его бороде.
    Слезы льются по горлу
    Прямо в нагое сердце.
    Проходят годы.
    Они, как буквы разной крови
    Кружатся, не смыкаясь в Слово.
    Глава 2. Другой взгляд
    Листы Корана разметались,
    Евангелье во тьме сияло,
    И Тора вверх и вниз росла
    Как основание столпа.
    И ангелов расцветок разных
    Сновала грозная толпа.
    Вовне квартира та хранилась,
    Как твердый и глухой орех,
    Его сиянье распирало
    Невидимое для всех.
    И только будущая Дева
    Свой глазом проливала мрак,
    И в глуби мысленного чрева
    Писец царапал известняк.
    Глава 3. Добрая Вера
    А Вера, с рейса как пришла,
    На кухню яблок принесла:
    Смотри, приволокла для вас,
    Юсуф, Давид и дядя Влас.
    Влас отвечает: благодарствую.
    Спаси тя Господь.
    А Давид: счастлив, Вера, будет ваш супруг.
    Юсуф же только хохочет.
    А яблок красная гора
    Истаивает до утра.
    Ах, Вера! В двери крик да стук.
    Забрел уже солдатик к ней.
    Они запрутся - слышен смех
    Да взвизги: пей или налей!
    И шепчет Влас: ох грех, ох грех.
    Юсуф кружится все быстрей.
    Глава 4. Война и Голем
    Давид ночами что-то лепит,
    Все что-то ладит, мастерит,
    То щетиночку приклеит,
    То пружинку завертит...
    Там внизу проходит жизнь, хмелея,
    Сатанея, алчет наважденья.
    В этом плоском сумеречном граде
    Их свело так тесно Провиденье.
    Три светильника, горящих на Восток,
    Одного бы, кажется, хватило,
    Но в созвездие одно сцепила их
    И свела в ночи вселенской Сила.
    ...колдует, дует, приклеит,
    Пружинку туже завертит -
    Глядишь: уж некто завозился,
    Глаза открыл, лежит, пищит...
    Там внизу стучит толчками время,
    Началась и кончилась война.
    Голодали, мерзли, но на крышу
    Не упала бомба. Ни одна.
    Маленькое существо меж труб
    Все сновало вверх и вниз по скату,
    Вдруг взлетало, бомбу изловляло
    И летело с нею к морю, к морю
    И бросало в волны за Кронштадтом -
    Только терпеливым рыбам горе.
    А потом тихонько приходило,
    В щель дверную под крюком скользнув,
    И ложилось спать,
    Как щенок свернувшись, под кровать.
    Раз за ним пришли чужие люди:
    Кто-то бегал по крыше,
    Не ракетчик* ли?
    И вроде к вам?
    - Что вы! Что вы! - им Давид сказал. -
    Это даже слышать нам обидно. -
    Поискали, да найдешь его!
    Голема то видно, то не видно,
    * Немецкий шпион, подававший сигнал самолетам, стреляя из ракетницы.
    Глава 5. Вера приводит Будду
    А в конце войны им Вера привела
    Потерявшегося желтого мальчонку,
    Бурятенка или монгольчонка.
    Где-то умирал
    В паутине шпал,
    Вот она и пожалела.
    Он не говорил им ничего.
    Вера постаревшая смотрела:
    - Бессловесный он, еще он мал. -
    - Как тебя зовут? - спросил Юсуф.
    - Будда. Будда, - отвечал ребенок.
    Вера хлебца принесла ему,
    И глаза косые повернулись
    В свой покой, в свою густую тьму.
    Влас ей низко-низко поклонился.
    - Да чего, - смутилася она.
    А Давид шептал: хоть мы не видим,
    Ты здесь рядом, близко, Шехина.
    Глава 6. Обрывки разговоров на кухне
    - Юсуф, ты страха Божьего не знаешь.
    - А ты не знаешь любви.
    - Я сто раз на дню умираю...
    - А ты живи, живи.
    Влас: Живи как колесо:
    Едва земли коснется -
    Несется вверх.
    Покайся, выплюнь грех,
    Слугою будь у всех,
    В смирении живи.
    Давид: Порченый свет,
    Подлеченное сиянье.
    Искру одну спасу -
    И я спокоен.
    Я (подслушивая из соседней квартиры, глядя на Власа):
    Мы все перебираем время
    По часику, по месяцу, по зернышку.
    А святой бредет по нему напролом
    (А оно стоит)
    Как сквозь туннель - ночью ли, днем
    Сломанной часовой стрелкой
    Летит.
    Глава 7 (продолжение - еще более бессвязное)
    Влас: Милость в нас и с нами,
    Не прав ты, брат Давид.
    Давид: Мириады искр упали:
    Те - на море, и утонут,
    Те - во зверя, и застонут,
    Кто - во камень и орех,
    Тем, несчастным, хуже всех.
    Заключились вы в пределы тесные,
    Как вас вывесть, огоньки небесные?
    Я (раздумывая над их словами):
    В новом ковчеге плывем,
    На этот раз - ржавый линкор.
    Больше ничей за нами,
    Нет, не следит взор.
    Дверь захлопнулась милости,
    Цепь порвалась и связь.
    В этой покинутости -
    Что мы? - липкая грязь.
    Вода превратилась в пламень,
    Мы заперты и горим.
    Храм наш давно сгорел,
    Ныне сгорает Рим.
    Голубь с юным листом
    Не прилетит назад,
    Тает на дне морей
    Ледяной Арарат.
    Влас: Милость-то в нас и с нами,
    Ребе, подумай, отец.
    Это еще не конец.
    Давид: Пламя я вижу, пламя.
    Больше и нет ничего.
    Глава 8. Еще другой взгляд
    Они как стебли -
    Каждый прошел, возрос
    В кружащийся над головой цветок,
    И это - Бог.
    Где каждый забывает о себе,
    Где грешная травинка
    Вдруг видит, закатив глаза,
    Огромный шелковый купол над собой,
    Где сполохи и тихая гроза,
    Где этот переход и перелив -
    Где человек впадает в Бога,
    Как в обморок или в залив?
    Три стебелька в одном стакане,
    Плывущем в Тихом океане.
    Вертятся воды.
    Они как буквы разной крови
    Кружатся, не смыкаясь в Слово.
    Проходят годы.
    Глава 9. Прогулки с ретортой
    Еще желтей Адмиралтейства -
    Кленовый лист, еще чернее
    Нагой земли - идут матросы,
    В плечах печати золотые.
    О, цвет матросов - осень. Осень.
    И все ж они мне непонятны.
    Как, впрочем, все, как осьминоги.
    Со смесью бойкости и страха
    Иду по садику. В кармане
    Держу прозрачную реторту.
    И там, где нету никого,
    Смотрю на свет - как запотела!
    Но все же видно - что внутри
    Три крошечных танцуют тени:
    Раввин, и суфий, и святой.
    То, за руки схватясь, несутся,
    То пьют из одного стакана,
    То плачут, то о стены бьются,
    То застилает их туманом.
    Так сахар с горечью
    И с солью кислость
    В одном сосуде я смешала -
    Недаром Бёме снился мне
    И Парацельса я читала.
    Никто не видел? Нет, никто.
    И снова прячу их глубоко,
    Поближе к сердцу под пальто.
    Вдруг будто обожгло лучом,
    Блеснуло золотое око.
    Ужели я сама внутри,
    Ужели я подобна им -
    Сама кружусь в седой реторте
    И помню имя - Элохим.
    Эль, Иисус, Аллах, Эн Соф.
    Как крепко горлышко бутылки,
    Закрытый зев... неслышный зов...
    Глаза домов блестят, горят -
    Закатный золотится яд,
    И страшно мне с водой живой
    Брести под окнами пивной.
    Глава 10. Вера заболела
    Время идет, а мальчик не растет.
    Он смотрит в потолок
    И на Восток.
    Недвижный лотоса цветок.
    Положит Вера возле ног
    То яблоко, то молоко
    И говорит: поешь, сынок.
    Он пьет ночами кипяток,
    Он - лотос и живой цветок,
    А Вера перекрестит бок:
    Ох, сердце все болит, сынок.
    Глава 11. Похороны и убийство на кладбище
    Когда же Вера померла,
    И на Смоленское тихонько повезли,
    За ней плелись все три соседа.
    Они и плакали и пели
    И говорили: Вера наша
    Переселенье претерпела,
    У ней сегодня новоселье.
    Когда ее землей прикрыли,
    То поклонились они ей:
    Дай Бог тебе счастливого пути,
    От страшных демонов спасенья
    И в Господе упокоенья.
    И светлых ангелов,
    Закрыв руками лица,
    Просили ее душеньке помочь
    На первых страшных тропах, перегонах.
    И пожелали в новой ей квартире
    Соседей лучших, чем в сем бренном мире...
    И, не решаясь Веру так оставить,
    Они стояли там, как три свечи.
    В те времена (после войны)
    В обширных склепах жили
    Не привиденья и крылатый мышь,
    А злобные грабители ночные.
    Им было любо средь гниенья, тленья
    Нечистыми глазами поводить.
    А в них самих,
    Как во гробах далеких гадаринских,
    Жили духи. Только кто б
    Им приказал войти
    Не в стадо - в стаю
    Мусорных ворон.
    Иль в сонмище смоленское лягушек
    И броситься в болотистую речку.
    Да некому...не время... Вот они,
    Не различая утра, дня и ночи,
    Пьют самогон из черепа гнилого,
    Вот - точат нож о каменные плиты.
    Вдруг они
    Увидели сквозь дырочки и щели
    Светящихся на воздухе весеннем
    Тех старцев и промолвили: ужо!
    Они их цепко, быстро окружили
    И порешили
    Кастетом, и удавкой, и ножом.
    А те едва позвать успели Бога,
    Как их уже присыпали листвой.
    Так с Верой и в земле не разлучились.
    А в следующую ночь была облава,
    И демоны бандитов все вошли
    В наганы, пистолеты, револьверы
    И сами же себя перестреляли.
    А старцев ангелы,
    Подняв толпою тесной,
    В сиянье унесли
    Страны небесной.
    В одно сиянье -
    В разные углы.
    Глава 12. В опустелой квартире
    В квартире брошенной ветшает всё -
    И мертвый Голем на полу, листы Корана.
    Мальчик, сидя на пороге,
    Окаменев, достиг Нирваны.
    И сотни голубей тогда
    Через трубу вовнутрь рванулись
    И, как лиловая вода,
    Кружились, гулькая, волнуясь.
    Всё превратилось в гулкий клекот,
    Крыловорот...
    Всё заколотят, всё захлопнут,
    И только минус-свет живет.
    .....................
    Вдруг всё умолкло. Встрепетало.
    Ударил луч, и свет погас -
    Дух древний новый небывалый
    Сошел - и вот уйдет сейчас.
    И в непереносимо ярком свете
    Тогда спустился Иисус,
    И, маленького Будду взяв,
    Унес на небо легкий груз.
    И царство Духа наступает
    На небе, море, на земле,
    И гул колоколов не тает,
    Трепещет в бедной голове.
    март - апрель 1996
     
    list и La Mecha нравится это.
  2. Мила

    Мила Guest

    Цитировала Елену Шварц как-то с полгода назад.
    Стихи переводчиков - это очень интересно. Переводчики, когда они пишут на родном языке, не вторя ничьей мысли, испытывают, видимо, другое чувство, чем поэты, не переводившие других.
     
  3. Мила

    Мила Guest

    Ольга Мартынова, Олег Юрьев
    "Окно в окно со смертью"
    Диалог о последних стихах Елены Шварц
    Е л е н а Ш в а р ц. Перелетная птица. Последние стихи. 2007 — 2010. СПб., «Пушкинский фонд», 2011

    Олег Юрьев: ...Я бы сказал, что эта книга не только маленькое собрание великих стихов — это окно в смерть. Или даже так: окно в окно в смерть. Окно, в котором еще одно окно, в свою уже очередь отворенное в смерть, и у первого окна сидит поэт и пристально вглядывается то туда, то обратно, в свою прошлую — уже прошлую! — жизнь... А тем самым и в нас, в нашу жизнь, остающуюся позади... Поэтому центральное, на мой взгляд, стихотворение книги — «Воспоминание о реанимации с видом на Невы теченье»: «Я у окна лежала, и внезапно / Взяла каталку сильная вода». В больничное окно уносит поэта, в смерть-Неву... И эта последняя, уже действительно последняя надежда: «И зеркало к губам мне поднесут, / И в нем я нового увижу постояльца...»
    Зеркало — это ведь тоже окно, не правда ли?
    Ольга Мартынова: Возникает такая система окон, как система зеркал, окружающих и отражающих друг друга. В этом стихотворении до последнего окна есть еще предпоследнее:

    Я у окна лежала, и внезапно
    Взяла каталку сильная вода.
    Я в ней, как будто Ромул, утопала,
    А вместо Рема ерзала беда.

    И влекло меня и крутило
    У моста на Фонтанке и Мойке.
    Выходите встречать, египтянки,
    Наклоняйтесь ко мне, портомойки!

    Здесь, в этом предпоследнем окне, видны (перелетной птице) сразу два ее дома: Рим и петербургская египетская пирамида раннего детства.
    ОЮ: Мне кажется, важно осознать внутреннюю границу. Письмо с сообщением о диагнозе мы получили от Лены в августе 2009 года, едва ли не в тот же день, как его поставили, но в первом же стихотворении «Перелетной птицы», во второй части «Вестей из старости», мы читаем, что «...Синева слетела / На сугробы сада, / И синица спела — / Больше жить не надо» (25 февраля 2008). Это не синица спела, что больше жить не надо, это сказал поэт: синица спела — и хватит. И следующее — волшебное! — от 18 июня:

    ...Нет, вся я не испелась, нет.
    Как будто черные ключи,
    Вскипая гласными и кровью,
    Берут источник в темной ночи,
    Из моря морфия, Морфея...

    И вот — диагноз. Главное стихотворение перед ним — упомянутое уже «Мы перелетные птицы с этого света на тот. / (Тот — по-немецки так грубо — tot)» (12 июня 2009).

    <...>

    ОМ: ...Стихотворение «Нет, не истрачу весь талан...», где вторая строфа начинается строчкой «Нет, вся я не испелась, нет...» — это ведь, в сущности, «Памятник». Но не только и не столько о славе, о здании человеческой культуры выше всяких пирамид, сколько о вечности поэтической энергии, о поэзии как космической стихии, о пятой стихии из пятой стороны света. Эта сторона света, открытая поэтом еще в «Элегии на пятую сторону света», а в «Перелетной птице» названная конечной целью перелетных птиц, становится все ближе, кажется, вот-вот и поэт, а значит, и читатель ее увидит. В стихотворении «Обводный канал» напрягается поэтическое зрение и рифма призывается на помощь (но ее помощь остается тайной):

    Но если есть такая жажда,
    Чего — не знаю
    (может, рифма знает),
    То, значит, существует неизвестный
    Предмет таких желаний —
    Нечаянная, смутная страна неведомого счастья, упоенья...

    ОЮ: Я бы сказал, что вся эта книга — своего рода совокупный, многосторонний, противоречивый «Памятник»! При всей разности углов зрения в разных стихотворениях, при всей сложности высказывания, результирующим, совокупным образом книги является вечность поэзии, ее вознесение над земным мусором и над земной прелестью и ее вечное существование.
    ОМ: Ты говорил вначале о том, что у ЕШ начиная с середины девяностых выходили регулярно сборники новых стихов (что было очень важно, особенно если помнить про советские непечатные годы). И вот теперь эта последняя книга — последняя воля (в обоих смыслах — волеизъявление и волевое усилие) и последний подарок автора.
    Теперь она вся в книгах.
    ОЮ: Не для нас. Для нас она где-то рядом, где-то всегда есть как живой любимый человек. Но вообще ты, конечно, права. Теперь она вся в книгах.
    ОМ: И в «пятой стороне света».

    Январь 2012 г.
    Франкфурт-на-Майне
     
  4. Толмач

    Толмач Guest

    Могу вам много рассказать об Елене Шварц, т.к. в последние годы по-настоящему зачитываюсь только ей и считаю величайшим русским поэтом. Для затравки, например, процитирую из жж, последнее о ней.

    Небольшой пост-эссе был написан к словам Наталии Черных на вторую, кажется, годовщину.
    Вот пост Наталии.
    Вот, что пишу позже:

    1.


    Наталия и познакомила нас с Сашей со стихами Елены Шварц, и было это, кажется, как раз два года тому назад. Да и понимание пришло не сразу, опять же из-за лени. Понимание того, что ее жизнь, мне незнакомая, совершившаяся полностью без меня, ее поэзия, ее «ад и рай» - страшно дороги мне, как будто и не было этого «незнакомства» и этого полноценного незнания; в чем остаюсь уверенным настолько, что готов даже искать и придумывать тому мистические объяснения.
    В поэзии Шварц постоянное, гнетущее метание человека над миром и в мире, когда уже заранее известны все его сомнительные свойства, так что и «ад» ее – ад только земной, там, где начинаются озарения – любой ад становится ничтожным. Шварц говорит – о прощении, ангелах, о стихиях, сновидении, музах, выступая в роли пророка, никак иначе, не боясь даже и наивности, не боясь этого титана внутри себя. Мозг – это мост, человек – проводник, поэт – вестник; для меня все, что связано с Еленой Шварц – драгоценное свидетельство божественного – в том мире и в том времени, когда, казалось бы, у многих начинаются сомнения, что эта связь возможна, а у иных и вовсе – нет уже и потребности в ней. Я говорю и сейчас и всегда какими-то слащаво-возвышенными словами, потому что я дурак и еще не научился говорить нормально, поэтому постараюсь больше не заикаться о адах-шмадах. О другом: я воспринимаю Шварц по фотографиям и почему-то, по большей части, детским – и все стихи – тоже детские. Объясняю. Когда иной человек со всеми своими грехами тяжкими, разрываемый тем и этим, мучимый бесами, давящий и убивающий сам себя – обращается к божественному – ему предстоит лик грозный. Шварц – так же вполне человек, вполне человек – остается ребенком – и лик уже не может быть грозным; и, кроме того, даже те самые бесы, не посмеют к ребенку прикоснуться, увидят, услышат ее – расплачутся скорее, сами себе ужаснутся – ведь он их тоже может простить и понять.

    ..
    Дальше следует некоторая рассеянная история, и т.д.

    ---
    Но вообще можно поговорить и о ее прозе, и о драмах. О ней, возможно, помните, например, про тибетские черепа-чаши?, и эту пожизненную рентгеновско-головную тему? А читали, например, "Труды и дни Лавинии, монахини из ордена обрезания сердца"? А что думаете по поводу Шварцовской мистики?


     
  5. TopicStarter Overlay
    Ондатр

    Ондатр Модератор

    Сообщения:
    27.104
    Симпатии:
    9.495
    у неё и голос был детский, когда она читала.
    Начинайте, Марк. Ничего я не думаю про её мистику. Потому что либо всё что она писала мистика, либо вообще не мистик она.
     
  6. Толмач

    Толмач Guest

    Мистика - то, что еще такие поэты вообще возможны. Напишу, обязательно)
     
  7. Мила

    Мила Guest

    "Сегодня я второй раз была у Глеба Сергеевича, он сказал, чтобы я пришла к нему в объединение в Пятилетку в пятницу, в восемь. Если понравится — останусь, не понравится — уйду. Он сказал, что помимо секции я могу к нему всегда придти со стихами или без них.
    Стихи «Море», «Дьявол» ему понравились, он сказал, что нужно и в стихах и в жизни помнить, что ты поэт. Да, он еще сказал, что пока ему в моих стихах больше всего нравится интонация. Как нашептывание, набарматыва- ние, заклинание, как у ранней Цветаевой.
    Еще он сказал, что нужно ритм, который слышишь сам, пытаться расположить так, чтобы читатель услышал то, что ты слышишь, и чтоб это было мелодично. Ремесло.
    1. Идти от того, что видела, от точной детали, а там куда угодно.
    2. Делать ритм.
    3. Спираль. Нашептывание.
    4. Мешать жанры.
    Отношения у нас стали хуже, но так всегда бывает.
    Он сказал, что мне нужны друзья. И что он мне даст стихи Кати Квитковской, и если мне понравится, то я ей напишу.
    Еще он сказал, что мне будет трудно лет в 17. И что в его жизни это был самый тяжелый период.
    Вообще я стала спокойней. Это ужасно. Но мне все труднее сходиться с людьми. Мне становится легче говорить стихами, чем прозой.

    ***

    К экзаменам по математике не допустили. Вчера мне позвонила Наташа Горбаневская. Она сказала, что случайно прочла у Никольской мои стихи и хочет со мной поговорить. Я ее пригласила к себе. Минут через двадцать она придет. Про Наташу мне рассказывал Витя Кривулин, что она очень известная московская поэтесса, и многими она котируется (не мое слово) выше Ахмадулиной.

    ***

    Я пишу очень плохие стихи. Почти не пишу. Забыла, как это делается. Меня сейчас по форме не устраивают почти никакие стихи. Кроме некоторых стихов Мандельштама, Цветаевой, Бродского и, пожалуй, Пастернака.
    Я не буду писать месяц-два. Может быть, нечто созреет внутри меня независимо от сознания. Попробую.
    Если у меня не будет до весны стихов — зарежусь.

    ***

    Зря я помирилась со Славинским, в одиночестве есть благородство. Приехала Горбаневская. Ахматова говорила, что ей было бы интересно поговорить со мной.

    ***

    Была сегодня у А.А. Ахматовой.
    Я думала, что она святая, великая. Она — дура, захваленная. Кроме себя ничего не видит. Лицо противное, только нос хороший.
    Про мои стихи, посвященные ей, сказала — почему вы мне принесли такие злые стихи? Почему за меня не надо молиться? За меня все молятся... — я ей пыталась объяснить, что, наоборот, я же молюсь за Вас, но она не слушала. Она заведомо знала все, что я скажу, ей, бедненькой, было скучно. Меня она даже не слушала, я встала и ушла. Очень расстроилась, потому что я в нее очень верила.
    Ю.А. говорит, что ее раздражила статья о Цветаевой. Ахматова сказала, что Цветаевой не хватало вкуса. И жизнь, и стихи — все у нее проще, легче, чем у М.И. Как Цветаева буду. Была б она жива, она бы поняла меня.

    ***

    Сейчас гуляли с Андреем и Ниной Цинкович по Черной речке. Вдруг видим толпу — утопленница. Желтая, синяя. Гогочущие парни. Ужас — над зеленой грязью, над черной улицей. Она лежит как в полете и кулак у глаз — будто плачет. Восковая, великая, жалкая. Страшно. Лежит и все, ничего не видит, не слышит. Лучшая смерть — на костре. Но все равно. Нет бога. Все бессмысленно. Жутко.

    ***

    Сегодня гроза. Только странная какая-то. Весь день было ясно. Небо было голубое, но как-то болезненно-голубое, что-то ядовитое светилось весь день над голубым. И вдруг понеслись очень быстро огромные, белые, вещные (вещественные) облака. Казалось — возьмешь их в руки и тяжело будет.
    А потом белые унеслись или посинели, а потом пошли уже почти черные рваные тучи. В 8 часов темно как ночью, ворчит гром. Вдруг вспыхнула огромная красная молния, лапа мясника багровая, и холодно в сердце.
    Я хочу написать сейчас то, что никому никогда не скажу. (Болтливость моя меня мучает, но всю жизнь из меня все просится, рвется — ничего не могу замолчать.) Я — единственная на земле, кто знает это про дьявола. Не знаю, почему это сказали мне.
    Я не знаю «Бога», не узнаю. Знаю руку Его под кожей на сердце моем. Многое, что приписывалось дьяволу, Его, на самом деле. Он не пресен, не скучен, он мудр. «Пути Господни неисповедимы» — так верить будто дышать горным разреженным воздухом. Я никогда не буду молиться, не хочу просить у Него, не поэтому — верю. И жизни загробной нет, а все равно Он есть...

    ***

    В полугодии по алгебре — двойка. Ну и чихать. Друзей нет. Люди проходят, сторонясь, втираясь в стены плечами, чтоб не задеть, и пялят глаза. Была у Товст. сегодня. Нателла все-таки очень милая женщина, гораздо лучше и чище Гоги. Ника сказал, что обо мне часто говорят на курсе, я удивилась. Держала себя нагло. Забыла там сумку. В этом году мне будет 16. Когда я в Сестрорецке ездила по ночам на лодке — мне все казалось, что вот близко-близко что-то хорошее, и что все это небо, синие тучи и холодное озеро — во мне, и что вообще счастье, наверно, бывает. Все это банально, но так хорошо. Но ничего не исполнилось. В это время год назад мне было гораздо хуже и не было стихов! Будут ли они у меня в этом году. Додик говорит, что я скоро буду писать совсем не так и гораздо лучше. Хоть бы так. Какая я стала сентиментальная дурочка...

    ***

    ...Мне так тоскливо, как давно не было. Все делаю не то и не так. «Куда, к какому концу несешься, безумный, сбросив узду?» Все безвыходно, ужасно. Тупик.
    Вчера Люда сказала, что поэты рождаются так редко, а вот я родилась. Во мне сегодня погибло всякое тщеславие, может быть, потому, что я знаю себе цену, и какая я сильная, хотя еще ничего не написала, но столько напишу.
    Очень давно, когда мне было лет шесть, мама сказала, не помню к чему: Гений как молния, неизвестно в какой дом попадет. А я почему-то думала, что молнии пролетают в дом по печным трубам, точно в комнату, ведь знают, куда их бросить. И вот мне мерещилось, что я прилетела по трубе и вылетела черная в золе и саже. Я еще не знаю — кто я. Но вдруг я самая сильная?"

    Елена Шварц, дневниковые записи 1963-1964 годов


    [​IMG]


    РЫБАКИ

    Сначала появились рыбаки,
    а море потом.
    Море лили на землю
    рыбацким жестяным прокопченным ведром.
    Сначала появились рыбаки,
    а рыбы потом.
    Они себе сами придумали
    и бури, и рифы, и скалы потом.
    Они не умирают,
    из-под плит все шепчут:
    «Под какими парусами?..»
    Из-под земли за стаею ставрид
    следят усталыми глазами.
    Время пробует их на зуб:
    Настоящие? Не проймешь!
    «Не вертись под ногами тут —
    а то в сети еще попадешь,
    а оттуда на сковородку.
    И останутся навсегда
    эти люди, и лето, и лодки,
    эти сети и невода».
    Издалека мне море не солоней,
    не больше, чем рыбацкая ладонь.
    Издалека звон лодочных цепей —
    как погребальный колокольный звон.
    Мне вряд ли будет хуже и грустней:
    осталось морских названий,
    имен касаться, как локтей,
    как рук воспоминаний.


    МОРЕ

    Как холодно и пусто все кругом.
    Не меня одну на свете все забыли.
    Даже море, когда варили, верно, думали о другом:
    О море милое, тебя пересолили!

    И позабыли. Гонит через горы
    и через годы носит.
    Вдруг волнами — там кто-то крикнул: «Море!»
    Нет, «Лена!» — вдоль по берегу относит.

    Нет, «Море». Рванулись волны
    и за собою потянули берег.
    А у меня лишь губы сжались:
    Вернись — нам, милое, обоим показалось!

    Когда все нас забыли — жизнь легка.
    И стоим ли? Не стоим мы другого.
    Я стою горсточки песка,
    ты — камня голубого.

    Стихи 1964-го года
     

Поделиться этой страницей