Елена Шварц

Тема в разделе "Литература", создана пользователем Ондатр, 12 дек 2011.

Метки:
  1. TopicStarter Overlay
    Ондатр

    Ондатр Super Moderator

    Сообщения:
    25.274
    Симпатии:
    6.966
    Елена Шварц

    ПРЕРЫВИСТАЯ ПОВЕСТЬ
    О КОММУНАЛЬНОЙ КВАРТИРЕ
    Гишпанский Петербург
    Предисловие
    В Испании (и, кажется, нигде больше) долго сосуществовали три веры: христианство, мусульманство (суфизм) и, в одном из самых изощренных своих проявлений (каббала), - иудейство. Три культуры жили как соседи, одолжаясь друг у друга в случае нужды (алхимией, к примеру).
    Мне захотелось представить это в реальности, а единственная знакомая мне до глубины реальность - мир самого вымышленного города на свете, где все может (могло) быть, где, в конце концов, живут вместе православные храмы, костел, мечеть, синагога и буддийский храм.
    В этом смысле Петербург - испанский город и находится в гишпанском королевстве, недаром и Гоголь (в лице Поприщина) все грезил об Испании. А Луну если и делают в Гамбурге, то у нас ее давно проиграли в карты.
    Прости, любезный читатель: не для тебя, не для себя, не для Поприщина предприняла я этот дикий имагинативный опыт. А может быть, так все и было на самом деле.

    Глава 1. Соседи помогают друг другу
    В бывшем доходном доме,
    В квартире одной коммунальной
    У кухни круглой обручальной
    (Куда все двери выходили)
    Четверо свой век коротали:
    Три старичка
    И проводница Верка -
    Добрая до глупоты
    Краснорожая девка,
    Она и полы им мыла,
    И чем иногда кормила,
    Но выпивала она.
    Один старик был горный суфий.
    Переселившись в Петербург,
    Он будкой завладел сапожной,
    И, бормоча и улыбаясь,
    Весь день на улице сидел.
    Однажды духом опьянившись,
    Он никогда не протрезвел.
    В далекой юности влюбившись,
    Все тот же обожал предмет.
    С трудом скрывал свое счастье,
    Свое чужое блаженство,
    Подметку ли поправляя,
    На крыше ли сидя под вечер.
    На кухне ночами кружился,
    К Богу взмывая венком
    Из алых цветов и листьев.
    Он падал и вскрикивал громко
    Пронзительно на забытом
    Чужом самому языке.
    Когда это видел сосед -
    Еврей, по прозванью Давидка,
    То, воду ему подавая,
    Так всегда говорил:
    - Зачем ты, Юсуф, кружишься
    Почти убитою птицей?
    Ты к Господу не возлетишь.
    Да и чему ты смеешься
    И радуешься громко -
    Ведь жизнь - это страшный кошмар.
    А сам по ночам он считал,
    Считал он по свитку Торы
    И что-то еще мастерил.
    А то простоит, бывало,
    Весь день на тощей ноге,
    Взявшись за левое ухо.
    А третий сосед - смиренный,
    Тайный инок в миру,
    Любого - кто что ни прикажет -
    Слушался как отца,
    Такое он взял послушанье.
    Власий имя ему.
    Утром выходит на крышу,
    Осыпав себя крупою,
    И воробьи ликуют
    В круглой его бороде.
    Слезы льются по горлу
    Прямо в нагое сердце.
    Проходят годы.
    Они, как буквы разной крови
    Кружатся, не смыкаясь в Слово.
    Глава 2. Другой взгляд
    Листы Корана разметались,
    Евангелье во тьме сияло,
    И Тора вверх и вниз росла
    Как основание столпа.
    И ангелов расцветок разных
    Сновала грозная толпа.
    Вовне квартира та хранилась,
    Как твердый и глухой орех,
    Его сиянье распирало
    Невидимое для всех.
    И только будущая Дева
    Свой глазом проливала мрак,
    И в глуби мысленного чрева
    Писец царапал известняк.
    Глава 3. Добрая Вера
    А Вера, с рейса как пришла,
    На кухню яблок принесла:
    Смотри, приволокла для вас,
    Юсуф, Давид и дядя Влас.
    Влас отвечает: благодарствую.
    Спаси тя Господь.
    А Давид: счастлив, Вера, будет ваш супруг.
    Юсуф же только хохочет.
    А яблок красная гора
    Истаивает до утра.
    Ах, Вера! В двери крик да стук.
    Забрел уже солдатик к ней.
    Они запрутся - слышен смех
    Да взвизги: пей или налей!
    И шепчет Влас: ох грех, ох грех.
    Юсуф кружится все быстрей.
    Глава 4. Война и Голем
    Давид ночами что-то лепит,
    Все что-то ладит, мастерит,
    То щетиночку приклеит,
    То пружинку завертит...
    Там внизу проходит жизнь, хмелея,
    Сатанея, алчет наважденья.
    В этом плоском сумеречном граде
    Их свело так тесно Провиденье.
    Три светильника, горящих на Восток,
    Одного бы, кажется, хватило,
    Но в созвездие одно сцепила их
    И свела в ночи вселенской Сила.
    ...колдует, дует, приклеит,
    Пружинку туже завертит -
    Глядишь: уж некто завозился,
    Глаза открыл, лежит, пищит...
    Там внизу стучит толчками время,
    Началась и кончилась война.
    Голодали, мерзли, но на крышу
    Не упала бомба. Ни одна.
    Маленькое существо меж труб
    Все сновало вверх и вниз по скату,
    Вдруг взлетало, бомбу изловляло
    И летело с нею к морю, к морю
    И бросало в волны за Кронштадтом -
    Только терпеливым рыбам горе.
    А потом тихонько приходило,
    В щель дверную под крюком скользнув,
    И ложилось спать,
    Как щенок свернувшись, под кровать.
    Раз за ним пришли чужие люди:
    Кто-то бегал по крыше,
    Не ракетчик* ли?
    И вроде к вам?
    - Что вы! Что вы! - им Давид сказал. -
    Это даже слышать нам обидно. -
    Поискали, да найдешь его!
    Голема то видно, то не видно,
    * Немецкий шпион, подававший сигнал самолетам, стреляя из ракетницы.
    Глава 5. Вера приводит Будду
    А в конце войны им Вера привела
    Потерявшегося желтого мальчонку,
    Бурятенка или монгольчонка.
    Где-то умирал
    В паутине шпал,
    Вот она и пожалела.
    Он не говорил им ничего.
    Вера постаревшая смотрела:
    - Бессловесный он, еще он мал. -
    - Как тебя зовут? - спросил Юсуф.
    - Будда. Будда, - отвечал ребенок.
    Вера хлебца принесла ему,
    И глаза косые повернулись
    В свой покой, в свою густую тьму.
    Влас ей низко-низко поклонился.
    - Да чего, - смутилася она.
    А Давид шептал: хоть мы не видим,
    Ты здесь рядом, близко, Шехина.
    Глава 6. Обрывки разговоров на кухне
    - Юсуф, ты страха Божьего не знаешь.
    - А ты не знаешь любви.
    - Я сто раз на дню умираю...
    - А ты живи, живи.
    Влас: Живи как колесо:
    Едва земли коснется -
    Несется вверх.
    Покайся, выплюнь грех,
    Слугою будь у всех,
    В смирении живи.
    Давид: Порченый свет,
    Подлеченное сиянье.
    Искру одну спасу -
    И я спокоен.
    Я (подслушивая из соседней квартиры, глядя на Власа):
    Мы все перебираем время
    По часику, по месяцу, по зернышку.
    А святой бредет по нему напролом
    (А оно стоит)
    Как сквозь туннель - ночью ли, днем
    Сломанной часовой стрелкой
    Летит.
    Глава 7 (продолжение - еще более бессвязное)
    Влас: Милость в нас и с нами,
    Не прав ты, брат Давид.
    Давид: Мириады искр упали:
    Те - на море, и утонут,
    Те - во зверя, и застонут,
    Кто - во камень и орех,
    Тем, несчастным, хуже всех.
    Заключились вы в пределы тесные,
    Как вас вывесть, огоньки небесные?
    Я (раздумывая над их словами):
    В новом ковчеге плывем,
    На этот раз - ржавый линкор.
    Больше ничей за нами,
    Нет, не следит взор.
    Дверь захлопнулась милости,
    Цепь порвалась и связь.
    В этой покинутости -
    Что мы? - липкая грязь.
    Вода превратилась в пламень,
    Мы заперты и горим.
    Храм наш давно сгорел,
    Ныне сгорает Рим.
    Голубь с юным листом
    Не прилетит назад,
    Тает на дне морей
    Ледяной Арарат.
    Влас: Милость-то в нас и с нами,
    Ребе, подумай, отец.
    Это еще не конец.
    Давид: Пламя я вижу, пламя.
    Больше и нет ничего.
    Глава 8. Еще другой взгляд
    Они как стебли -
    Каждый прошел, возрос
    В кружащийся над головой цветок,
    И это - Бог.
    Где каждый забывает о себе,
    Где грешная травинка
    Вдруг видит, закатив глаза,
    Огромный шелковый купол над собой,
    Где сполохи и тихая гроза,
    Где этот переход и перелив -
    Где человек впадает в Бога,
    Как в обморок или в залив?
    Три стебелька в одном стакане,
    Плывущем в Тихом океане.
    Вертятся воды.
    Они как буквы разной крови
    Кружатся, не смыкаясь в Слово.
    Проходят годы.
    Глава 9. Прогулки с ретортой
    Еще желтей Адмиралтейства -
    Кленовый лист, еще чернее
    Нагой земли - идут матросы,
    В плечах печати золотые.
    О, цвет матросов - осень. Осень.
    И все ж они мне непонятны.
    Как, впрочем, все, как осьминоги.
    Со смесью бойкости и страха
    Иду по садику. В кармане
    Держу прозрачную реторту.
    И там, где нету никого,
    Смотрю на свет - как запотела!
    Но все же видно - что внутри
    Три крошечных танцуют тени:
    Раввин, и суфий, и святой.
    То, за руки схватясь, несутся,
    То пьют из одного стакана,
    То плачут, то о стены бьются,
    То застилает их туманом.
    Так сахар с горечью
    И с солью кислость
    В одном сосуде я смешала -
    Недаром Бёме снился мне
    И Парацельса я читала.
    Никто не видел? Нет, никто.
    И снова прячу их глубоко,
    Поближе к сердцу под пальто.
    Вдруг будто обожгло лучом,
    Блеснуло золотое око.
    Ужели я сама внутри,
    Ужели я подобна им -
    Сама кружусь в седой реторте
    И помню имя - Элохим.
    Эль, Иисус, Аллах, Эн Соф.
    Как крепко горлышко бутылки,
    Закрытый зев... неслышный зов...
    Глаза домов блестят, горят -
    Закатный золотится яд,
    И страшно мне с водой живой
    Брести под окнами пивной.
    Глава 10. Вера заболела
    Время идет, а мальчик не растет.
    Он смотрит в потолок
    И на Восток.
    Недвижный лотоса цветок.
    Положит Вера возле ног
    То яблоко, то молоко
    И говорит: поешь, сынок.
    Он пьет ночами кипяток,
    Он - лотос и живой цветок,
    А Вера перекрестит бок:
    Ох, сердце все болит, сынок.
    Глава 11. Похороны и убийство на кладбище
    Когда же Вера померла,
    И на Смоленское тихонько повезли,
    За ней плелись все три соседа.
    Они и плакали и пели
    И говорили: Вера наша
    Переселенье претерпела,
    У ней сегодня новоселье.
    Когда ее землей прикрыли,
    То поклонились они ей:
    Дай Бог тебе счастливого пути,
    От страшных демонов спасенья
    И в Господе упокоенья.
    И светлых ангелов,
    Закрыв руками лица,
    Просили ее душеньке помочь
    На первых страшных тропах, перегонах.
    И пожелали в новой ей квартире
    Соседей лучших, чем в сем бренном мире...
    И, не решаясь Веру так оставить,
    Они стояли там, как три свечи.
    В те времена (после войны)
    В обширных склепах жили
    Не привиденья и крылатый мышь,
    А злобные грабители ночные.
    Им было любо средь гниенья, тленья
    Нечистыми глазами поводить.
    А в них самих,
    Как во гробах далеких гадаринских,
    Жили духи. Только кто б
    Им приказал войти
    Не в стадо - в стаю
    Мусорных ворон.
    Иль в сонмище смоленское лягушек
    И броситься в болотистую речку.
    Да некому...не время... Вот они,
    Не различая утра, дня и ночи,
    Пьют самогон из черепа гнилого,
    Вот - точат нож о каменные плиты.
    Вдруг они
    Увидели сквозь дырочки и щели
    Светящихся на воздухе весеннем
    Тех старцев и промолвили: ужо!
    Они их цепко, быстро окружили
    И порешили
    Кастетом, и удавкой, и ножом.
    А те едва позвать успели Бога,
    Как их уже присыпали листвой.
    Так с Верой и в земле не разлучились.
    А в следующую ночь была облава,
    И демоны бандитов все вошли
    В наганы, пистолеты, револьверы
    И сами же себя перестреляли.
    А старцев ангелы,
    Подняв толпою тесной,
    В сиянье унесли
    Страны небесной.
    В одно сиянье -
    В разные углы.
    Глава 12. В опустелой квартире
    В квартире брошенной ветшает всё -
    И мертвый Голем на полу, листы Корана.
    Мальчик, сидя на пороге,
    Окаменев, достиг Нирваны.
    И сотни голубей тогда
    Через трубу вовнутрь рванулись
    И, как лиловая вода,
    Кружились, гулькая, волнуясь.
    Всё превратилось в гулкий клекот,
    Крыловорот...
    Всё заколотят, всё захлопнут,
    И только минус-свет живет.
    .....................
    Вдруг всё умолкло. Встрепетало.
    Ударил луч, и свет погас -
    Дух древний новый небывалый
    Сошел - и вот уйдет сейчас.
    И в непереносимо ярком свете
    Тогда спустился Иисус,
    И, маленького Будду взяв,
    Унес на небо легкий груз.
    И царство Духа наступает
    На небе, море, на земле,
    И гул колоколов не тает,
    Трепещет в бедной голове.
    март - апрель 1996
     
    list и La Mecha нравится это.
  2. Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.967
    Симпатии:
    2.648
    Цитировала Елену Шварц как-то с полгода назад.
    Стихи переводчиков - это очень интересно. Переводчики, когда они пишут на родном языке, не вторя ничьей мысли, испытывают, видимо, другое чувство, чем поэты, не переводившие других.
     
  3. Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.967
    Симпатии:
    2.648
    Ольга Мартынова, Олег Юрьев
    "Окно в окно со смертью"
    Диалог о последних стихах Елены Шварц
    Е л е н а Ш в а р ц. Перелетная птица. Последние стихи. 2007 — 2010. СПб., «Пушкинский фонд», 2011

    Олег Юрьев: ...Я бы сказал, что эта книга не только маленькое собрание великих стихов — это окно в смерть. Или даже так: окно в окно в смерть. Окно, в котором еще одно окно, в свою уже очередь отворенное в смерть, и у первого окна сидит поэт и пристально вглядывается то туда, то обратно, в свою прошлую — уже прошлую! — жизнь... А тем самым и в нас, в нашу жизнь, остающуюся позади... Поэтому центральное, на мой взгляд, стихотворение книги — «Воспоминание о реанимации с видом на Невы теченье»: «Я у окна лежала, и внезапно / Взяла каталку сильная вода». В больничное окно уносит поэта, в смерть-Неву... И эта последняя, уже действительно последняя надежда: «И зеркало к губам мне поднесут, / И в нем я нового увижу постояльца...»
    Зеркало — это ведь тоже окно, не правда ли?
    Ольга Мартынова: Возникает такая система окон, как система зеркал, окружающих и отражающих друг друга. В этом стихотворении до последнего окна есть еще предпоследнее:

    Я у окна лежала, и внезапно
    Взяла каталку сильная вода.
    Я в ней, как будто Ромул, утопала,
    А вместо Рема ерзала беда.

    И влекло меня и крутило
    У моста на Фонтанке и Мойке.
    Выходите встречать, египтянки,
    Наклоняйтесь ко мне, портомойки!

    Здесь, в этом предпоследнем окне, видны (перелетной птице) сразу два ее дома: Рим и петербургская египетская пирамида раннего детства.
    ОЮ: Мне кажется, важно осознать внутреннюю границу. Письмо с сообщением о диагнозе мы получили от Лены в августе 2009 года, едва ли не в тот же день, как его поставили, но в первом же стихотворении «Перелетной птицы», во второй части «Вестей из старости», мы читаем, что «...Синева слетела / На сугробы сада, / И синица спела — / Больше жить не надо» (25 февраля 2008). Это не синица спела, что больше жить не надо, это сказал поэт: синица спела — и хватит. И следующее — волшебное! — от 18 июня:

    ...Нет, вся я не испелась, нет.
    Как будто черные ключи,
    Вскипая гласными и кровью,
    Берут источник в темной ночи,
    Из моря морфия, Морфея...

    И вот — диагноз. Главное стихотворение перед ним — упомянутое уже «Мы перелетные птицы с этого света на тот. / (Тот — по-немецки так грубо — tot)» (12 июня 2009).

    <...>

    ОМ: ...Стихотворение «Нет, не истрачу весь талан...», где вторая строфа начинается строчкой «Нет, вся я не испелась, нет...» — это ведь, в сущности, «Памятник». Но не только и не столько о славе, о здании человеческой культуры выше всяких пирамид, сколько о вечности поэтической энергии, о поэзии как космической стихии, о пятой стихии из пятой стороны света. Эта сторона света, открытая поэтом еще в «Элегии на пятую сторону света», а в «Перелетной птице» названная конечной целью перелетных птиц, становится все ближе, кажется, вот-вот и поэт, а значит, и читатель ее увидит. В стихотворении «Обводный канал» напрягается поэтическое зрение и рифма призывается на помощь (но ее помощь остается тайной):

    Но если есть такая жажда,
    Чего — не знаю
    (может, рифма знает),
    То, значит, существует неизвестный
    Предмет таких желаний —
    Нечаянная, смутная страна неведомого счастья, упоенья...

    ОЮ: Я бы сказал, что вся эта книга — своего рода совокупный, многосторонний, противоречивый «Памятник»! При всей разности углов зрения в разных стихотворениях, при всей сложности высказывания, результирующим, совокупным образом книги является вечность поэзии, ее вознесение над земным мусором и над земной прелестью и ее вечное существование.
    ОМ: Ты говорил вначале о том, что у ЕШ начиная с середины девяностых выходили регулярно сборники новых стихов (что было очень важно, особенно если помнить про советские непечатные годы). И вот теперь эта последняя книга — последняя воля (в обоих смыслах — волеизъявление и волевое усилие) и последний подарок автора.
    Теперь она вся в книгах.
    ОЮ: Не для нас. Для нас она где-то рядом, где-то всегда есть как живой любимый человек. Но вообще ты, конечно, права. Теперь она вся в книгах.
    ОМ: И в «пятой стороне света».

    Январь 2012 г.
    Франкфурт-на-Майне
     
  4. Толмач

    Толмач Guest

    Могу вам много рассказать об Елене Шварц, т.к. в последние годы по-настоящему зачитываюсь только ей и считаю величайшим русским поэтом. Для затравки, например, процитирую из жж, последнее о ней.

    Небольшой пост-эссе был написан к словам Наталии Черных на вторую, кажется, годовщину.
    Вот пост Наталии.
    Вот, что пишу позже:

    1.


    Наталия и познакомила нас с Сашей со стихами Елены Шварц, и было это, кажется, как раз два года тому назад. Да и понимание пришло не сразу, опять же из-за лени. Понимание того, что ее жизнь, мне незнакомая, совершившаяся полностью без меня, ее поэзия, ее «ад и рай» - страшно дороги мне, как будто и не было этого «незнакомства» и этого полноценного незнания; в чем остаюсь уверенным настолько, что готов даже искать и придумывать тому мистические объяснения.
    В поэзии Шварц постоянное, гнетущее метание человека над миром и в мире, когда уже заранее известны все его сомнительные свойства, так что и «ад» ее – ад только земной, там, где начинаются озарения – любой ад становится ничтожным. Шварц говорит – о прощении, ангелах, о стихиях, сновидении, музах, выступая в роли пророка, никак иначе, не боясь даже и наивности, не боясь этого титана внутри себя. Мозг – это мост, человек – проводник, поэт – вестник; для меня все, что связано с Еленой Шварц – драгоценное свидетельство божественного – в том мире и в том времени, когда, казалось бы, у многих начинаются сомнения, что эта связь возможна, а у иных и вовсе – нет уже и потребности в ней. Я говорю и сейчас и всегда какими-то слащаво-возвышенными словами, потому что я дурак и еще не научился говорить нормально, поэтому постараюсь больше не заикаться о адах-шмадах. О другом: я воспринимаю Шварц по фотографиям и почему-то, по большей части, детским – и все стихи – тоже детские. Объясняю. Когда иной человек со всеми своими грехами тяжкими, разрываемый тем и этим, мучимый бесами, давящий и убивающий сам себя – обращается к божественному – ему предстоит лик грозный. Шварц – так же вполне человек, вполне человек – остается ребенком – и лик уже не может быть грозным; и, кроме того, даже те самые бесы, не посмеют к ребенку прикоснуться, увидят, услышат ее – расплачутся скорее, сами себе ужаснутся – ведь он их тоже может простить и понять.

    ..
    Дальше следует некоторая рассеянная история, и т.д.

    ---
    Но вообще можно поговорить и о ее прозе, и о драмах. О ней, возможно, помните, например, про тибетские черепа-чаши?, и эту пожизненную рентгеновско-головную тему? А читали, например, "Труды и дни Лавинии, монахини из ордена обрезания сердца"? А что думаете по поводу Шварцовской мистики?


     
  5. TopicStarter Overlay
    Ондатр

    Ондатр Super Moderator

    Сообщения:
    25.274
    Симпатии:
    6.966
    у неё и голос был детский, когда она читала.
    Начинайте, Марк. Ничего я не думаю про её мистику. Потому что либо всё что она писала мистика, либо вообще не мистик она.
     
  6. Толмач

    Толмач Guest

    Мистика - то, что еще такие поэты вообще возможны. Напишу, обязательно)
     
  7. Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.967
    Симпатии:
    2.648
    "Сегодня я второй раз была у Глеба Сергеевича, он сказал, чтобы я пришла к нему в объединение в Пятилетку в пятницу, в восемь. Если понравится — останусь, не понравится — уйду. Он сказал, что помимо секции я могу к нему всегда придти со стихами или без них.
    Стихи «Море», «Дьявол» ему понравились, он сказал, что нужно и в стихах и в жизни помнить, что ты поэт. Да, он еще сказал, что пока ему в моих стихах больше всего нравится интонация. Как нашептывание, набарматыва- ние, заклинание, как у ранней Цветаевой.
    Еще он сказал, что нужно ритм, который слышишь сам, пытаться расположить так, чтобы читатель услышал то, что ты слышишь, и чтоб это было мелодично. Ремесло.
    1. Идти от того, что видела, от точной детали, а там куда угодно.
    2. Делать ритм.
    3. Спираль. Нашептывание.
    4. Мешать жанры.
    Отношения у нас стали хуже, но так всегда бывает.
    Он сказал, что мне нужны друзья. И что он мне даст стихи Кати Квитковской, и если мне понравится, то я ей напишу.
    Еще он сказал, что мне будет трудно лет в 17. И что в его жизни это был самый тяжелый период.
    Вообще я стала спокойней. Это ужасно. Но мне все труднее сходиться с людьми. Мне становится легче говорить стихами, чем прозой.

    ***

    К экзаменам по математике не допустили. Вчера мне позвонила Наташа Горбаневская. Она сказала, что случайно прочла у Никольской мои стихи и хочет со мной поговорить. Я ее пригласила к себе. Минут через двадцать она придет. Про Наташу мне рассказывал Витя Кривулин, что она очень известная московская поэтесса, и многими она котируется (не мое слово) выше Ахмадулиной.

    ***

    Я пишу очень плохие стихи. Почти не пишу. Забыла, как это делается. Меня сейчас по форме не устраивают почти никакие стихи. Кроме некоторых стихов Мандельштама, Цветаевой, Бродского и, пожалуй, Пастернака.
    Я не буду писать месяц-два. Может быть, нечто созреет внутри меня независимо от сознания. Попробую.
    Если у меня не будет до весны стихов — зарежусь.

    ***

    Зря я помирилась со Славинским, в одиночестве есть благородство. Приехала Горбаневская. Ахматова говорила, что ей было бы интересно поговорить со мной.

    ***

    Была сегодня у А.А. Ахматовой.
    Я думала, что она святая, великая. Она — дура, захваленная. Кроме себя ничего не видит. Лицо противное, только нос хороший.
    Про мои стихи, посвященные ей, сказала — почему вы мне принесли такие злые стихи? Почему за меня не надо молиться? За меня все молятся... — я ей пыталась объяснить, что, наоборот, я же молюсь за Вас, но она не слушала. Она заведомо знала все, что я скажу, ей, бедненькой, было скучно. Меня она даже не слушала, я встала и ушла. Очень расстроилась, потому что я в нее очень верила.
    Ю.А. говорит, что ее раздражила статья о Цветаевой. Ахматова сказала, что Цветаевой не хватало вкуса. И жизнь, и стихи — все у нее проще, легче, чем у М.И. Как Цветаева буду. Была б она жива, она бы поняла меня.

    ***

    Сейчас гуляли с Андреем и Ниной Цинкович по Черной речке. Вдруг видим толпу — утопленница. Желтая, синяя. Гогочущие парни. Ужас — над зеленой грязью, над черной улицей. Она лежит как в полете и кулак у глаз — будто плачет. Восковая, великая, жалкая. Страшно. Лежит и все, ничего не видит, не слышит. Лучшая смерть — на костре. Но все равно. Нет бога. Все бессмысленно. Жутко.

    ***

    Сегодня гроза. Только странная какая-то. Весь день было ясно. Небо было голубое, но как-то болезненно-голубое, что-то ядовитое светилось весь день над голубым. И вдруг понеслись очень быстро огромные, белые, вещные (вещественные) облака. Казалось — возьмешь их в руки и тяжело будет.
    А потом белые унеслись или посинели, а потом пошли уже почти черные рваные тучи. В 8 часов темно как ночью, ворчит гром. Вдруг вспыхнула огромная красная молния, лапа мясника багровая, и холодно в сердце.
    Я хочу написать сейчас то, что никому никогда не скажу. (Болтливость моя меня мучает, но всю жизнь из меня все просится, рвется — ничего не могу замолчать.) Я — единственная на земле, кто знает это про дьявола. Не знаю, почему это сказали мне.
    Я не знаю «Бога», не узнаю. Знаю руку Его под кожей на сердце моем. Многое, что приписывалось дьяволу, Его, на самом деле. Он не пресен, не скучен, он мудр. «Пути Господни неисповедимы» — так верить будто дышать горным разреженным воздухом. Я никогда не буду молиться, не хочу просить у Него, не поэтому — верю. И жизни загробной нет, а все равно Он есть...

    ***

    В полугодии по алгебре — двойка. Ну и чихать. Друзей нет. Люди проходят, сторонясь, втираясь в стены плечами, чтоб не задеть, и пялят глаза. Была у Товст. сегодня. Нателла все-таки очень милая женщина, гораздо лучше и чище Гоги. Ника сказал, что обо мне часто говорят на курсе, я удивилась. Держала себя нагло. Забыла там сумку. В этом году мне будет 16. Когда я в Сестрорецке ездила по ночам на лодке — мне все казалось, что вот близко-близко что-то хорошее, и что все это небо, синие тучи и холодное озеро — во мне, и что вообще счастье, наверно, бывает. Все это банально, но так хорошо. Но ничего не исполнилось. В это время год назад мне было гораздо хуже и не было стихов! Будут ли они у меня в этом году. Додик говорит, что я скоро буду писать совсем не так и гораздо лучше. Хоть бы так. Какая я стала сентиментальная дурочка...

    ***

    ...Мне так тоскливо, как давно не было. Все делаю не то и не так. «Куда, к какому концу несешься, безумный, сбросив узду?» Все безвыходно, ужасно. Тупик.
    Вчера Люда сказала, что поэты рождаются так редко, а вот я родилась. Во мне сегодня погибло всякое тщеславие, может быть, потому, что я знаю себе цену, и какая я сильная, хотя еще ничего не написала, но столько напишу.
    Очень давно, когда мне было лет шесть, мама сказала, не помню к чему: Гений как молния, неизвестно в какой дом попадет. А я почему-то думала, что молнии пролетают в дом по печным трубам, точно в комнату, ведь знают, куда их бросить. И вот мне мерещилось, что я прилетела по трубе и вылетела черная в золе и саже. Я еще не знаю — кто я. Но вдруг я самая сильная?"

    Елена Шварц, дневниковые записи 1963-1964 годов


    [​IMG]


    РЫБАКИ

    Сначала появились рыбаки,
    а море потом.
    Море лили на землю
    рыбацким жестяным прокопченным ведром.
    Сначала появились рыбаки,
    а рыбы потом.
    Они себе сами придумали
    и бури, и рифы, и скалы потом.
    Они не умирают,
    из-под плит все шепчут:
    «Под какими парусами?..»
    Из-под земли за стаею ставрид
    следят усталыми глазами.
    Время пробует их на зуб:
    Настоящие? Не проймешь!
    «Не вертись под ногами тут —
    а то в сети еще попадешь,
    а оттуда на сковородку.
    И останутся навсегда
    эти люди, и лето, и лодки,
    эти сети и невода».
    Издалека мне море не солоней,
    не больше, чем рыбацкая ладонь.
    Издалека звон лодочных цепей —
    как погребальный колокольный звон.
    Мне вряд ли будет хуже и грустней:
    осталось морских названий,
    имен касаться, как локтей,
    как рук воспоминаний.


    МОРЕ

    Как холодно и пусто все кругом.
    Не меня одну на свете все забыли.
    Даже море, когда варили, верно, думали о другом:
    О море милое, тебя пересолили!

    И позабыли. Гонит через горы
    и через годы носит.
    Вдруг волнами — там кто-то крикнул: «Море!»
    Нет, «Лена!» — вдоль по берегу относит.

    Нет, «Море». Рванулись волны
    и за собою потянули берег.
    А у меня лишь губы сжались:
    Вернись — нам, милое, обоим показалось!

    Когда все нас забыли — жизнь легка.
    И стоим ли? Не стоим мы другого.
    Я стою горсточки песка,
    ты — камня голубого.

    Стихи 1964-го года
     

Поделиться этой страницей