За жизнь. Менталитет в байках

Тема в разделе "Человеческий опыт", создана пользователем Мила, 16 июл 2013.

Статус темы:
Закрыта.
  1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "ФАРЦА

    Мой старший дядя, Владимир Иванович, в свое время был самым знаменитым фарцовщиком шахтерского города Макеевка.
    Правда, джинсами и Marlboro ему не довелось поторговать, ему выпала другая масть: в 1942 году он с дружками воровал с немецких складов тушенку, шоколад, сигареты Juno и шнапс, и неплохо на этом зарабатывал. Парень содержал семью – мать, двух братьев и сестру – и еще на развлечения оставалось. Из добычи особенно хорош был шоколад, далеко не все в те годы знали, что это за фрукт такой. Иные его попробовали только благодаря патриотической инициативе моего дяди.
    Жизнь, короче, вполне удавалась. Но как-то при облаве на базаре немцы взяли одного хлопца из Володькиной команды с поличными, во время осуществления незаконной бартерной сделки: он менял казенное имущество Вермахта на хлеб! Куча статей. Пойманного связали и повезли на машине по городу, он должен был показать, где живут сообщники, ну, и показал, хотя, теоретически, мог бы пожертвовать собой заради братвы.
    Группа захвата приехала в наш старый фамильный дом на Капитальной, но Володьку дома не застали. Он был уже в курсе и спрятался у соседей через две улицы, – так что вместо него забрали бабку Марью, его мать. Дело шилось серьезное: ее муж, который после пришелся мне дедом, был партийный и в то время геройски воевал и пух от голода под Питером. А пацаны усугубили свою вину тем, что по дурости вышли за рамки обычного ларькового ассортимента и унесли со склада винтовку, – а это, сами понимаете, уже другая статья. Хрен с ним, с шоколадом, но оружие задержанная не могла сдать правоохранительным органам, она ж не знала, что пацаны замотали ствол в тряпки и спрятали в подвале школы, в углу, под кучей золы.
    – Плохи твои дела, старая ведьма, – сказал переводчик. – Чувствую, шлепнут тебя. Ну, так сама виновата.
    Бабка все поняла и сделала последнюю попытку, после всех рыданий и вырывания волос, и причитаний, она хлопнула себя по лбу, вспомнила самое главное – воскликнула:
    – Та вiн же не мiй син! Це ж не мiй син!
    – Що ти брешеш!
    – Тю, коли це я брехала? Нехай он люди скажуть.
    Привели людей, то бишь соседей, те стали сотрудничать с фашистами и охотно дали показания: Марьин Иван точно воюет, в Красной Армии, но он зато не жид, не москаль и не комиссар, а рядовой, даром что партийный. А Володька – сын Ивана от первой жены, давно покойной, да не сам ли он ее, кстати, и грохнул? Парень горячий, ему под руку лучше не попадаться…
    Короче получился красивый такой happy end: кровавые немецко-фашистские захватчики выпустили многодетную мать под подписку, Володька сбежал в Мелитополь, немцев из Макеевки выгнали, дед вернулся из госпиталя, пусть инвалид, главное живой. И Володька тоже вернулся из бегов целый и невредимый. Его уже обыскались военкоматовские, думали, косит от армии – но быстро разобрались и вместо лагеря отправили парня в учебку. И это было счастьем: кого призвали сразу после освобождения города, тех кинули в ополчение, на передовую, и скоро все эти «серые пиджаки», как их называли, поименно были упомянуты в похоронках. Володька отправлялся в армию в состоянии некоторой депрессии. Когда соседи стали ему рассказывать подробности про арест мачехи, он удивился: какой такой мачехи? А ты что, большой мальчик и не знал? Он пошел к Марье, та призналась, винилась, что как-то все недосуг было рассказать, тем более, что история с гибелью родной матери была так не очень ясная…
    Он даже плакал и попрекал мать… Володька так и продолжил ее называть, и все так же на «вы», как у них было заведено, и после слал ей треугольниками максимально теплые письма, которые только мог сочинить. Но до самой смерти попрекал ее, непонятно в шутку ли, тем, что она от него оказалась:
    – Я ж не твiй син, – и дальше продолжал по-русски:
    – Ты, получилось, меня предала.
    – А что мне оставалось делать? У меня ж было еще трое детей. А если б меня расстреляли? Что б с ним было? А так, он глянь, я просто спасла Колю (это, кстати, мой отец) и Леню, и Раю…
    По-русски она говорила, только когда что-то было не так, ну, казенные какие-то беседы, с чужими; а когда свои, то зачем же по-русски с ними? Зачем людей обижать? (С переводчиком в гестапо она заговорила под конец по-украински просто от нервов, забывшись и потеряв над собой контроль, как радистка Кэт). Разговоры с Володькой про то, что она от него отказалась, были как бы продолжением дачи показаний, шла вроде та же тема отношений с правоохранительными органами, которые все – фашистские, коммунистические или белогвардейские – были, что так, что этак, репрессивными. Белых она тоже замечательно помнила, на ее девичьих глазах казаки пороли нагайками так называемых красножопых, аж шкура слезала со спин и с этих самых жоп. А насчет НКВД она иногда подумывала, что вряд ли б ее отпустили так легко за детскую кражу шоколада, – не говоря уж про винтовку.
    Кстати, история с фарцой немцам пошла на пользу, они сделали выводы, приняли меры, подтянули дисциплинку. Часовые после того случая уж не бросали склад на произвол судьбы, а то, бывало, пили чай в караулке по 15 минут кряду. Улучшилось и снабжение бойцов Вермахта бахчевыми культурами: то все военные арбузы разворовывались, а как поставили по краям поля виселицы – неважно, что пустые – воровство прекратилось. А то немцы поначалу расслабились как-то…
    Воевал Володька в артиллерии. Что у них там было и как, Бог весть. Остались какие-то его письма того времени, но чего там тогда можно было написать? Так, только изредка попадались бессмертные строки:
    «…Мама ты пишеш Леня спрашивает с какой я пушки стреляю, пушка моя не очень завидная, противотанковое орудие 57 мм. Папа должен знать, что это за орудие, вчерашний день отбивали контратаку пехоты противника.
    Мама час победы близок, так что, в скором времени, ждите нас победителями домой. Иду на выполнение боевого задания».
    Леня – это самый меньший брат, про которого уже была речь.
    Или так.
    «…я дал клятву что в 1945 г. буду бить фрицев еще крепче. Сейчас пока стоим в обороне открыт счет мести фрицам. 2/1-45 г. я убил одного фрица и сегодня одного, в общем на моем счету уже есть два гада, 1945 год только начался.
    Мама сегодня получил письмо из Мелитополя от своей любимой Надички, она пишет, что написала тебе письмо но ответа от вас еще не получила. Мама если получила письмо то прошу дай не плохой ответ вообще имейте с моей дорогушей переписку. Очень хорошая девушка, это учти не та которая есть на фото, то была временная жена которая кормила меня в тяжелое для меня время. А Надежда Шматко учится в гор. Мелитополе на курсах инженеров-механиков, и она меня несколько раз выручала из крутого положения в то время.
    Привет всем родным и знакомым. Примите привет от моих друзей. Письмо писал в 2 ч ночи. С тем до свиданья. Ваш сын Вовка. Жду ответа».
    Это было новогоднее поздравление, 1944-1945…
    А вот апрель 45-го.
    «Привет из Курляндии.
    Здравствуйте дорогие родители. Шлю вам свой горячий боевой привет и крепко жму ваши руки.
    …я хочу написать вам немного об жизни латышей которые живут в этой местности.
    Живут они очень хорошо, имеют свои имения, по несколько штук коров, лошадей, овец десятка по два а то и больше свиней по десятку вообщем всего много.
    И вот во время когда штурмуем эти имения бывают случаи что даже хозяева этих имений стреляют с пулеметов по нам. Но уж когда овладеваем хуторами тогда у нас всего вдоволь и выпивка и закуска все есть. Правда фрицы жестоко обороняются но все же все их старания удержать наши войска не под силу, хотя на нашем фронте продвижение маленькое, но пленных и трофеев очень много».
    Самое замечательное в этом правдивом простодушном письме это штамп:
    «Просмотрено военной цензурой 08981».
    Вот уж точно просмотрено, все всех смыслах…
    Действительно, что ж бойцам, уже не выпить и не закусить? Тем более, что Володькин командир допускал факты вопиющей дедовщины: забирал у молодых бойцов наркомовские и все выпивал лично… (Это уже из поздних устных рассказов).
    А там и война кончилась, – но молодежь долго еще дослуживала. Письма шли уже не с войны, а из тыловой части, которая жила вполне себе беззаботной жизнью:
    «…погода неблагоприятная, целый день идет дождь, вообще уже последние дни августа месяца пошли дожди, ночи стали холодные, раздетый не пойдешь к латышке».
    С войны и от латышек Володька пришел сержантом и орденоносцем.
    – А за что у тебя Орден Славы 3 степени? – спрашивали его, ожидая пафосных рассказов про подвиги и героизм.
    – Да так… Наш взвод отстал от полка, а тут немцы, ну мы и стали отстреливаться, у нас была пушка. Хватились взвода, когда вспомнили, что у нас полковое знамя. Послали за нами роту, та отбила нас. Всем дали по ордену, ну, и мне тоже… Так получилось.
    Еще у него был Орден Красного знамени, связь которого с фактами героизма он тоже отрицал. И медаль «За оборону Ленинграда», про которую он после говорил детям:
    – В любой Ленинградский вуз устрою, я как участник обороны города имею льготы!
    В Латвии тоже полно вузов, но их он сыновьям не рекомендовал…
    Уйдя на дембель, Володька быстро женился – но не на одной из своих подруг, каким писал из армии, а на серьезной девушке Тане из планового отдела шахты «Капитальная». Она, несмотря на всеобщую нищету, очень тщательно подбирала гардероб и как-то так его дизайнировала, что выглядела просто дамой, к тому ж она медленно поворачивала голову, когда ее окликали, и смолоду требовала, чтоб к ней обращались по имени-отчеству. Володька – тогда непьющий, и ТВ еще не было – завел себе хобби: голубей. Он их целовал, кидал вверх камнем, гонял с шестом, менял на базаре – короче, любил. Полет, свобода, – наверно, дело было в этом, простейшие символы. Молодая жена, само собой, осуждала это детство и пыталась загнать своего геройского мужа в вечерний институт. Он отшучивался, но голуби ж, и правда, веселей.
    Однажды Володька вернулся с работы, а голубей нет. Ни одного. Что такое? Оказалось, пришел парень, говорит, к вам, мой голубь вроде залетел, а нельзя ли посмотреть. Да чего тут смотреть, забирай их хоть всех, сказала Татьяна. Он унес с собой два мешка птиц. Ей было смешно смотреть, как они ворковали и трепыхались, связанные. Он был вне себя и странно, что не убил ее.
    Может, именно с того вечера жизнь их начала разлаживаться, он полюбил выпивать и завел вполне взрослое, не детское уже хобби: девок.
    – Что, тебе опять не нравится? Да тебе просто не угодишь, – говорил он полу в шутку, прикидываясь удивленным.
    Но жена таки вынудила его пойти учиться – правда, всего лишь в техникум. Конспекты и курсовые пришлось за него писать самой, «тебе надо, ты и занимайся». Диплом, тем не менее, выписали на него…
    Без высшего образования он смог дослужиться только до начальника профкома, что, впрочем, тоже неплохо. Вместо того, чтоб слепнуть в мрачных угольных подземельях и забивать легкие убийственной пылью, он проводил время на свежем воздухе: дружил с подшефным колхозом, отправлял детей в лагеря (пионерские), командовал похоронами убитых на производстве шахтеров, – и еще ж распределял квартиры! Одну из которых превратил в базу отдыха, где руководство дружило с девушками, и все у них получалось здорово, – а раньше нелегальная любовь протекала исключительно в лесопосадках! Какой прогресс…
    Что касается личной жизни, то Володьку на шахте называли «Дважды герой». Потому что одна его постоянная подружка – после развода с Татьяной, которой он не простил голубей, а она ему – бл.дей, – была дочка Героя Советского Союза, а у второй – у Людки – папаша был герой Соцтруда. Стало быть, девушки из хороших семей засматривались на него. Старший сын подкалывал старика-отца, беспримерного ходока:
    – А мне как, Люду мамой называть?
    Мальчик был ее всего на четыре года младше…
    Ирония судьбы: человек любил поорать про ненависть и презрение к спекулянтам, хвалил работяг, но как-то получалось, что жил он весело и красиво, и всегда был при делах, там, где делят что-нибудь радостное. А убытки его страшно раздражали. Он не мог забыть про обиду, которую фронтовикам нанесли в оттепель: перестали доплачивать за ордена, а деньги это были серьезные.
    – Я орденами, значит, гордился, а теперь это что ж – просто значки? – вопрошал он.
    Была, была в нем коммерческая жилка, но он в этом боялся даже себе признаться; ну а что, такое было время и такое воспитание. Но вот эту сметку он своему потомству передал, сам того, вроде, не желая – но хромосомы ж не спрашивают, как им быть. Младший сын в 90-е внезапно прыгнул из инженеров в бизнес, торговал металлом, в долю попросились бандиты, слово за слово, ну и пуля в голову, широко пожить не успел, все нажитое вкладывал в пропащее, как оказалось, дело. Старший сын кончил мореходку, думал – «навезу колониальных товаров и буду гулять!» Так оно и получалось, долго, потом «профессия моряка стала не престижной, а даже позорной», но это уже другая история. Это сыновья; а у внука – МВА, он с головой ушел в инвестиционный банк, растет, катается на лыжах, улучшает жилищные условия, все ж таки гены у парня сильные…
    Володька умер в 66 лет, в 1993-м, а про то, что скоро помрет, знал заранее, он был в курсе, отчего высох и как будто стал меньше ростом: рак. По Макеевке всегда ходили разговоры про то, что от терриконов фонит, и все, что вытащено из-под земли, из глубины – то хуже Чернобыля. А дальше, как кому повезет: на одних не действует, у других внутренности гниют, а у третьих стоит так, что аж человеку самому страшно. Дядя, кстати, до самых последних недель дружил с девчонками, которые по старой памяти, помня его профсоюзную борьбу за права трудящихся и широкие банкеты в шахтной столовой, давали старику из уважения.
    Дай Бог всякому такого послесловия – да к тому ж ко вполне продолжительной, полезной для страны и, несмотря на это, веселой жизни".

    Игорь Свинаренко
     
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "...десятилетие было более благополучное. Ей [Надежде Мандельштам] дали квартиру, [Алексей] Сурков добился. Пошли западные гонорары. Но все-таки она боялась. Она мне это говорила, и я тогда думала, что это игра. Но нет. Вбили. Знаете, Глеб, они вбивают страх, и в миллионы наших с вами соотечественников они этот страх вбили. Например, в моих родителей. Мама боялась, потому что она была маленькой — и их выбросили из дома, когда забрали ее отца, моего дедушку. И она мне часто говорила: «Вера, неужели ты их не боишься?» Для меня это было очень странно. Я говорила: «Мама, я их совсем не боюсь». Но это не было моим достоинством. А они боялись. Знаете, как страх вбивают? Кровью! Вот в вашей семье уничтожили из 10 человек 9 — будешь бояться.
    Может быть, Надежда Яковлевна это все и понимала, но, по моему ощущению, она боялась. Мне даже это казалось сначала позой, но нет, она не была вообще позеркой, и у нее был этот страх. Ее прогнали через такое, что она действительно боялась. И вообще она имела основания. Потому что, когда она умерла, я вызвала «скорую помощь», приехала «скорая», причем очень быстро, пришла какая-то женщина в шинели, посмотрела и сказала: «А, бабулька… Недавно умерла, да?» И выписала свидетельство. Это вообще поразительно! Ведь я ей была никто. И они уехали. Я сразу, конечно, всем позвонила, все быстро приехали. Надежда Яковлевна лежала на своих рукописях. Это все быстро увезли, но через час пришли гэбисты, с ними был участковый, и они стали ее буквально выбрасывать из квартиры. Потом они полы там вскрывали, между прочим! Искали. А тогда они не давали нам ее оставить в квартире. Наши сразу привезли гроб, все заказали, масса народу приехала, так они не хотели, они хотели поскорее ее в машину и в морг… Это же под Новый год было, они собирали трупы по улицам, бездомных, и хотели и ее туда запихнуть. Мне сказали: «Вы никто! А она — одинокая старуха, все, ее надо в морг». И они увезли ее в морг, мы смогли настоять только на том, чтобы все-таки в гробу. Они и мертвую ее прокатили по этим рельсам. Так что она боялась не напрасно. Они глумились над ней даже над умершей, глумились! Так что это не просто так — страх. Она была очень мужественным человеком, но они ее и не сломали, а бояться она боялась. Но это не стыдно, не стыдно…"

    Вера Лашкова
     
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Помню, на одной из встреч с читателями-слушателями Булату Окуджаве задали вопрос: "Где же сейчас, в ту пору, когда затевается архитектурное убийство Арбата, те мальчики, что пели на всех углах "Арбатский романс"? Куда они подевались?". Окуджава пожал плечами: "Не знаю... Они, наверное, работают в ГлавАПУ...". Знал ли он сам, насколько прав? Та гражданская импотенция, которой было поражено уже к концу семидесятых годов движение КСП, тот инфантильно-ноющий тон, та абсолютная некритичность в оценке творчества сотоварищей - все это не могло не сказаться самым губительным образом. Круг КСП замкнулся, люди стали работать лишь на "внутреннего слушателя", то есть, по сути, на самих себя, на удовлетворение собственных амбиций. Принцип взаимоприязни бездарностей восторжествовал. Ни поэтический, ни музыкальный уровни песен уже не интересовали массу. Таланты не изгонялись, но и не поощрялись, ибо не замечались. Таланты уходили из движения - и никого это не печалило. Оставались свои.
    И в таком "своем" окружении "середняку" жилось, разумеется, легче. Дилетантизм был возведен в канон. Профессионализм считался предосудительным. О Татьяне и Сергее Никитиных уже говорили не иначе, как с зубовным скрежетом: "Продались эстраде за тридцать сребреников! Деньги куют! В стране жрать нечего, а они поют про ежика резинового!..". Бранили Дольского. Почти перестали петь и Высоцкого.
    Объяснения этому я долго не мог найти. Помогла анкета: опрос на "индекс популярности", проведенный на одном из слетов. Десятка выстроилась так: Окуджава, Городницкий, Ким, Новелла Матвеева, Галич, Визбор, Кукин, Высоцкий, Дольский, Мирзаян. И кто-то заметил: "А ведь они, за малым исключением, расположены не по убыванию, а по росту исполнительского мастерства". То есть, чем лучше ты поешь - тем меньше тебя любят. Дилетант не прощает профессионализма.
    Столь же непримиримо относились мои знакомцы по КСП и к рок-музыке. Автор, дерзнувший внести в музыкальные рамки песни хоть малый рок-штрих, рисковал быть освистанным. Ничего удивительного. Раскованность, незакомплексованность "рокеров" вызывали аллергию у участников движения КСП, где комплекс той или иной неполноценности становился едва ли не декларируемой ценностью. Особую неприязнь вызывала "Машина времени", и это тоже объяснимо. Макаревич взял на себя роль лидера молодежного свободомыслия - ту самую роль, на которую претендовал КСП, - и обставил его по всем статьям. Он не намекал ни на Брежнева, ни на Афганистан, ни на дороговизну, ни на сталинские лагеря. Он пел о себе, пел о нас. Он сделал свое дело - и с чистой душой передал эстафету Борису Гребенщикову, лидеру нового свободомыслия. <...> Теперь, натурально, КСП бранит Гребенщикова.
    В прошлом году, после пятилетнего перерыва, я приехал на слет. Все мои опасения сбылись. У костров сидели изрядно выпившие люди и нестройно пели песни - хорошие чужие и плохие свои, причем свои - чаще. Две из каждых трех услышанных мною песен были ироническими. Иронизировали над всем: над прошлым, над настоящим, над будущим, над застоем, над перестройкой, над сталинизмом, над демократизацией, над высокими ценами на джинсы и низкими ценами на картошку... Не иронизировали только над собой. Это - не принято.
    Ну, и конечно же бранили: Розенбаума (слишком хорошо поет), слушателей (слишком полюбили Розенбаума), бюрократов (не хотят перестраиваться), интеллигентов (больно быстро перестроились), диссидентов (возомнили о себе), органы (обижают диссидентов), кооператоров (цены уж у них!), исполкомовцев (зажимают кооператоров), ввод войск в Афганистан (не наше дело), вывод войск из Афганистана (влезли, так надо было додавить), "Молодую гвардию" (не дает слова оппонентам), "Литературку" (дает слово всем, кому ни попадя)... короче - всех, всех, всех! Густое ворчание висело над поляной.
    Я почувствовал - это товарищество посторонних. Им, собственно говоря, нет ни до чего дела: ни до диссидентов, ни до Афганистана, ни до кооператоров, ни до литературных дискуссий. Они не живут бедами страны - они потребляют эти беды в пищу. И делятся друг с другом съедобными новостями. Они утешают друг друга: хоть ты никому не нужен, но мы выслушаем тебя лишь потому, что ты выслушаешь потом и нас. Мы поворчим, и нам станет легче. Мы поворчим под гитару - и утешимся..."

    Владислав Болотовский, 1988г.
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Про восемьдесят шесть

    Ты ходил в музыкалку со скрипочкой, а Витёк ходил на тренировки в секцию футбола.
    Тебе учитель в ДХШ твердил: Найди себя, не повторяй за другими! Витьку тренер вдалбливал: Двадцать отжиманий! Не выпендривайся! Играй, как все!
    Тебя утешали: Творческий человек идёт путём проб и ошибок. Витька ругали: Опять команда просрала из за тебя! (Двадцать отжиманий.)
    Ты ходил со своим скрипичным футляром через двор уверенно -- убогих не трогают. Витёк провожал девочку в соседний район и на обратном пути огребал от пацанов в телогрейках с надписью "эйси-диси" -- ибо нехуй ходить по нашей улице!
    Получив пинка от лося-старшеклассника на перемене, ты шёл в библиотеку и брал Джека Лондона, чтобы почитать про сильных духом мужчин. Витёк, получив свеженьких на чужом раёне, на следующий день приводил туда свою гопоту и рвал вражеские телогрейки на "эйси" и "диси".
    Потом ты поступил в институт или откосил, а Витёк с утра после проводов заблевал крыльцо военкомата и уехал служить родине. В институте ты дисциплиной не интересовался, а для Витька в армии вопрос дисциплины был жизненно важным без всякой метафоры.
    Что теперь? Ты исповедуешь право на самовыражение, свою внутреннюю свободу и (гипотетически, хаха) свободу других. Витёк уважает командный дух, чувство локтя и дисциплину. Твоему индивидуализму претит госпропаганда, Витёк чувствует острую сопричастность к своему великому народу (кавычки по вкусу) и самоидентифицируется (хоть и не выговорит) с нарастающей мощью патриотизма.
    И не спрашивай: Откуда восемьдесят шесть процентов? Из детства. За мольбертом сидят в одиночестве, а в футбольной команде играют одиннадцать человек. (Это не считая скамейки запасных.)"

    Олег Иванов
     
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Молодой крестьянин, попавший в заключение, видит, что в этом аду только урки живут сравнительно хорошо, с ними считаются, их побаивается всемогущее начальство. Они всегда одеты, сыты, поддерживают друг друга.
    Крестьянин задумывается. Ему начинает казаться, что правда лагерной жизни – у блатарей, что, только подражая им в своем поведении, он встанет на путь реального спасения своей жизни. Есть, оказывается, люди, которые могут жить и на самом дне. И крестьянин начинает подражать блатарям в своем поведении, в своих поступках. Он поддакивает каждому слову блатарей, готов выполнить все их поручения, говорит о них со страхом и благоговением. Он спешит украсить свою речь блатными словечками – без этих блатных словечек не остался ни один человек мужского или женского пола, заключенный или вольный, побывавший на Колыме.
    Слова эти – отрава, яд, влезающий в душу человека, и именно с овладения блатным диалектом и начинается сближение фраера с блатным миром.
    Интеллигент-заключенный подавлен лагерем. Все, что было дорогим, растоптано в прах, цивилизация и культура слетают с человека в самый короткий срок, исчисляемый неделями.
    Аргумент спора – кулак, палка. Средство понуждения – приклад, зуботычина.
    Интеллигент превращается в труса, и собственный мозг подсказывает ему оправдание своих поступков. Он может уговорить сам себя на что угодно, присоединиться к любой из сторон в споре. В блатном мире интеллигент видит «учителей жизни», борцов «за народные права».
    «Плюха», удар, превращает интеллигента в покорного слугу какого-нибудь Сенечки или Костечки.
    Физическое воздействие становится воздействием моральным.
    Интеллигент напуган навечно. Дух его сломлен. Эту напуганность и сломленный дух он приносит и в вольную жизнь".

    Варлам Шаламов
     
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "...СОВЕТСКИЙ ПОЭТ ЕГОР ИСАЕВ.
    У меня с ним связана вот какая замечательная история.
    Семидесятые годы. На работе знакомлюсь с NN, немолодым интеллигентным человеком. Разговариваем. Он говорит, что все прогнило. Кругом ложь. Брежневу навесили орден Победы. Придумали Малую Землю. Хлеб закупают в Америке.
    Я осторожно киваю. Вздыхаю.
    - И все молчат, - горестно говорит он. – Вот вы человек молодой, а тоже молчите. А ведь русская молодежь не молчала! Декабристов помните?
    - Май на дворе, - отшучиваюсь.
    Вроде отстал. Потом говорит:
    - У вас почитать что-нибудь есть? Что-нибудь интересное?
    - Ну, например?
    Он приблизился и вполголоса:
    - Исаич у вас есть?
    Ладно, думаю. Хорошо.
    - Есть. Завтра принесу.
    Прихожу, он навстречу. "Принесли?" "Принес, вот в портфеле". "Лучше давайте я пойду в буфет, и вы мне там отдадите".
    Книжка маленькая, завернута в газету. Вхожу в буфет. До последней секунды надеялся, что пронесет. Что ошибка. Но нет! Сидит мой старший друг, а за соседним столиком – два незнакомых паренька.
    Вхожу, сажусь, кладу книгу на стол.
    Они к нам – цап ее из моих рук. Весело так:
    - Что это тут наши книголюбы читают?
    Я говорю:
    - NN просил Исаича почитать. Вот я принес.
    Разворачивают. На книжке написано: "Егор Исаев. Суд памяти. Поэма"
    - Это не Исаич, а Исаев, - говорит паренек.
    - Исаев, Исаич, - говорю. – Какая разница? От слова Исай. Пойду чаю возьму. Вам взять?
    - Пожалуйста, если нетрудно, - говорит NN. - Вот, возьмите денежку. Спасибо за книжку!
    - Читайте на здоровье.
    Он даже виду не подал. Ни тогда, ни потом. А я, между прочим, не поленился сходить за этой книжкой в магазин "Москва". Рубль десять заплатил.
    А поэт Егор Исаев, как началась перестройка, тут же перестал писать поэмы и начал разводить породистых кур на своей даче. Говорят, добился больших успехов".

    Денис Драгунский
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Был у меня дружочек разлюбезный Ефим Гамбург. Режиссер, с которым и художником Игорем Макаровым мы отваяли 5 кин. От "Ограбления по..." до "Блицбой-Шоу", который был сколочен для США, но пошел почему-то в Израиле. В этом кине я пел заглавный рэп на свой же текст слов. Возможно, из-за этого он и не был показан в США. Все карикатуристы живописали портреты Ефима только в профиль. Точнее говоря, как бы его ни живописали, он все равно получался в профиль. У него на лице был нос. Великий нос!.. Полагаю, с него Гауф написал Карлика-Носа... Выдающийся нос! Ефим этим носом чуял стакан из-за угла. Непревзойденный нос... В общем даже фотография в паспорте сильно смахивала на евойную живописную карикатуру. Впрочем, не об этом.
    В 81 мы с ним делали кинцо "Парадоксы в стиле "рок"". Тогда тока-тока в мультипликацию стал осуществлять пенетрацию компьютер. И Ефим не мог не вляпаться в это дело. Он был великий экспериментатор. Он каким-то образом надыбал компьютер, в котором и собирался совершить это самое вторжение в 1/6 части земного шара (суши). И надыбал он его в Министерстве путей сообщения. Этот железный парень был закуплен у японцев, но бездействовал. Потому что было неизвестно, для чего он был закуплен. Осваивали бюджет. Ефим туда удалялся после рабочего дня с бутылкой водки, коей платил за аренду компьютера компьютерному чуваку. Который днем трэйвал бухгалтером и имел дело с техникой типа арифмометра.
    И там мой разлюбезный друг лепил заставки между новеллами фильма..
    А в конце вся наша группа пошла в это самое Министерство с целью показать искусство местным людям. И там были японцы, коих выписали из Японии. с целью определения, на фиг нужно вообще это железо. Увидев кино, японцы долго кланялись Ефиму. А он кланялся им. Утомившись, главный японец (зубы сильно наружу), долго жал Ефиму руку и сказал, что только великий человек мог снять при помощи этого компьютера кино. Потому что в принципе он был создан для расчета оптимального движения поездов по маршруту "Токио - Осака". Вот.
    Терпеть не могу сакэ..."

    Михаил Липскеров
     
  8. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Помню, лет пять тому назад мне пришлось с писателями Буниным и Федоровым приехать на один день на Иматру. Назад мы возвращались поздно ночью. Около одиннадцати часов поезд остановился на станции Антреа, и мы вышли закусить.
    Длинный стол был уставлен горячими кушаньями и холодными закусками. Тут была свежая лососина, жареная форель, холодный ростбиф, какая-то дичь, маленькие, очень вкусные биточки и тому подобное. Все это было необычайно чисто, аппетитно и нарядно. И тут же по краям стола возвышались горками маленькие тарелки, лежали грудами ножи и вилки и стояли корзиночки с хлебом.
    Каждый подходил, выбирал, что ему нравилось, закусывал, сколько ему хотелось, затем подходил к буфету и по собственной доброй воле платил за ужин ровно одну марку (тридцать семь копеек). Никакого надзора, никакого недоверия. Наши русские сердца, так глубоко привыкшие к паспорту, участку, принудительному попечению старшего дворника, ко всеобщему мошенничеству и подозрительности, были совершенно подавлены этой широкой взаимной верой.
    Но когда мы возвратились в вагон, то нас ждала прелестная картина в истинно русском жанре. Дело в том, что с нами ехали два подрядчика по каменным работам.
    Всем известен этот тип кулака из Мещовского уезда Калужской губернии: широкая, лоснящаяся, скуластая красная морда, рыжие волосы, вьющиеся из-под картуза, реденькая бороденка, плутоватый взгляд, набожность на пятиалтынный, горячий патриотизм и презрение ко всему нерусскому - словом, хорошо знакомое истинно русское лицо. Надо было послушать, как они издевались над бедными финнами.
    - Вот дурачье так дурачье. Ведь этакие болваны, черт их знает! Да ведь я, ежели подсчитать, на три рубля на семь гривен съел у них, у подлецов... Эх, сволочь! Мало их бьют, сукиных сынов! Одно слово - чухонцы.
    А другой подхватил, давясь от смеха:
    - А я... нарочно стакан кокнул, а потом взял в рыбину и плюнул. - Так их и надо, сволочей! Распустили анафем! Их надо во как держать".

    Александр Куприн, "Немножко Финляндии"
     
  9. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Вот Сергей. Он похож на Андрея Тарковского, только старше. Он весёлый и очень душевный. Один из его голубых глаз покрыт поволокой, другой почти не видит — родная сестра натравила на него парней, которые проломили ему голову. Она уничтожила все документы брата и продала материнскую квартиру. «Я из больницы вышел зимой, вижу плохо, куда идти, не знаю. Тут меня в оборот центр протестантов взял, и оказался я в бараке под Выборгом. По утрам нас гоняли на стройку библиотеки Алвара Аалто, а вечером все надо мной издевались, что я слепой. Наркоманов там было много, они вычитали, что в моих глазных каплях есть какой-то интересный ингредиент, стали его выпаривать. Ну, я и сбежал».
    <...>
    Катерину выставили из дома двоюродные братья, с которыми у неё связано много прекрасных воспоминаний о лете, землянике и парном молоке. Бабушка, с которой Катерина жила с детства, оставила два завещания: на квартиру — Катерине, на загородный дом и землю — братьям. В завещании на имя братьев прокралось слово «всё», то есть не просто «домовладение», а «всё домовладение». И братьям удалось доказать, что «всё домовладение» относится ко всей недвижимости, в том числе и к квартире. Катерину просто вытолкали за дверь.
    Ярик из Костромы и Женя с Дальнего Востока — огромные красивые парни — познакомились на стройке под Петербургом, жили там же, в строительном вагончике. Однажды после работы пошли отдыхать и очнулись на соседних койках в больнице. Когда вернулись на стройку, оказалось, что дом сдан, бригада исчезла, вещей, документов и зарплаты нет. Месяц спали под кустом, а неделю назад пришли в «Ночлежку».
    <...>
    В Лигове ко мне бросается женщина со сдвинутой набок челюстью и красивыми, очень живыми глазами. Это Оля. У неё есть дом — две комнаты в коммуналке: в одной живут её взрослые дочери, во второй — она и её возлюбленный, которого она много лет назад нашла в буквальном смысле на помойке. «Он хорошенький такой у меня был! Я его сразу полюбила! А он меня!» Худо-бедно как-то справлялись все эти годы, работали, хотя прописать к себе Оля своего названного супруга не смогла — слишком маленький метраж. А в марте он серьёзно заболел. Каждого анализа добивались, чуть не штурмуя кабинеты: «Прихожу, а врач молоденький вдруг как заорёт: «Выйдите из кабинета, у меня очередь!» А там ни одного человека, и он это видит. Охранник, чтобы пропустить меня к главврачу, требовал двести рублей. Главврач сказал «Принеси сто тысяч, мы твоего бомжа положим»». На днях выяснилось, что у мужчины терминальная стадия рака. Оля очень боится его потерять и теперь хватается за меня, захлёбываясь в слезах: «Помогите! Он на стенку от боли лезет! Я не хочу без него жить!»
    <...>
    Следующим утром мы идем в Боткинскую больницу — здесь есть специальный здравпункт для бездомных. Картина, что называется, маслом — тут собираются как раз те бездомные, что больше подходят под определение «бомж»: проломленные черепа, гниющие конечности, черные от грибка ногти, выбитые зубы, выдавленные глаза и тяжелый смрад из дешёвого спирта, грязи и нечистот. Таких пациентов тут половина, но другой половины — бездомных, похожих на среднестатистических россиян, — за этими живыми персонажами Брейгеля и не замечаешь.
    Одна санитарка смотрит на людей с отвращением, другая — с терпимостью и смирением. Она ходит между ними, кого-то чем-то мажет, кому-то даёт таблетку. В самом углу сидит щуплый юноша с окровавленным лицом. Владимир Леонидович бодро направляется к нему. «Вот вам одна история, — говорит он, указывая на юношу рукой. — Знакомьтесь, это Владик, солдат-дезертир». От ужаса глаза у Владика из серых становятся черными, он вскакивает и пытается сбежать, но Владимир Леонидович ловко хватает его за шкирку и тихо шепчет на ухо: «Не бойся, дурак, никто не слышал, не выдадим, мы для дела стараемся». Владик не сразу, но обмякает, выходит с нами на улицу, просит не называть его по имени, не описывать внешность, не упоминать реальных мест действия.
    Говорить Владику сложно, слова подбирает с трудом: «Четыре года назад меня по пьянке изнасиловал старшина, велел молчать, а потом насиловал еще и заставлял облизывать ему сапоги. Я не выдержал, сбежал. Потерялся в лесу, видел волков, медведей, однажды нашел обгрызенный труп охотника, забрал себе ружье — сразу полегче стало с пропитанием. Вышел к железной дороге, через всю страну доехал до Петербурга. Всегда мечтал его увидеть просто. Пока здесь, и что делать — не знаю, меня ведь посадят за измену Родине, наверное. Позвонил матери через два года, она в обморок упала на том конце. Сестра трубку берет, я ей говорю: “Люба, это я, я живой», а она плачет и отвечает: «Я сейчас милицию вызову, мы Владьку в закрытом гробу еще два года назад похоронили! Он на учениях погиб! Ты кто?!» А я слышу, что она меня по голосу узнала. Но больше всего я переживаю, что я теперь гомосек».
    Дима слушает его, раскрыв рот. Я, впрочем, тоже. Владик надолго замолкает. Владимир Леонидович достает из кармана пятый айфон и смотрит, который час. Перехватив мой изумленный взгляд, говорит: «А, это… Пойдем, покажу. Я его честно обменял на часы, а часы нашёл».
    <...>
    На следующий день мы с Владимиром Леонидовичем и Димой гуляем по окраинным районам. Владимир Леонидович рассказывает мне про то, сколько бездомных попадают в рабство к цыганам, дагестанцам, фермерам и организациям, прикрывающимся словосочетанием «реабилитационный центр». Об этом я уже знаю — в ночном автобусе у Игоря я видела десятки визиток с православными крестами и красивыми видами города, на каждой написано что-нибудь вроде «Твой путь к свободе!», «Стань полноценным гражданином своей страны!», «Работа, жилье, будущее!», «Начало твоих побед!». Названия организаций почти не отличаются от слоганов — «Линия жизни», «Перспектива», «Территория будущего» — их десятки. Машины дежурят прямо у стоянок ночного автобуса. Когда я ездила с Игорем, то подходила к ним поговорить. Пацанчик в красном спортивном костюме, чуть опустив тонированное стекло, сообщил мне, что он божий пастырь и по-христиански хочет помочь людям.
    «Арифметика простая, — объяснил мне потом Игорь. — Они собирают сотни людей, размещают их как свиней в сараях или бараках и каждый день вывозят на стройку, разгрузки или другие работы. Кормят обещаниями о паспорте и деньгах и ничего не делают, а только собирают деньги с заказчиков. Работа каждого человека — это в среднем тысяча рублей в сутки. Посчитай сама, сколько выходит на круг, если в бараке живет человек пятьсот. Нехилый бизнес, да?»
    Водитель из машины фермерского хозяйства был поразговорчивее божьего пастыря: он стоит в Лигове практически ежедневно, наблюдает за людьми, тех, кто кажется ему покрепче, понадежнее и менее пьющим, приглашает работать в совхоз: «А что, у нас там хорошо. Свежий воздух, здоровая еда, крыша над головой — что им ещё нужно? Денег на руки, конечно, не даём — зачем они им, только квасить начнут. Они все конченые всё равно, так пускай послужат людям».
    К машине дагестанцев я подходить побоялась. «И правильно, — говорит Владимир Леонидович. — Я тебе скажу, что бывает с теми, кто подойти не побоялся — раз, и они уже в горах пасут овец или, если женщина, обслуживают дальнобоев на трассе Ростов — Баку». В этот момент до меня, наконец, доходит, что в сущности и Владимир Леонидович может сделать со мной что-нибудь дурное, а концов будет не найти. Каждый раз он звонит мне с нового номера, кто он такой, и Владимир Леонидович ли — я не знаю, Дима этот блаженный, а может, просто опасный сумасшедший, и сейчас мы бродим неизвестно где втроем, и я не вижу ни одного знакомого ориентира. Становится страшно.
    Тем временем мы выбираемся к какой-то развязке. «Вот чей-то дом», — сообщает Владимир Леонидович и залезает на выступ. Лезу за ним — там, в грязном тряпье и горах мусора, кто-то копошится и нездорово кашляет. К счастью, Владимир Леонидович говорит, что нам пора расходиться. Они с Димой прощаются со мной и уходят в сторону далёких новостроек. Я остаюсь на развязке одна и долго ищу хоть какой-нибудь адрес, чтобы заказать такси.
    В один из следующих дней я иду к бане, указанной среди многих других в справочнике для бездомных. Сегодня льготный день, можно мыться всего за двадцать рублей. Милая женщина говорит мне по телефону, что, конечно, понимает, что в городе много обездоленных и, если в баню приходит человек в нормальном состоянии, то его пускают не только помыться, но и постираться. Вечером после льготного дня баню дезинфицируют от пола до потолка. Я сажусь на лавочку у входа и наблюдаю за людьми. Из двери выходит милая старушечка, которую я видела на стоянке ночного автобуса на Васильевском острове. Чистая, румяная и свежепокрашенная хной. Разговорить её нетрудно — кажется, она рада любому вниманию. Я провожаю её домой — на кладбище, где она заняла красивый склеп XIX века.
    История старушки — самая душераздирающая из всех, что я слышала в последнее время. Зовут Галина, работала бухгалтером в Екатеринбурге, жили с мужем и сыновьями в трехкомнатной квартире. Муж, чемпион по рыбной ловле, умер от инфаркта накануне нового 2007 года, прямо над лункой — «там все сидят, рыбу ждут, так что никто из рыбаков не понял, что он умер, пока на следующий день не пришли и не увидели, что он так и не вставал с места». Младший сын — любимый — через полтора года, летом, пропал. Сказал, что едет к друзьям на пару дней, и не вернулся. Галина искала его несколько месяцев, лежала в больнице с нервным срывом, отправляла заявку в передачу «Жди меня», ходила к экстрасенсам — ничего. А потом вспомнила, что сын всё бредил Петербургом, а она его не пускала. Бросила всё, приехала сюда, обошла все милицейские участки и морги и нашла его по фотографии разлагающегося обезображенного тела «неизвестного мужчины примерно двадцати лет» с каким-то диким личным номером, что присваивают всем неопознанным трупам. У сына был характерный шрам, «как у Гарри Поттера» — так и узнала. На карточке патологоанатома было написано, что он умер от сильного отравления и уже мертвым был сбит неустановленной машиной. Галина поехала искать могилу с таким номером. Кладбище в Колпине рябит от одинаковых холмиков с номерами, неизвестных людей здесь хоронят ежедневно — и бомжей, и тех, чью личность просто не удалось установить. На другой день она увидела, как какие-то родители буквально руками выцарапывают мерзлую землю, чтобы докопаться до гроба. Эти же люди вызвали упавшей в обморок Галине «Скорую помощь». Полежала в больнице и там поняла, что перезахоронить сына сил нет. Позвонила старшему в Екатеринбург, он сказал: «О, мама, вспомнила обо мне, наконец! Кстати, я выписал тебя из квартиры» — и положил трубку. Галина осталась в Петербурге, потеряла паспорт и пришла жить на кладбище — это её летняя резиденция. Зимой она живет на лестничной клетке последнего этажа соседнего дома. Люди жалеют её и не гонят. В склепе по-своему уютно: в баночке стоят цветы, прямо на могильной плите расстелена относительно свежая скатерть, на ней — старые журналы «Семь дней» и «Космополитен». В углу аккуратно свернут матрас. Галина предлагает выпить «за упокой души всех, кто усоп», я максимально деликатно отказываюсь. «Сколько мне лет, скажи?» — спрашивает Галина на прощанье. Хочу сделать комплимент и говорю «шестьдесят», хотя думаю, что под семьдесят. Галина расстраивается и вздыхает: «Пятьдесят шесть».
    Сутки спустя звонит Владимир Леонидович и по-свойски говорит: «Пойдешь с нами воровать на разборку?» Почему-то я опять его не боюсь и иду. Это не очень интересно: несколько мужиков пытаются резать кусачками железную сетку, у них ничего не получается — я стою в стороне рядом с Димой и думаю о том, что, судя по всему, это специальные показательные выступления для меня — уж больно всё неумело у них выходит. Мимо проезжает полицейская машина, резко тормозит — из неё с криками «Ну вы что, суки, охренели?!» выбегают двое полицейских. Старший и по званию, и по возрасту вдруг смягчается и говорит: «Володя, мужики, ну вы чего?» «Вот, девушку развлекаем, командир, но ничего не было — видишь, просто секатором цветы рубим». Они о чём-то разговаривают с минуту, Владимир Леонидович что-то суёт в ладонь старшего по званию, а может, просто жмет ему руку, и полицейские идут к своей машине. Подхожу к старшему и спрашиваю: «Скажите, а это настоящие бомжи?» «Ну не игрушечные, конечно», — отвечает он. «То есть вы их знаете?» «Этих — нет, а Володю знаю» «А часто задерживаете их?» «Я — нет, и сейчас им крупно повезло — состава преступления нет, хотя я понимаю, что они хотели сделать. Жалко их. У меня отец так пропал много лет назад, я поэтому в полицию и пошел — думал, найду. Не нашел, но надеюсь, что он живой. Хотя что это за жизнь». Внезапно он отсылает своего напарника подальше и говорит: «Бьют их много. И наши бьют, срывают злобу. Собаку стукнешь, она огрызаться начнет, укусить может, а этих — хоть забей до смерти, никому дела нет. Не по-людски у нас всё в стране».
    Машина уезжает, а Владимир Леонидович гордо подходит ко мне и говорит: «А я знал, что его смена, поэтому и тебя взял, даже надеялся, что попадемся — хотел тебе нормального мента показать. Запомни его — он, может, один такой на миллион».
    На следующий день звонит какой-то Фёдор, через несколько часов — Зинаида, потом Рома, Жанна и кто-то ещё. Так продолжается несколько дней. Все хотят рассказать свою историю, зовут в гости на помойку, на тайный аборт, приглашают на рыбалку и собирать клубнику. Кто-то из них рыдает и кричит в трубку: «Ты пойми, мы же тоже люди! Это не все понимают! А ты пойми!» Я стою и молчу. Слушать весь этот ужас у меня больше нет сил".

    Мария Тарнавская

    Источник.
     
  10. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Она наливает мне в чашку душистый-предушистый чай и рассказывает:
    - ...ну вот, а когда немцы подошли уже близко к Минску, прибежала наша соседка и закричала: "Нужно уходить, Берта Ароновна! Немцы вот-вот уже войдут в город!" Мама моя, как раз кормившая грудью младшего пятимесячного Лёву, сказала соседке: "Куда же я побегу с четырьмя детьми-то? Да и мужа мне нужно из командировки дождаться. Он приедет, а нас нет. Где же он потом будет искать нас?"
    Но решили всё-таки уходить. Соседкин аргумент победил: "Ты хочешь, чтобы он вернулся из командировки и застал тебя с детьми в виде трупов? А после войны он вас всё равно найдёт."
    Мама взяла маленького Лёвочку на руки, а мы все побежали за ней гуськом по пыльной дороге. Очень много людей там было: все бежали от немцев. Немецкие самолёты периодически бомбили нас, помню, как кто-то кричал и просил женщин снять с головы белые платки: платки эти для самолётов были всё равно, что мишени.
    А потом дорога вдруг раздвоилась. И никто не знал, куда бежать: направо или налево. Мама решила бежать направо и этим спасла нам всем жизнь: потом мы узнали, что все, кто побежал налево, попали прямо в лапы немцев и были убиты.
    И вот бежим мы по этой дороге дальше. Лёвочка вцепился маме в большую пуговицу на пальто: мама надела пальто с огромной каракулевой пуговицей на животе, несмотря на то, что стояла несусветная жара - 27 июня 1941г. Она говорила, что Лёве будет за что держаться. И вот держится Лёвка за эту мамину пуговицу, а мы, старший двенадцатилетний брат Лёня, двухлетняя Кларочка и я, все бежим следом, хватаясь за мамино пальто.
    Очень скоро у меня, тогда пятилетней девочки, устали ноги, я остановилась и заплакала. И мама заплакала, присела, обняла меня и зашептала мне в ухо пересохшими губами: "Нельзя нам, Славочка, останавливаться, никак нельзя. Надо идти-бежать через "не могу". А я реву и ни в какую не двигаюсь с места даже.
    И вдруг мы видим, едет грузовик. В кабине рядом с водителем сидит какая-то важная дама в модной шляпке и с ярко-красной помадой. А в кузове грузовика- мебель, красивая такая, дорогущая мебель. Много мебели, целая гора: вот-вот за борта машины вывалится. Дама брезгливо показала в окно моей маме: "Давай, мол, убирайся с дороги, не видишь что ли, у меня мебель!"
    Мама было покорно начала отходить на обочину и нас отводить, чтобы не мешать, значит, даме мебель спасать, а грузовик вдруг возьми да остановись.
    Водитель выскочил из кабины и давай эту мебель прямо на дорогу выбрасывать и кричит моей маме: "Жиночка, погоди, я тебя сейчас с детками твоими в кузов посажу!" А дамочка из кабины как заорёт: "Ты что делаешь, негодяй?! Да я мужу скажу, он тебя под трибунал отдаст, он тебя расстреляет за нарушение приказа!"
    А водитель к ней подбежал, схватил её за воротник и говорит ей: "Заткнись ты, сволочь, ты же не понимаешь, что если я их тут на этой дороге оставлю, они мне до конца моих дней сниться будут! Вот довезу их до безопасного места, а потом можешь стрелять меня и вешать, тварь ты поганая!" Дамочка тут же заткнулась, а водитель нас всех с мамой забросил в кузов, а потом ещё несколько женщин с детьми, и мы поехали.
    Доехали благополучно, он нас высадил и уехал с дамочкой той. Потом была эвакуация. А потом папа нас нашёл в эвакуации. А потом война закончилась, а мама всё горевала, что она даже имени того водителя не спросила, чтобы найти его после войны и поблагодарить. Я вот что думаю, Оксаночка, водителя того в живых-то уж нет, как и мамы моей, но вдруг он рассказывал историю эту своим детям или внукам? Вот если вы напишите про него на этом своём интернете, вдруг его дети или внуки это прочтут? Мне так важно, чтобы они знали, что мы до сих пор помним о нём и никогда не перестанем благодарить его в своём сердце... Напишите, Оксаночка, не сочтите за труд. Интернет, он ведь такой всемогущий, а вдруг..."
    А и правда, написала вот и публикую тут не придуманную историю эту. Вдруг по какой-то космической почте или другими какими неисповедимыми путями господними, водитель тот или его близкие получат весточку-благодарность от покойных ныне Берты Ароновны и Абрама Нахимовича и четверых их ныне здравствующих детей. Точнее даже пятерых: младшенький Марк уже после войны родился, после того как муж Берты Ароновны, вернувшись с фронта, нашёл её с детьми в эвакуации здоровыми и невредимыми.
    Спасибо тебе, добрый человек-человечище. "Соль земли нашей" про таких людей говорят. Соль земли".

    Оксана Лексел
     
  11. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Рассказал тут один опытный фельдшер из провинции. "Скорую" вызвали к ребенку с отеком лёгкого. А в "Скорой" вообще ничего нет - ни лекарств, ни врача. Только очень пьяный фельдшер. Отёк лёгкого снимается спиртовой ингаляцией, но спирта тоже не было. И фельдшер, пока довозил ребенка до больницы, дышал ему рот в рот. И тем его спас. Потом начальство долго думало, что делать с фельдшером - похвалить или наказать. Так ничего и не придумало, рукой махнуло".

    Ольга Романова
     
  12. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Тогда только вышли сонеты Шекспира в переводе Маршака, и эта книга стала событием. Все стали наизусть читать сонеты так называемого Шекспира, а на самом деле Маршака. И все могли по очереди, не останавливаясь, не договариваясь заранее, читать сонеты: книгу не только знали, ее выучили. Это образ, который очень важен: вы глотаете книгу, и сначала горько, а потом сладко становится внутри. То время, о котором я говорю, его живая ткань была уникально целительной и важной для того места, где мы с вами живем, и для того языка, на котором мы с вами пока еще говорим. То есть для той формы, которая могла бы стать Россией и не стала. Я не хочу, чтоб меня превратно поняли, что ее носителем была богема. Ни в коем случае. Но, во всяком случае, то, что делалось тогда в культуре поколениями и современниками, — в культуре театральных подмостков, киношкол, в мастерских художников, в кулуарах Курчатовского института, где мы делали выставки второго авангарда, где я читала первые лекции о Китае, — это было нужно, это могло бы стать Россией".

    "Когда люди начали уезжать, было ощущение конца прекрасной эпохи. В жизни, о которой я говорю, формирующим началом было общение. Это была не только дружба, но акт познания. И вот что-то главное в жизни кончилось, его больше не будет. Москва пустела. В ней не было Неизвестного, Пятигорского, Синявского. Помню, я у Мераба [Мамардашвили] спросила: «А почему не уезжаете вы?» Он сказал: «Саше уезжать надо, а мне надо оставаться здесь, мне не надо».
    Пятигорскому надо было уезжать, потому что он был пишущим человеком. Он написал «Жизнь Будды» в серии ЖЗЛ, но некому было ее печатать, и это сыграло свою роль в его отъезде. У него не было большой лекционной аудитории, он был исследователь, на Западе уже широко известный.
    Его провожало очень небольшое количество людей. И лично я его не провожала. Но я знаю об одном эпизоде и от Мераба, и от Саши. Пограничники стали над ним глумиться, демонстративно распаковывать его чемодан. Что у Саши было, кроме одного костюма, еще одной пары брюк и каких-то нефирменных трусов? Таможенник это все со смаком ворошил в его убогом скарбе. Саша стоял, молчал. И когда все это закончилось, Саша этому пограничнику-таможеннику сказал: «Благодарю вас, молодой человек. Вы значительно облегчили мне прощание с родиной»".

    Паола Волкова
     
    Ондатр нравится это.
  13. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "В Севастополе под открытым небом пели песню "Верните Сталина" (исполнитель - Сергей Курочкин). На протяжении всего времени исполнения слушатели не прекращали аплодировать. Стоит отметить, что аудиторию составили, в основном, пожилые люди.

    Вот сейчас выскажу, освобожу свою душу от тягостных и мучительных воспоминаний (хотя бы частично).

    Я хочу обратиться не к тому, кто пел, а к тем пожилым, кто так радостно аплодировал.
    Вам где-то уже под 70, а некоторым - и за 70 лет. Я того же возраста.
    У кого-то из вас в сталинское время были репрессированы отец, может быть дед, старший брат. За ними приходили ночью, вы прощались, и , возможно, навсегда. Многие даже не знают, где лежат их родные. А я вам расскажу, что было с ними потом.
    В 1952-ом году мы приехали на Дальний Север, в Заполярье. Моего отца (гидрометеоролога) направили начальником метеостанции в поселок Сивая маска (6 часов езды от Воркуты). Метеостанция находилась в отдалении, даже до поселка было 2,5 км. А вокруг - лагерные зоны. Вот одна из таких зон (мужская) была расположена от метеостанции близко, метров 200 примерно. Вокруг - забор.
    Вот сюда, за этот забор и привозили ваших родных людей. Здесь они жили и умирали. Работа - по 10-12 часов в день, и все на морозе, все на пурге.
    Нашу метеостанцию часто заносило снегом (одноэтажное здание, типа барака), и нам было не выйти. Отец звонил начальнику лагеря (Должикову), и тот давал людей на очистку дома.
    Уголовники под любым предлогом отказывались, и чистили дом, в основном, политические (58 статья и другие).
    Мы часто с ними разговаривали. Они охотно рассказывали нам о своих семьях, детях с таким человеческим теплом и надеждой, показывали фотографии. Это ВАШИ фотографии они нам показывали. Даже находясь на краю Земли, они любили ВАС, эти несчастные жертвы сталинского режима. Вечно голодные, (я помню, как они набрасывались на борщ, который им варила мама), плохо одетые, они, тем не менее, не теряли человеческого облика, делали нам, детям, из дерева игрушки (купить было негде), а мы им за это передавали баночки с вареньем, грибами (воровали у мамы). Это была их жизнь.

    А сейчас я расскажу как они умирали. Смертность была большая (это помимо Кашкетинских расстрелов), по одному не хоронили.. Зимой, бывало, и по 20-25 человек собирали (лежали на морозе под навесом). День похорон был событием. Кладбище для зеков было рядом, но лопаты не брали мерзлоту и применяли взрывчатку. Мы дети, подбегали к забору и в щели все смотрели. В силу возраста (6-7 лет) мы многого не понимали, но на всю жизнь в памяти остался этот сатанинский ритуал. Перед вывозом из зоны каждому мертвому вбивался в висок огромный гвоздь. Даже было слышно в морозном воздухе, как трещит кость. Бил заключенный -молотобоец. Забивали гвоздь для того, чтобы под видом мертвого не сбежал живой. НАВЕРНЯКА делали. У меня до сих пор в ушах стук этого молотка.
    Потом их везли на санях до ямы, мы бежали следом. Нас отгоняли охранники, но с детьми ведь ничего не сделаешь. Мы провожали их в последний путь,ваших отцов, старших братьев, запоминали сколько легло в могилу. Крестов не ставили - только палочку. И все...
    На обратном пути охранники сажали нас на пустые сани и довозили домой, на метеостанцию.
    Вспоминая это, я часто плачу. Для детской психики это было очень тяжело.
    Как случилось, что сегодня вы, дети этих людей, горячо аплодируете под вопли "Верните Сталина!"?! Вы потеряли рассудок, совесть или у вас их никогда не было?! Вы - предатели памяти своих отцов. Кто вы - уроды или нелюди?! Вы достойны только презрения!
    Я презираю вас.

    Громова Лариса Семеновна"
     
  14. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Вчера с друзьями ходили в баню. Чаще всего ходим в Ямские. Говорят, в них ходили и Мусоргский, и Достоевский, и Ленин. В общем, очень старые и культурные бани. И вот, напарившись, сидим разговариваем в курилке. Я возмущаюсь просмотром одного фильма, а Боря обращает мое внимание на некоторые его достоинства. Банщик, сидящий рядом, спрашивает.
    - А о каком фильме вы говорите?
    - Молодость.
    - Это новый с Майклом Кейном который?
    Я немало удивляюсь осведомленности банщика.
    - Да, именно.
    - Там еще второй кто-то...
    - Харви Кейтл.
    - Ну да, точно. А кто режиссер?
    - Соррентино.
    - Этот тот, который "Великая красота"?
    - Ну, да. Предыдущий как раз.
    - Хороший, но очень затянутый, еле сдюжил.

    Вспоминаю как в молодости так сильно напился возле клуба Грибоедов, что упал лицом на только что разбитую бутылку водки. Упал, еле не выбил глаз, порезал лицо и даже не заметил - пошел обратно в клуб. Охранник меня увидел и давай орать, что я все кровью пачкаю. Вызвали скорую, увезли меня в травму на Вознесенского. И вот сижу я там, за окном белые ночи, а швы мне накладывает пожилой грузинский врач. Я все еще пьян, весел и все выспрашиваю у него - какая Ваша любимая книга? Наконец, он мне отвечает - "Сто лет одиночества". Нитку отрезал и говорит "Пойдемте крепкого черного чая пить". И мы с ним еще до самого утра обсуждали литературу. Все-таки Петербург удивительный город".

    Михаил Сафронов
     
  15. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "ГЕННАДИЯ НЕ БРОШУ!

    Вызов к бабушке. Упала на спину, встать не может.
    Приехали быстро, дверь не была заперта, на зов бабушки прошли в ее комнату. Горбатая бабушка, лежит на полу, плачет, говорит, встать не может, спину режет.
    Пока принесли носилки, выяснили, что у бабушки нет ни детей, ни мужа, сказала лишь, что живёт «с Геннадием». Подумали, сожитель это, спросили его номер телефона, на что она сказала: «Нет у него телефона!»
    Мы кое-как поставили носилки между бабушкой и шкафами, коробками, которые плотно были забиты книгами, сувенирами, медалями. За это время бабушка успела рассказать, что она это пару десятков лет назад из Канады и Польши привезла, а медали за конькобежку.
    Наконец подняли ее на носилках, уже собирались уносить, как она закричала:
    — Стойте! Геннадия не брошу!
    Мы подумали на миг, что у бабушки крыша едет, а она пальцем указала на подоконник. И тут-то мы заметили огромного кота! Он сидел между горшками с цветами, по его мордашке нельзя было сказать, что он дружелюбен.
    Под слезы бабушки вынесли ее из дома, положили в машину скорой, собирались уже уезжать, но бабушка продолжала кричать: «У меня никого, кроме него, нет! А если я умру, что с ним будет?!», аж сердце сжимало от ее слез. Все-таки вернулись за котом... Несмотря на злой взгляд, кошак позволил себя поднять и забрать.
    Бабушку обследовали, положили в больницу. Как сказал врач, у нее смещение дисков, если не углубляться в подробности, можно лишь сказать: старость не радость. Лечение назначено, но особые результаты не гарантированы в таком возрасте.
    Фельдшеры дождались ночной смены, чтобы отнести в палату к бабушке ее кота. Хоть это и запрещено, жаль ее было до жути. А какой счастливой она была, когда котик лег у нее в ногах! Долго нас благодарила, чуть ли не плача от счастья.
    Врач, конечно, рассердился, узнав об этом, объяснил нам, что, если с ним начнутся проблемы, ездить на вызовы он будет вместо нас, но вместо того, чтобы выгонять кота, он лишь сказал медсестрам не оставлять дверь открытой и подкармливать Геннадия".

    Ирина Лисова
     
  16. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "1976 год. Псковщина. Мне 7 лет, впереди школа. Стою на перекрестке между двумя деревнями, в степи, в большой очереди. Хлеба в открытой продаже нет. В магазине у тети Лили есть портвейн, вермут, конфетки, подсолнечное масло, клей, школьные тетрадки и футбольные мячи. А хлеба нет. Хлеб привозит два раза в неделю тетя Фрося. У нее сытая коричневая лошадка и телега с навесом, а под навесом лежат буханки уже не горячего хлеба. Некоторые даже черствые. Идти надо за полтора километра от деревни. Но нам-то что. Из деревни Гребло идут за семь километров, потому что в Гребло ничего не ходит (там болотце и лава). В общем, нужно идти стоять. Тетя Фрося приезжает около трех. Брать хлеб нужно быстро, через пятнадцать минут она едет дальше в Бронницы, а до Бронниц от нас четыре километра. И хотя тетя Фрося едет на телеге очень медленно, но ни за что не остановится до ближайшего официально отведенного пункта продажи. Так и будешь бежать все километры за ее телегой. Поэтому нужно становиться в длинную очередь и держать мелочь наготове. Купить можно только четыре буханки в одни руки, у кого корова, и две, у кого только овцы и куры. Все это кладется в большой холщовый мешок и тащится за плечами. Люди стоят молча, заранее раскрывая мешки и пересчитывая мелочь, чтобы не уходило время на сдачу. Все смотрят на холм, из-за которого показывается заветная телега. И только старая какая-то бабушка, у которой давно скрючило спину и которая теперь может смотреть только в землю, тихо говорит: "А раньше хлеб сами пекли. И ничего, по десять детей было". Люди смотрят на нее... - и вдруг тоже начинают смотреть в землю. Как будто и у них что-то скрючило".

    Владимир Емельянов
     
  17. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "В моем ощущении двери прихлопнулись в 1972-м. Не после Праги, а после процесса Даниэля — Синявского. И тогда возникло ощущение, что у нас есть одна функция: свечка должна гореть. Мы не знаем, когда придут те, кто будет жить иначе, но нужно это дело стараться воспроизводить, сохранять и двигать вперед.
    Это была стоическая позиция, я бы сказал. Без надежды на успех, но надо жить, надо делать свое дело и надо стараться, чтобы факел не погас. Выспренно звучит, прошу прощения, но примерно так переживалось.
    Время конца 1970-х — начала 1980-х воспринималось одним-единственным образом: потолок начинает придавливать голову, когда подбородок касается груди, и процесс этот может быть бесконечным. Удержать спину и хребет любым способом оказалось принципиально важным.
    Это было психологически тяжелое время. Именно потому, что поверить в то, что оно может измениться, не было никакой возможности и никаких рациональных оснований. Но надо было продолжать свое дело. И, в общем, продолжали. Я писал книги. Эти книги издавали. Цензура играла с нами в игры. Там были тоже неплохие люди, которые, вообще-то, подыгрывали. Если ты подсунешь грамотно белую уточку и ее можно будет вычеркнуть, то все остальное пройдет. Это была сложная и тонкая игра. Меня брали на военные сборы. И какой-нибудь полковник ГРУ, уводя под локоток в кусты, мог произнести такую фразу: «Что вы там себе думаете, нам безразлично. Но вы русский офицер»".

    "Насколько я понимаю, у Мамардашвили была та же позиция: главное — сберечь, донести, делать свое дело, просачиваться в поры. И все, что ее подсекало под корень за счет неадекватной реакции властей предержащих, воспринималось как досадное препятствие. Исторически мы оказались неправы. По жизни это была понятная позиция. А для меня тогда совершенно осознанная. Это не мешало помогать людям, попадавшим в беду, по мере сил. Но согласия по этому поводу не было. Я верил — насколько я понимаю, и Мераб в это верил, — что важнее разъедание системы изнутри за счет обогащения словаря, утончения понятий, выведения разговора в высшие философские горизонты. Теория малых дел, если угодно. Она казалась наиболее продуктивной".

    "Это было по-своему очень плодотворное время чистого мышления.
    При полном отсутствии даже мысли о возможности практической реализации при нашей жизни это было очень напряженное осмысление. Жадное поглощение мирового опыта, который кусочками уже можно было брать, читать, переводить, осмыслять и обсуждать. Это больше не повторится. Это был единственный период, когда достаточно большое число молодых людей могли ускоренным образом мужать в интеллектуальном отношении. Поэтому они сделали безумно много, каждый по-своему".

    Вячеслав Глазычев, "О времени без надежды"
     
  18. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Во времена моего детства ближайшим мегаполисом был город Бельцы.
    "Рая уехала в Бельцы", - произносили со значением. "В Бельцы! Что вы говорите!" На лицах отражалось величие происходящего. Многие прощались с Раей навсегда: автобус до Бельц шел битый час, и люди в нем тряслись, многим становилось дурно. Из Бельц привозили часы, авторучки, блокноты, батарейки; мой дед иногда наведывался в Бельцы за свечами для Хануки и мацой на Песах. Он возвращался, как Одиссей, умудренный опытом, неузнаваемый.
    - Знаешь, кого я встретил?
    - Кого?
    - Раю.
    - Как? Раю?
    - Раю.
    - И что она сказала?
    - Она сказала: "Привет."
    - Привет?
    - Привет.
    - Рая?
    - Рая.
    - В Бельцах?
    - В Бельцах.
    - Что она себе думает, эта Рая? Я не понимаю: что она себе думает?
    - Я не знаю, Хануся, что она себе думает. Она всегда была мишигерин коп, эта Рая...
    Мой папа однажды был свидетелем подобного диалога и запомнил его на всю жизнь как пример крайней степени бытового абсурда.
    О, Бельцы, Бельцы! Конечно, был еще Кишинев, но он не брался в расчет. Он существовал где-то на краю мира, мифический город, что-то вроде рериховской Шамбалы. В Кишиневе бывал Пушкин... Нет, это решительно невозможно себе представить.
    - А я жил в Кишиневе, - говорил я во дворе.
    - Не надо ля-ля, Никитин. Ты б еще сказал - в Москве. Ты б еще сказал - в Нью-Йорке! Давай, дуй отсюда, Никитин. Вали!
    Когда внука местного парикмахера Фимы в школе спросили, как называется столица Молдовы, он ответил "Израиль". Это были для него вещи примерно одного порядка. Он сказал это на уроке молдавского языка. E capitala Republicii Moldova este Israel. Это совершенно реальная история.
    Для него это было так. Фима взял свою маму, бабу Гитлю (во дворе мы звали ее Гитлер), дочь, внука, остриг перед отъездом каждого волосатого жителя Рышкан и уехал в Israel, столицу Молдовы".

    Евгений Никитин
     
  19. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Ехал в маршрутке. Около беседовали две питерские старушки. Чистенькие, аккуратненькие, явно обе старше восьмидесяти. Обсуждали какие-то бытовые проблемы, газ, электричество, коммуналки (каждая пожила в них). Вдруг я уловил что-то интересное. И был вознагражден прекрасной (не знаю, подходящее ли слово) историей.
    Обсуждая коммуналки, одна старушка показала на дом, что мы проезжали. — А вот, кстати, видишь, горит окошко? Это Ленино окно. Ну ты ее знаешь. А у нее была сестра, двоюродная, как же ее… Не Даша… Не Глаша… Как же… Ну не важно. А папа у сестры был генерал. Красавец! Мощный! Вся грудь в орденах! Против Колчака воевал. Ранен был. Герой! А в тридцатых их всех арестовали. Генерала, жену его и двух дочерей: вот эту, не помню имя, и ее сестру. Ну, там, начали просить, кто-то ходил куда-то, были друзья. И ее в итоге отпустили. Как младшую. А все остальные погибли. А квартиру их следователю отдали, который как раз дело вел. И вот ее поселили назад. Не знаю почему. Может, следователю не по чину такая генеральская квартира была, может еще что. Ну и сделали из квартиры коммуналку. И она в одной комнате живет, а следователь с семьей в двух остальных. Вот так и жили.
    — Да… — вздохнула (слишком равнодушно, на мой взгляд) вторая старушка. — Долго вместе прожили-то?
    — Да так и прожили. Не меняли. Уже перестройка была, когда они умерли. И она, и следователь…
    Тут старушки заговорили еще о чем-то и вышли, а я остался. Осознавать. Никакому Галичу до такого сюжета не додуматься. Шекспиру не додуматься. Потому что нет человеческого гения, который мог бы объяснить, как можно жить десятилетия в одной квартире с дочерью своих жертв и с палачом своих родителей. Не объяснить это. Впрочем, советскому человеку и не надо объяснять. И так понимает. Тут я вздыхаю тихо, с сожалением и немного устало, как вторая старушка".

    Александр Попов
     
  20. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    История из пятидесятых.

    "Ухаживали… раньше нормально ухаживали. Спать мы не спали. Вечеринки, зимой вечеринки были, «весёло» мы все звали, и мы ходили, сегодня в Лобаново идем, очередь придет, к нам, в Дорофеево вся молодежь, полный дом, снимам дом у хозяев . Раньше же в домах ничего не было кроме стол, лавки, кровать, хозяева вынесут, мы деньги собирали. Хозяйка какая живет там победней, мы попросимся, пустите нас на веселово, пускают, денежки собираем с каждого, и к нам все из деревень идут. Тут до утра гулянки, песни, пляски, игры.
    Вот скажем сидят парни, кричат девкам "Овин горит". Все девки вываливают из дома, значит, парни садятся и выбирают девок. Потом мы заходим, как уже усядутся, вот эту нам, вот эту, и выбирают, кто какую на улице кричал, так такую. Я ни разу не стояла на улице.. Вызывают и садишься на колени парню. Потом попляшут, погуляют и кричат парням – "Овин горит". Мы выбираем, если мне его не надо, а он меня кричал, то я его не беру, выбираю, кого мне надо. Всяко было, и дрались, по лампе дадут колом. Она потухла. Мы все разбежались. Свету то не было. Свет нам стали проводить только в 62 году.
    Я дружила с парнем, с Лёвом Ивановом. Я ходила, и мама была довольна, что я с хорошим парнем. Из Твердово ходил ведь, в такую даль. Он водителем в Ивашево в колхозе работал. С армии пришел. На грузовой машине. А мы на Рождество собиралися гулять, в гости просто пригласили, Комиссарова Лида пригласила, а его нет и нет, я все сижу дома и жду его. Нет и нет. Потом он пришел, но ведь из Твердово надо дойдти, надо понимать. А мороз был, но я его в голос встретила, и разругались, я ему – ты больше не приходи, все. Он какое то время не приходил, потом приехал брат его с отпуска, брат вроде нас помирил, но мы потом опять разругалися.
    И тут Алексей приехал. И я ним задружила, и вышла замуж. Мама то против была, а ей – тебе охота, чтобы я за Леву вышла, а я не пойду за Леву.
    Он в лес приехал работать, из Владимирской области. Нет, из себя то он неплохой был, красивый, но пил. Хороший был, красивый, чистый, после армии приехал, всем понравился нам, девчонкам то. Лучше всех.
    Мы с ним подружили, им надо домой уезжать, и он меня стал звать замуж, я сказала, нет, сейчас замуж не пойду еще. Но мы договорились, что до весны. Весной приедете опять, вот тогда посмотрим. Он согласился. Потом вдруг… Он же ко мне в дом никогда не ходил, Алексей. Мы же стеснялися. И родители то не видели. Вот. Потом я набираю дрова в подтопок, господи, Алексей белым днем идет к нам. Я дрова то взяла, мама дома была, набрала я охапку и как в кухню вбежала. Мама: что ты черт бесишься! А я опешила, что он днем – идет, вот что. Днем. Как-то стеснялися. Вот. И он зашел: можно? Ну можно. И вот он стал уговаривать, что мол, не станешь ждать, не дождешься до лета, и я , дура, согласилася. Все нет, да нет, а потом согласилася. Мама скандалила. Мама была против. Мама девчонкам то – уговорите ее, дуру, поговорите с ней. Мама была очень против. Отца то не было, он в Кинешме был. Мы потом с Алексеем то сходили. Даже телефона вот не было. Папа ничего не сказал, дело ваше, не лез в эти дела.
    Сделали богомолье... вот сватание, ну помоловка, ну благословение, а меня мама то не благословила… расписалися в Адищеве, ну не понравился он им, что пьют вино, приезжали, напивалися. Выпивают то все, но я что бы так, что очень, не видела. Он с армии приехал, брат с ним был, отец, после они уже год от года приезжали, и у нас жили. Те все женатые, он один парень.
    А потом я уехала с ним во Владимирскую область, но я там не стала жить. В чужом месте. Там бабы на себе плуг таскали, не было лошадей, а пахать надо, так женщины, а мужики уезжают в МТС дрова пилить, а те остаются. И вот соберутся человек восемь, за веревки плуг тащат, а одна сзади направляет. И я пахала. Это 56 год. Не было лошадей. Мы приехали, свадьбу сыграли, обвенчалися еще, в церквИ, все хорошо, у меня и платье было белое, мне мама сшила, оно было чисто белое, а я потом его незабудками вышила, голубым, ме-е-елкие, рукав длинные, тако красивое, и здесь все вышито, и фата красивая... Фату у кого-то брали, кольца тоже у кого-то брали, кольцо не на что было купить.
    А обвенчалися, опять поехали обратно, к маме, пилить дрова. Мы с ним, с Алексеем-то, с мужем пилили дрова, на осине, 18 кубометров, вручную, но только не кололи и не складывали, но помню, что он подсчитывал, мы с тобой сегодня 18 кубометров на осиннике напили. Были осины вот такие, как кадки. Ходили за семь километров, от Гортопа, было такое предприятие. Деньги зарабатывали. Жили у мамы все, вся родня, золовка Нюра, Анна, сестра Алексея, она тоже, говорят, спилася и умерла, Иван-брат, Алексей, отца нашего не было, он на хлебозаводе был, и я. И вот мы работали, и я все денежки им отдала, они накупили пшена, муки, и мешками все возят туда, к родителям его, они пожилые были. Раньше женщины выглядели так, что ей пятьдесят, а она старуха. Она так старо выглядела, а три года ребенок был у них. Семья была большая. Иван с тридцатого, Алексей мой с тридцать второго, на четыре года старше меня. Потом была Нюрочка.
    И чего. Мы денег заработали, опять туда уехали, какое-то время там побыли и меня схватил радикулит. Сильно. Я еще молодая была, и в такую тягу не втянута еще. Мы же уходили в рань сильную, приходили поздно, весеннее время то было, весна, и вот они обедать сядут, а я на землю лягу, так уставала, есть не могла. И так належала, что меня радикулит схватил, и я молодая, согнута ходила, там врач был Балабанов, деревня большая, я еле до этого Балабанова дойду, чтобы уколы мне делали.
    Потом прошло у меня и я ему сказала, я уеду, я здесь жить не буду. У меня ни ребенка, я и не беременная была, ничего даже. Я год не беременела. И он согласился. Ну а чего ездить взад назад. Дрова пилить".


    Записала Алёна Солнцева
     
  21. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Возвращался сегодня из Москвы со знакомым мужиком. Я его давно знаю, хоть близко и не общаемся. Очень интересный тип. Ну, просто совсем интересный. Ругает всех - и красных и белых. Но интерес не в этом. Как типаж интересен. Например он считает, что в маршрутках ездят только богатые. Все остальные в обыкновенных рейсовых автобусах - там на целых два рубля (или не помню сколько) дешевле. Про лекарства как-то заговорили: мы мазью Вишневского лечимся - ответил. Хвастается, что на базаре удалось купить пачку непользованных солдатских кальсон, ещё советских (ведь кто где тогда работал, то и тащили домой). Зачем тебе? Как зачем? Зимой поддевать, они зимние, типа из фланели, а чего лучше-то купишь в магазине? А сам не простой. Тут пару лет назад помещение в центре города продавали за 115000$, так он 90000 предлагал. Не уступили. С ювелирами якшается, золотишко скупает, монетки всякие, в камушках понимает. Вот и подгадал, что я из Москвы поеду, чтоб на электричку не тратиться. Мне его слушать интересно. Сегодня подробно рассказал, как в восьмидесятом году работал кухонным рабочим на "Заводе дизельной аппаратуры" в Ярославле. Саша - это он ко мне обращается, да ничего в столовых раньше не пропадало, все в дело шло - пирожки до вечера не продали - в фарш их, макароны, кашу - туда же, котлеты, шницеля для рабочих делали. Я больше грузчиком, со склада там мясо или чего привезти, на подхвате так же, полутушу получим, приходит заведующая столовой для немцев, у них отдельная столовка была, они пуско-наладочными работами занимались, такие линии ставили: с одного конца пруток шестиметровый вставляли, а дальше автоматом и токарные работы и фрезерные, на выходе готовая деталь со всеми какими надо дырками - космическая по тем временам техника была. Так вот она самые хорошие отрубы для этих немцев забирала, потом наша заведующая, для работников ИТР отдельно в холодильник откладывала, они в отдельное от рабочих время питались, для готовки и наборы, чтоб начальство домой могло взять, чтобы самим вечером поужинать и домой там понемногу, и мне, как рабочему кухни раз в неделю доставалось. Это называлось обвалкой туши, что осталось - жилы там, обрезки всякие вместе с пирожками и макаронами через мясорубку пропускали, страшная вещь эта мясорубка, пасть чугунная широченная, мотор мощный, только три ремня приводных на шкивах - все в пыль размалывала. А кости куда девали? Как куда - бульон вываривали, вроде в супе и нет ничего, а бульон наваристый, не помнишь что ли? А котлеты куриные? В эту мясорубку куриц, как только оттаяли, целиком кидали. И с головой прямо? И с головой и когтями вот такими (показывает изогнув пальцы), все в пыль вместе с пирожками. Если подкисли там немного - лука побольше, все в ход шло, ничего не выкидывали. А живого-то мяса до рабочих не доходило... А столовая у немцев отдельная, дверь такая неприметная, на второй этаж поднимаешься у них там зал вроде ресторанного, мебель массивная, телевизор, холодильник, они там пиво в банках хранили, я тогда впервые баночное пиво и увидел. Меня заведующая когда запарка случалась иногда на помощь звала, сама разносила им на подносах, я только успевал подносить к выходу в зал. Что - сама заведующая, и официантка, во время готовки у неё были помощницы, а перед приёмом пищи всех удаляли, она одна носилась, больше с ними никто не общался. Шашлыки там когда готовили - по паре шампуров на человека рассчитывали, а в запас по три делали, я когда помогал, и мне доставалось. Да может она от КГБ была, потому что кроме её из столовских с ними никто не общался... Я к чему это рассказал-то... вот которые совдепию с тоской вспоминают, они точно не рабочими были".

    Александр Ильин
     
  22. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Лёгкий ненорматив.

    "Мой зритель уже умер".
    Федерико Феллини
    "Мертвое кино для мертвых людей

    Как-то осенью, после раскопок в букинистическом, зашла по дороге в маленькое знакомое кафе. Не то что замерзла, просто хотела посидеть спокойно над добычей.
    А кафе мало того что небольшое, там еще и столик в углу наполовину закрыт ширмой. Можно туда забиться и наслаждаться одиночеством. Кто чем, впрочем. Я раз сунулась со своим капучино за эту ширму, а там парочка — намертво сплетясь ветвями. Причем настолько одуревшие от любви, что меня, кажется, даже не заметили. Девушка только высунулась на секунду из-за бороды приятеля, словно птичка из куста, и скрылась обратно. Мне же от смущения показалось, что у парня десять рук... В общем, на этот раз я заглянула осторожно — никого. Да и вообще в кафе было пусто. Обрадовавшись, размотала шарф, уселась, достала книжки. Пересмотрела и придвинула к себе Платонова, а все остальное отложила на край стола. Том был увесистый, поеденный жизнью, с желтоватыми страницами. И замлела над ним. Народу никого. Тихо, только девчонки за стойкой переговариваются вполголоса. Глоток кофе — полстраницы. Еще глоток. Еще полстраницы. И еще. И так увлеклась этим неторопливым кайфом, что не заметила, в какой момент атмосфера в кафе изменилась.
    Стало неуютно. Кто-то отрывисто сипло матерился. Загремели стулья. Я порадовалась, что скрыта ширмой. И совершенно напрасно. Потому что легкая соломенная загородка отодвинулась и в освободившемся проходе появилась громоздкая фигура. Пришелец постоял, по-бычьи нагнув наголо обритую круглую башку, и тяжело опустился на стул напротив. Мне все это крайне не понравилось. Я решила, что надо продолжать читать, как будто ничего не замечаю. Такие люди не интересуются субтильными нахмуренными женщинами в очках. Может, он соскучится и уйдет. Надежды оказались тщетны. Он сидел и давил мне на психику. Наконец я раздраженно подняла глаза. Визави, разумеется, был пьян. При виде бандитской морды, расплющенных ушей и золотого перстня на среднем пальце настроение у меня совсем испортилось. На серой футболке, обтягивающей массивную грудную клетку незнакомца, горилла трахала блондинку. Явно скоромные надписи под этой жизненной сценой я читать побрезговала.
    Мужик уперся в меня страшноватым стеклянным взглядом и грозно посапывал. И наконец медленно, разделяя слова, спросил:
    — Пушкина... любишь?
    — Люблю, — с вызовом ответила я, в принципе уже готовая к конфликту. Собеседник еще посопел и вдруг сказал ворчливо:
    — И я его люблю. Люблю Александр Сергеича. Веришь — землю готов целовать там, где он проходил.
    Я, оторопев, молчала. А что тут, собственно, скажешь. Дух божий дышит где хочет. Вот такой пушкинист попался.
    Официантка на цыпочках принесла ему кофе.
    — Хочу квартиру у вас в Питере купить. Чтоб в его доме. Где он жил. Эту — на Мойке хотел. Отказались. Но я другую куплю. Стены буду целовать там. Полы буду целовать. Гений ведь! Люблю его. Ты что тут читаешь? А-а... А что один кофе? Погоди, сейчас пирожных закажем. Да не маши руками, я курить бросил, теперь вот на сладкое подсел.
    Над пирожными мы познакомились. Мужик оказался предпринимателем из Уфы. Во всяком случае, он мне так сказал. Звали его Димой. Питер — его любимый город после Сан-Франциско.
    Следующие двадцать минут мы оживленно обсуждали переписку с Пущиным и другие подробности личной жизни поэта. На все корки ругали Геккерна. Я, распалившись, пообещала подарить Диме двухтомник «Друзья Пушкина». Сгоряча съела три пирожных. Потом эклер ударил мне в голову и мы с пушкинским фанатом чуть не поругались из-за Натали Гончаровой. Привести слова, которыми Дима из Уфы характеризовал моральные качества Натальи Николаевны, я стесняюсь.
    — ...А как вы относитесь к Платонову? — неожиданно для себя спросила я.
    Дима опять помрачнел. Откинулся на спинку стула. Долго молчал. Наконец оперся обеими руками о стол, приподнялся, приблизил ко мне лицо, обдав сложной смесью алкогольных запахов, и свистящим шепотом медленно сказал:
    — Охуительный.
    Я понимающе покивала.
    — Помногу только не могу читать, — пожаловался Дима. — Крыша съезжает.
    Я опять покивала. Ну действительно ведь – оху... прекрасный писатель. И крыша съезжает.
    — Я его в первый раз, — доверительно продолжил мой новый друг, — на зоне читал. Там вообще — у-уу! крыша от Платонова едет.
    Обнаружив такое родство душ, мы совсем размякли. От Платонова перешли к Гоголю. От Гоголя к Италии. От Италии к Феллини. Дима блаженно, едва не со слезами, вспоминал эпизоды из «Амаркорда» и порывался заказать еще пирожных. И наконец рассказал, как они с приятелем ездили в Римини, на могилу классика.
    Каким-то невероятным образом их занесло в туристический автобус. («Пьяные, что ли, были» - недоумевал Дима.) Равнодушный гид тараторил программный текст, а под конец сказал, что если есть желающие, они заедут на могилу Феллини, а если таковых нет, то поедут в торговый центр. Народ облегченно загомонил: «В центр!» И тут, словно всадник Апокалипсиса, в проходе встал Дима. И грозно объяснил шокированным туристам, что автобус едет на могилу великого Федерико. А кому не нравится, пусть «засунут языки в жопу и сидят в автобусе», пока Дима с другом будут поклоняться праху. Видимо, были еще какие-то доводы, о которых Дима мне рассказывать не стал, но только водитель беспрекословно поехал в Римини. Там два интеллектуала нашли могилу гения, выпили из фляжки коньяку, налили и Феллини, прямо на землю — чтобы было на троих, как полагается. Вернулись в автобус и сказали: «А теперь можете ехать в торговый центр». Допили коньяк и заснули.
    Мы помолчали. Я все еще улыбалась, представляя, как они пили с Феллини коньяк.
    — А вообще, — сказал Дима, мрачнея на глазах, — это мертвое кино. Мертвое кино... Для мертвых людей.
    — Что? — растерялась я.
    — Феллини. И Пушкин. Платонов. Это все для мертвых людей. И я — мертвый человек.
    После этих слов он совсем захандрил. К тому же вдруг материализовался из воздуха невзрачный молодой человек в строгом черном костюме, который почтительнейше именовал Диму Дмитрием Васильевичем и оказался личным водителем.
    Дима нехотя встал, расцеловался со мной через стол и вышел.
    Двухтомник «Друзья Пушкина» так и стоит у меня на полке. Дима, будешь опять в Питере — он тебя ждет".


    Татьяна Мэй
     
  23. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    И ещё немного лёгкого ненорматива. Как модно говорить сейчас у жеманных рафинированных дам и юношей, "в пандан" к предыдущей истории.
    Как хорошо, кстати, что не рафинированные барышни и юноши описывают менталитет в байках. )



    "Про индуизм. Рассвет моей жизни прошел среди пацанов, которые к успеху пришли - бандитов, и тех что стремились - амбициозных гопников. А я все время читала, хотела понять как называются разные виды живописи и как их различать, смотрела мутные фильмы и старательно продиралась сквозь разнообразные философские тексты.
    - Девка у тебя смешная, но с придурью.
    - Ты накурись и поговори с ней! Это ваааще!
    Бандиты жили в реальности, поэтому секли любую тему, включая профориентацию.
    И вот как-то прихожу я, скажем так - "в офис". А там ну для простоты скажем "начальник службы безопасности" накуренный, упоротый, на стакане, флэшках позавчерашней кислоты - читает мою книгу "Индуизм".
    С адским напряжением. Вены на голове вздулись так, что пластырь с повреждений отклеился. Сосуды в глазах полопались. Пот рекой. Все мышцы в камень.
    И читает один и тот же абзац. Читает и читает. Снова и снова. Мучается. Мычит. На груди рубаху черную рвет и крест жует от напряжения.
    Увидел меня.
    - Так... Ты можешь мне по простому объяснить вот это: "Атман это Брахман пленённый иллюзией материального мира. Брахман же есть абсолютная реальность, фундаментальный уровень всего сущего и может быть постигнут только через Атман - познание человеком самого себя..." Бляяяя... - и тут он зарычал.
    Успешные бандиты образования не имели, но естественный отбор в их среде шел быстро, поэтому долго жили только носители хороших инстиктов и мозгов от матери-природы. И этим всем плюс изрядно расширенным сознанием - Слава чуял: самадхи рядом. Еще чуть-чуть и он поймет абсолютную истину и вообще всё сущее. А это волнует.
    Через час приехал мой тогдашний бойфренд и услышал с первого этажа мои вопли и битье пустых бутылок о стены:
    - Слава, еб твою мать! Брахман это Атман! А Атман это Брахман! Ну чё блин не понятно? Я не знаю как тебе это еще проще разжевать! Брахман это Атман, который не догоняет что он Брахман! Чё ты тупишь?!"


    Лилия Ким
     
  24. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Мы как и все жили впроголодь, но почему-то именно от времени войны у меня осталось впечатление, что были еще какие-то люди кругом. Кругом происходили аресты, все время кого-то ссылали, кого-то арестовывали, кто-то исчезал. Свирепствовало НКВД, Берия. Сейчас говорят о том, что надо бы устроить суд над тем, что было. Суд надо устроить над теми, кто жил тогда. Ведь в России стукачество и сексотство, и доносы- это все делало само население, поэтому кого судить даже неизвестно.
    Мама ездила в ссылку к отцу и меня возила. Самый легкий его лагерь был в Магадане и, когда его привезли туда, то мама предприняла такое путешествие. Потом отец вернулся и мама ему сообщила, что я бросил математику и буду заниматься кино. Он от этого взвыл просто- чем он будет заниматься?! -Ну, кино.
    В кино я уходил с мехмата МГУ. Я уже заканчивал и вдруг к нам пришли военные и стали нас набирать, особенно тех, кто хорошо учился, в «ящики» - это были секретные научные заведения, которые работали на оборону. И, когда я понял, что вся моя математика будет служить тому, чтобы узнавать, как летят ракеты, какая линия погони, какие есть военные возможности , я ушел. Кончилось это все баллистическими ракетами. Мои сокурсники, которые в этом участвовали жили практически в запертом режиме, правда, в хороших условиях, обеспеченные и с квартирами, но практически за решеткой. Мне удалось смотаться. Я пришел к ректору университета и сказал, что не хочу этим заниматься. -А чем вы будете заниматься? Я ему сказал, что ну, архитектурой, он взвыл: «Вы видите что они строят?«. –А, ну тогда кино. –«Вы видите что они снимают?!».
    Другого выхода не было, надо было уходить для того, чтобы не участвовать во всем этом безобразии. Надежды, что в кино что то получится, правда, было мало. Но произошел какой-то перелом и появился Чухрай, появился Кулиджанов, появился Тенгиз Абуладзе. И эта надежда все-таки возникла.
    Когда мой отец вернулся в 57 году, я уже кончил ВГИК и работал на студии «Монтажер». Он не принял мой выбор до тех пор пока мою первую картину не запретили. Только, когда «Апрель» запретили. А раз запретили, значит делом занимаешься . Он решил, что, значит, это что-то стоящее- так я и остался в кино. А потом запретили все картины, которые я снимал, даже короткометражки.
    Тбилиси был такой чудный город, что мы жили припеваючи, абсолютно игнорировали то, что происходит- ну запретили и запретили. Но чем больше мои картины запрещали, тем большего уважения я удостаивался у населения. Запрещали они, потому что так надо было в то время, но все-таки давали снимать до конца.
    В то время картины снимали приблизительно шесть с половиной месяцев. Появился в моей жизни Гриша Чухрай, который мне сказал: «Знаешь что, для того, чтобы быстро снять, делай себе раскадровки, подробно, как партитуры, и сними свою картину за два месяца, пока придет комиссия из Госкино».
    Когда комиссии из Госкино приезжали в середине съемок, через 3 месяца, у меня уже все было снято и я мог отобрать нужные кадры для того, чтобы им показать. Я уже знал, какие у них критерии. Я им показывал то, что я хотел и они уезжали".

    ***

    "При бедном несчастном Никите Сергеевиче Хрущеве в государстве возникла идея борьбы с абстракционизмом, с неправильным отражением социалистической действительности, говорили, что мы «не знаем жизни». Я решил «узнать жизнь» в самом отвратительном месте и отправился в доменный цех: там пыльно, жарко, ядовито. Я проработал там 18 месяцев с большим удовольствием. Должность называлась «горновой», их было всего четыре человека. Горновой вскрывает клетку, дает стечь шлаку, выбрасывает шлак, потом начинает течь чугун, его надо направить по желобам в вагоны. Потом эти вагоны везли сталеварам, и они делали плохую сталь. Тогда выяснилось, что рабочие не имели права покинуть работу: их набирали из крестьян, у них забирали паспорта. Практически это были крепостные люди. Мне самому пришлось обратиться к высокому местному начальству на металлургическом заводе, чтобы вернуть мой паспорт. После этого я снял «Чугун», он опять не пришелся ко двору. Мне сказали: «Если бы вы это снимали про итальянских рабочих — все в порядке, про советских рабочих такое снимать нельзя». Потом появился Гриша Чухрай, лауреат Ленинской премии, очень порядочный человек, фронтовик. Не то чтобы он шел вразрез с линией партии или пробивал лбом стены, но он делал то, что хотел, в рамках дозволенного. Тогда даже Герасимов не мог взять на себя ответственность и выдать диплом за фильм, который запретило Госкино. Гриша Чухрай как лауреат мог и написал рецензию на «Чугун».
    Мне не хватило опыта работы на заводе, и я решил стать профессиональным рыбаком в Батуми. Команда корабля тут же решила, что я шпион. Они продавали рыбу «налево»: ловили, становились на рейде недалеко от берега курортного центра, запускали сирену, и к ним сразу плыли всякие фелюги. За кило пойманной рыбы завод платил им четыре копейки, а одну большую рыбу «налево» они продавали за три рубля! Конечно, они взволновались и стали думать, кто такой пришел. Вдруг выяснилось, что никто из них не умеет плавать, кроме капитана. А если сеть наматывается на винт, особенно ночью? Капитан же не может покинуть судно. Вот и выручал их, с ножом в зубах нырял и отрезал снасти; жуткая ночь.
    <...> ...я собрал совещание команды — потому что они запирали меня в кубрике, когда торговали рыбой. Я говорю: что же это? Все знают, что вы торгуете рыбой, что вы думаете, я буду на вас стучать? Они считали, что я какой-то неудачник, пристроился к ним. Но я схитрил: начальника порта тогда звали Шалва Иоселиани, я и сказал, что пришел по блату. Говорил им: вы же знаете, откуда я пришел, из какой семьи!.."

    Отар Иоселиани
     
    Последнее редактирование: 8 май 2016
  25. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "...Басилашвили распекал меня — Гришку Мелехова — за отсутствие манер: «Во время еды ты руки вытираешь либо о волосы, либо о голенища сапог. А ногти на пальцах либо обкусываешь, либо срезаешь кончиком шашки! В вопросах приличия ты просто пробка». Товстоногов просит меня ответить «с надрывом» — задело за живое! Отвечаю именно так: «Это я у вас пробка! А вот погоди, дай срок, перейду к красным, у них я буду тяжелей свинца! И тогда уж не попадайтесь мне приличные и образованные дарр-мо-е-ды!» Басилашвили передернуло, а Товстоногов моей репликой доволен, хвалит «Не собираетесь ли вы, Олег, и в самом деле переметнуться к «красным»? Я слышал, вас уже склоняют...»
    Действительно, опасность нависла. Как дамоклов меч. Уже третий месяц Пустохин, секретарь парткома, за мной ходит. По пятам. Не было заботы, так подай. Я — ему: болен, Толя. Действительно, лежу с гриппом, плохо себя чувствую. Он говорит: хочешь я к тебе с марлевой повязкой домой приду, сразу договоримся? Я — ему: «Толя, ты как клещ, дай поболеть спокойно. Потом — съемки, уезжаю на десять дней в Москву. По возвращении звонит, не успел в дом войти: надо поговорить. Опять отлыниваю. Начинаются репетиции «Тихого Дона», он как заладил: Григорий должен быть членом, ты не имеешь права... Я объясняю по-человечески: у меня Алена в рядах, ей положено по должности, она у меня голова, на семью одного коммуниста достаточно. Он ни в какую: народный — ты, партия тебя признала. (Партия??) Я свои аргументы: посуди сам, Толя. Хоть я и народный, но ни народ, ни твоя партия в широком, массовом значении слова меня не знают. Уважает кучка психов, вредных интеллигентов — изгоев, блокадников, собаководов, алкоголиков — и то не тех, что политуру, самогон, мебельный лак... Такая маленькая кучка. Все! Кому нужен мой Плещеев, мой Кистерев? Хочешь, я расскажу тебе историю про киевского режиссера Сумарокова? Он долго отбивался, умолял свой партком: ну, не могу я, у меня все в голове путается: эмпириокритицизм, прибавочная стоимость... Его скрутили, заставили выступить на открытом собрании. Он долго готовился, понимал, что на карту поставлена его репутация. Захотел внести свежую струю. Положил грим, набрал побольше воздуха, встал посреди собрания и в самом неподходящем месте громогласно воскликнул: «Да здравствует наш совершенно потрясающий партком, совершенно умопомрачительное правительство и совершенно замечательное ЦК!!!» Больше ему никогда слова не давали. Навсегда вошел в историю театра, вписал себя золотыми буквами. Ты хочешь услышать от меня такую же здравицу?.. Конечно, я все это вливал в Пустохина по капле, не сразу. Еще напомнил ему про героев. Ведь вам, Толя, нужны красивые, социальные. А что у меня? Посмотри внимательно — не тот парад на лице!.. Знаешь, я сейчас читаю «Крейцерову сонату» Лёва Николаевича... Могу срисовать оттуда портрет, который тебе нужен. Присмотрись в театре к кому-нибудь еще — и ты найдешь то, что ищешь: «миндалевидные влажные глаза, красные улыбающиеся губы, прическа последняя, модная... сложение не уродливое, с особенно развитым задом, как у женщины». По-моему, вполне... «Кто написал эту сонату? — переспросил Пустохин. — Надо будет почитать...» Он малость уже подскис, задумался: «Да, — говорит, — на трибуну тебя не поставишь. Кочергин тоже не может в партию, он — католик. Пойду-ка я к Стржельчику, поговорю с ним. Как ты думаешь, согласится?..»"

    Олег Борисов
     
Статус темы:
Закрыта.

Поделиться этой страницей