За жизнь. Менталитет в байках

Тема в разделе "Человеческий опыт", создана пользователем Мила, 16 июл 2013.

Статус темы:
Закрыта.
  1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "Я на строгой зоне спектакль ставил - "Тарантино, бл...ть", говорили зеки. Один там парнишка был, 25 лет срока, двоих милиционеров убил. Вот он в спектакле у меня играл. Очень всё мечтал на скрипке играть научиться, так мечтал, что я не выдержал, пошёл в Новосибирске в клуб анонимных алкоголиков, спросил мужиков, нет ли скрипки у кого, очень в строгую зону надо. Нашлась скрипка, отвёз я её в зону, прощупали её со всех сторон, просветили, но отдали. Вот, говорю, играй, парень. А как играть? Ни я не умею, ни он, но пиликал что-то там. Трагедией всё кончилось. Вскрылся в зоне кто-то, спецназ туда зашёл, нашли эту скрипку в клубе, да на глазах у парня растоптали. Переживал он страшно. Сказал, чтобы я к нему больше не ходил, напоминаю я ему про скрипку, тошно ему и жить не хочется. Я потом зам по БОР спрашиваю: зачем скрипку-то растоптали?. А он и говорит: "Зеки страдать должны, а он ходит и улыбается".

    Пётр Соколов
     
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "Завожу группу во двор на Моховой. Подворотня, проходняки, мрачный темно-красный колер без выделения лепных завитушек, туда-сюда шмыгают смуглые мигранты, - а в центре зеленый островок, пересеченный дорожкой. По дорожке прохаживается аккуратная старушка с собачкой. Экскурсия длится третий час, народ понятным образом подустал от высокого, поэтому крошечная пернатая собачка производит фурор. Двор сотрясает могучее сюсюканье двадцати человек. К тому же собачка явно нам рада, вертит хвостиком что пропеллером и бежит общаться сквозь дремучий лес лопухов. К собачке тянется сорок рук.
    Старушка недовольно сдвигает брови. "Ну все, сейчас огребем", - опасливо думаю я, и тут она с невыразимой укоризной говорит:
    - Далась вам эта собака! Вы лучше посмотрите на наш ансамбль Бенуа! - и гордым жестом обводит стены доходника".

    "Васин остров, милая жаба в манжетах, всегда радует. Ну как всегда. <...> ...в нашей компании гуляк сплошные фотографы, и не только свои, хладнокровные привычные ко всему петербуржцы, но еще московско-парижская звезда Георгий Пинхасов, - и желал поразить шармом.
    Начал с того, что, выждав, пока мы, потрясая всевозможными ключами, исполним ритуальный танец перед домофоном запертой двери случайно, в общем-то, выбранного дома, послал нам ангела. Притворившийся хрупкой старушкой ангел, даже не спускаясь на грешную землю, открыл парадную. И любознательно высунулся на лестничную площадку своего пятого этажа послушать мой спич. Залитая сквозь световой фонарь рассеянным солнцем, словно изящный тонкий горельеф, старушка слушала-слушала, - и внезапно позвала в гости. Показать какое-то выдающееся окно. Мы шлепали босыми ногами по маленькой, очень опрятной квартире. На плите побулькивал в кастрюльке суп. Из окна открывался вид на 6-ю линию. Седая, коротко стриженная хозяйка бесстрашно и доброжелательно разглядывала нашу пеструю компанию. А на столе лежал великолепно изданный альбом Мамышева-Монро. "Это альбом моего племянника Владика, - застенчиво сказала она. - Он был художник".
    Остров любит эффекты, я давно это заметила.
    "Владик?! - переспросил Георгий ослабевшим голосом. - Но я же прекрасно его знаю. Это мой друг. Я не раз его фотографировал".
    <...>
    Как странно, - думала я, - нам попадаются сплошь приличные творческие люди. Довольно странное поведение для острова. Даже прикурить никто не просил.
    Тут нас нагнал один из работяг. С виду то, что называется "человек трудной судьбы". С одинаковым успехом ему можно дать как тридцать, так и шестьдесят лет. Руки у него мелко тряслись, расстегнутая рубашка демонстрировала дряблое, как сдувшийся воздушный шарик, пузо, а во рту явно недоумевали собственным наличием два зуба.
    - Кто здесь старший? - застенчиво, но твердо спросил он. - Вы? Вот, смотрите, - там, на последнем этаже, была мастерская художника Пименова. Юрия Пименова, помните такого?
    - Простите, а откуда вы это знаете? - спросила я озадаченно, поскольку про мастерскую Пименова слышу впервые. - Вы имеете какое-то отношение к искусству?
    - Имею. Учился в балетном училище.
    Кокетливо пихнул в плечо кого-то из наших мужиков, хихикнул: - Уйди, противный! - с достоинством попрощался и быстро скрылся недотыкомкой на одной из черных лестниц".

    Татьяна Мэй

    [​IMG]
     
    Нафаня и list нравится это.
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    “Был конец ноября, голод уже разыгрался в полную силу. Люди начинали умирать. И Акимов делал все, чтобы вывезти как можно больше людей из блокады. И не только ему близких. Он сказал как-то, что, выехав из города, он, вероятно, начнет резать людей, израсходовав все свои добрые качества на борьбу за увеличение списка людей, которых берет с театром. Он вернул в труппу сокращенных артистов, злейших своих врагов, предупредив, что на Большой земле снова их сократит. Его ясная и твердая душа не могла примириться с тем, чтобы люди умирали без всякой пользы в осажденном городе.
    Возвращался из театра я обычно в полной тьме. Никогда не переживал я подобной темноты на улицах. Ни неба, ни земли. Идешь ощупью, как по темной комнате. И мне не верилось, что все это правда. Голод, тьма, тревоги, бомбежки. Это было до такой степени нелепо, что я не мог поверить, что от этого можно умереть. А кругом уже умирали, и Акимов со всей ясностью понимал, что тут надо действовать. Двое из его труппы были погружены в самолет на носилках. Один из них умер… Остальные – остались живы.
    И когда я встретился с театром в Сталинабаде, – эти живые уже дружно ненавидели Акимова. Все забылось, кроме мелких обид. Ежедневных, театральных, жгущих невыносимо, вроде экземы”.
    Евгений Шварц

    "В Минусинск часто летом приезжают туристы. Зашла как-то в Спасский собор группа европейских бабулек, немецких что ли. Позитивные, подвижные, фарфоровые смайлы до ушей, шорты, фотоаппараты, розовые букли... Сидят они во дворе собора, ждут экскурсовода. Вышли наши местные, работающие в храме, на них поглазеть. Одна из наших - старуха крупная, тяжелая. В сером халате, изработанная за жизнь, изъеденная, как паутами и комарьем, пьющими чадами. Говорит без злобы, но с сердцем, как говорят о погоде, когда огородина выгорает, а осадков нету, или когда надо картошку копать, а неделю дожди и грязь непролазная: "Вишь какия. Сидят нога на ногу... Их бы на нашу пеньсию, дак не сидели бы нога на ногу, а лежали бы рука на руку...""
    Сергей Круглов
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "В трапезную с панихиды приносят нехитрую снедь.
    Немало пирожков; все - надломленные или проткнутые пальцем (чтоб знать, с чем).
    "Познай самого себя!", етс".
    Сергей Круглов

    "«Я никогда не ем блины на поминках», – заявил отец Даниил, поудобнее устраиваясь в водительском кресле. Машина неслась под палящим солнцем по направлению к небольшому городку Мамадыш, ехать оставалось еще целый час, и мы завели беседу о преданьях милой старины.
    «В деревнях существует такая традиция, – продолжал отец Даниил. – Когда умирает человек, в срочном порядке пекут блины, и один из них кладут на лицо покойному. Блин там лежит, значит, три дня, перед похоронами его снимают, а на поминках главной задачей становится скормить это батюшке. Примета верная – съест священник блин с покойника, значит, всё в порядке, умерший прямиком в рай попадет. Почует неладное и не съест – плохи дела». Отец Даниил сбавил скорость, посмотрел строго на меня и заключил: «Поэтому я никогда не ем блины на поминках. И тебе не советую».
    <...>
    ...повествование о дореволюционных прихожанах Троицкого храма живо напомнило мне беседу о блинах и поминках с отцом Даниилом. Судите сами:
    «Лет 25-30 тому назад <…> сельское келейничество начало входить в свою силу в приходе. Невежественные келейницы, наслышавшись всевозможных, якобы душеспасительных преданий своих благочестивых предшественниц, распространяют в народе свои глупые бредни и топят в пучине различных суеверий и предрассудков не единого, а многих «от малых сих».
    Секинесские келейницы в большом почете у прихожан, их считают усердными молитвенницами за щедрых дателей, они будто бы могут сделать больше священника и даже архиерея. Их негасимая и незакрывная выше всего (речь идет о вариантах чтения Псалтири). Заказать негасимую – значит прямо спастись, напротив, без негасимой едва ли кто спасется».

    Далее автор «Историко-статистического описания…» не без юмора рассказывает о том, как одна келейница вытягивала из умирающей старушки дарственную на дом: «Я слышала, ты хочешь сорокоуст заказать попам. Не стоит! Негасимая на что лучше. Отслужат попы по тебе сорок обеден и помянут тебя, хоть и будет от этого польза твоей душе, но всё же того не будет, что даст незакрывная».
    Дальше больше, еще ближе к нам – календарю майя и ИНН. «В 1892 голодный год одна келейница, начитавшись творений якобы св. Ефрема Сирина о последних днях мира, смущала многих не есть выдаваемый от правительства в помощь голодающим продовольственный хлеб, уверяя, что он идет от поганых рук антихристовых». И так далее, и в том же духе".
    Илья Тимкин
     
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "К сожалению, человеческая жизнь у нас никогда не ценилась особо дорого ...я был просто раздавлен цифрами Красного террора. Ленин в апреле 1921-го настоял, чтобы на Тамбовщину были отправлены дивизии Тухачевского, кавалеристы Котовского – более 100 тысяч штыков и сабель, около 150 стволов артиллерии, самолетные эскадрильи, которые метали бомбы на деревни, четыре бронедивизиона Уборевича – бронеавтомобили «Фиат», оснащенные пушками и пулеметами. Концентрация вооруженной силы на квадратном километре была выше, чем на многих участках фронта во время Первой мировой. Летом 1921 года по приказу Тухачевского село Кипец было обстреляно ипритными снарядами – единственный в мировой истории факт применения химического оружия в войне с собственным населением. Это советские данные!
    Тухачевский открыто писал, что «без расстрелов ничего не выходит». В 1922 году у него в журнале «Война и революция» вышла статья «Борьба с бандитскими восстаниями. Опыт и уроки», где он сам рассказал, как велись боевые действия. Это был чистой воды террор. Террор как действенный способ политического воздействия на народ. Такое было при колонизации индейцев Америки, но по отношению к собственному народу такого не было нигде – ни до, ни после.
    Губерния была разделена на квадраты, так называемые боеучастки. Туда вводились войска, и зачищался уезд за уездом. Армия входила в село, все население сгоняли на площадь и оглашали списки тех, кто воюет у Антонова. Предлагалось сдаться в течение двух недель. Если мужики не сдавались, то в качестве заложников расстреливали их семьи.
    <...> ...нет никаких сомнений, ведь большевики сняли верхний слой в каждом из сословий, населявших Россию. Столько десятилетий происходил этот искусственный отбор, который они считали естественным. Поколение за поколением входило в эту мясорубку. Это был настоящий фронт, но только фронт с собственным народом. В итоге сегодня мы генетически совершенно не та нация, которая была 150 лет назад. У нас другие лица, другие мозги, другие привычки… У любой нации культура стоит на базе национальной ментальности. А что было основой российской цивилизации? Крестьянский образ жизни и православие. Эта сердцевина и была подрублена.
    Только за 1918 год уничтожено несколько десятков тысяч представителей духовенства. Причем с попами расправлялись с особой жестокостью – прибивали гвоздями к церковным вратам, варили в кипятке, ослепляли, отрубали руки и ноги. На мой взгляд, абсолютно правильно, что многих из них сегодня канонизировали как новомучеников…
    <...>
    И все-таки поначалу не смогли до конца уничтожить крестьянство. Чтобы накормить Россию после братоубийственной войны, ввели НЭП. Появились промышленные товары, расцвели крестьянские кооперативы, которые содержали техникумы, имели свои газеты. А вот уже сталинская коллективизация окончательно сломала деревне шею.
    По официальным данным, с 1929-го по 1932-й год только из Центральной России было депортировано пять миллионов семей. А ведь за годы НЭПа крестьянство поднялось на ноги, в семьях снова стало по 5-8 человек. То есть депортировали десятки миллионов переселенцев, где старики и дети погибали еще в дороге. Остальных же высаживали в открытое снежное поле и бросали на произвол судьбы…
    В России очень мало семей, кого не коснулся этот страшный молох. В лучшем случае у кого-то прадедушка работал в ЧК или НКВД. Так их в конце 1930-х накрыло следующей волной репрессий.
    <...>
    Я ведь тоже был убежденным пионером, а затем комсомольским деятелем. И вот в 1957 году услышал у приятеля на магнитофоне песню Окуджавы «Последний троллейбус». Прослушал ее несколько раз и ушел домой в шоке. Вроде бы лирическая песня, но там были слова, которые меня поразили:

    Когда мне невмочь пересилить беду,
    Когда подступает отчаянье,
    Я в синий троллейбус сажусь на ходу,
    В последний, случайный.
    Последний троллейбус, по улице мчи,
    Верши по бульварам круженье,
    Чтоб всех подобрать, потерпевших в ночи крушенье, крушенье…

    Отчаяние, крушенье, беда… Я думал, что эти слова могут быть у Достоевского, Чехова или в западной литературе, но никак не в нашем лучшем из миров. Они совершенно не рифмовались для меня с советской реальностью. Их не было в моем обиходе, поэтому я, 16-летний болван, был просто шокирован. Вот в таком обществе мы жили.
    Так что мое просветление, назовем это так, происходило постепенно. Началось с простого расширения культурного багажа – литература, искусство, философия. Когда я вышел из ВГИКа, годика через два добрался до «Вех» и Бердяева. А в 1967 году, когда делал короткометражный фильм «Ангел», мои взгляды во многом оформились. Картину положили на полку за попытку показать Гражданскую войну как национальную трагедию, а не как победу хороших красных над плохими белыми.
    <...> Убежден, что если бы столыпинская реформа была доведена до конца, то Россия изменилась бы эволюционным путем. Ведь Столыпин видел главное зло в общинной психологии, которая навязывалась нации. Он хотел, чтобы Россия, прежде всего, оперлась на собственника, на фермера, на крестьянина-единоличника. Именно это позволило бы создать новую Россию.
    <...> ...через 50 лет после отмены крепостного права, то есть всего через два поколения, Россия начала меняться. И если бы Столыпин довел до конца свою реформу, мы бы с вами жили в другой стране. Но его, как известно, убили, так же, как и Александра II…
    В итоге русский либерализм никогда в жизни не спускался до уровня деревенской общины. Не успевал туда дойти, к сожалению. Понимаете, я не верю, что самая просвещенная авторитарная власть может дать России счастье. Все равно неизбежен возврат на дорогу демократии и либерализма. Рано или поздно, но России придется ступить на тот единственный путь, который рождает психологию свободного народа, умеющего уважать соседа. Для этого надо не одно поколение, а два, три, четыре, которые росли бы в условиях свободы и демократии.
    <...> Так сложилась жизнь, что в советское время я никогда не включал телевизор ни 1 мая, ни 7 ноября. Говорил семье, что у меня консервативный антикоммунистический субботник, и садился за письменный стол. Даже выпивать себе не позволял...
    <...>
    Отец за эту книгу ["Брестская крепость" Сергея Смирнова, отца режиссёра Андрея Смирнова] получил Ленинскую премию, а ее героев я видел своими глазами. В 1954 году, когда была разгромлена редакция «Нового мира», где мой отец был заместителем главного редактора, он начал искать какую-то тему. И остановился на истории обороны Брестской крепости. Считалось, что все там погибли, но отец 10 лет занимался поиском этих героев и нашел более 400 живых, которые участвовали в обороне. Судьбы их были ужасны, потому что избежать плена можно было, только застрелившись или записавшись в полицаи. Почти все они прошли немецкий плен, а когда их освободили, то половина отправилась в отечественные лагеря. Никому из них не платили никаких пенсий. Эти люди, которых отец находил, приезжали, часто оставались у нас ночевать. И всем надо было помочь: выхлопотать пенсию, доказать, что он не предатель Родины, и так далее. Я хорошо их всех помню".

    Андрей Смирнов

    Источник.
     
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "Мама рассказывает:
    Помнишь, у нас два продовольственных магазина было, 49-й и Шестерка. Как куда что завезут – весь район бегом и в очередь.
    А это перед первым мая было, узнали, что завтра в шестерку колбасу рублевую завезут, помнишь, такая вкусная, типа Краковской? И вот мы с соседками с вечера очередь заняли, номерки там на ладонях писали ручкой, всю ночь отмечались. На следующий день забрала тебя из садика – и к магазину, привезли как раз около шести. А там человек триста, пускают внутрь по десять. А торгует одна продавщица на весь магазин – долго, все уже на взводе. Магазин был до девяти, в пол-девятого еще человек 150 на улице, а они нам : все, не успеете, закроемся скоро. Перед нами стояла воспитательница твоя с сыном на руках – Вова Сухоцкий , помнишь? Он как заревёт: тетеньки, продайте нам колбасыыыы! И вся очередь давай возмущаться, кричать, а они уж и двери закрывают.
    И тут кто-то начал Интернационал петь. И все сразу заподпевали. Через 5 минут приехала милиция - Что тут такое, говорят? А мы давай «Мы жертвою пали», все же еще со вчера занимали, кто уйдет?!
    А милиционеры чего – у них жены так же в очередях стоят, они ж сами такие же как мы. Говорят: продавайте, пока очередь не кончится. А они им - Нет, мы закрываемся, сейчас начальству вашему позвоним. Приехал еще наряд – а у нас уже «Прощание славянки» на ляляля.
    В общем, позвонили в обком дежурному, он им приказал продать все, пока очередь не кончится.
    В 11 вечера я тебя притащила домой . Довольная, счастливая – победа же! И полтора килограмма колбасы. Не, она вкусная была, теперь такой и нет. Только дети плакали в очереди, это зрелище, конечно.
    - А сколько мне лет было?
    - Пять, это ж 77-й, 60 лет революции".

    Геннадий Смирнов
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "Несколько лет назад гуляла в Александровском парке. Ну и вышла на Троицкую площадь, к памятному камню перед Домом политкаторжан, напоминающему, что революция делает со своими энергичными детьми. Вокруг него ликующе тусили две девчушки лет по 18, позируя для сосредоточенного парня постарше с цифровиком. Валун обнимали со всех сторон, к нему прижимались грудью, оттопыривая попы, или напротив, попами, кокетливо прогнувшись, ему строили рожки и глазки. Не успела я подивиться, зачем же они выбрали такой мрачный объект в качестве реквизита, как выяснилось, что румяной юности попросту в голову не приходит читать надписи. Когда девушки вдоволь наснимались, парень медленно, с запинкой прочел: «Узникам... Гу-ла-гА...» Так и прочел, с ударением на последнем слоге.
    - Гулага, - сказала я тихонько.
    - Гулага? А... а что это?
    - Главное управление лагерей. Это серое здание – Дом политкаторжан. Его в двадцатые построили для бывших узников царизма и их семей. В награду за долгие страдания. А в тридцатые почти всех расстреляли, оставшихся отправили в лагеря, естественно.
    Парень, надо отдать ему должное, внимательно слушал, забыв про подружек.
    - А... политкаторжане – это кто? А! Знаю! Это... э-э... м-м... рас... раскулаченные?
    - Гм...
    Я уже стала подумывать, не надо ли объяснить, что такое царизм и узники, как девчонки, которые слушали и вовсе открыв рты, сконфуженно спросили:
    - Нельзя, да?
    - Что нельзя?
    - Фотографироваться?
    - Можно, можно.
    И они радостно вернулись к камню".

    Татьяна Мэй
     
  8. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "...Постепенно Пётр-и-Павел поняли, что я, несмотря на коммунистическую имперскую придурь в голове, в сущности неплохой парень. Я же, в свою очередь, чем дальше, тем отчётливее уяснял, что мой хитрый, смешливый, расчётливый, в основном русскоязычный Пётр на самом деле не кто иной, как трогательный и искренний украинский земляк Павел. Умный, добрый, очень сентиментальный и чистый человек. Практически девственный в каких-то вещах. И я не могу сказать, что кто-то из них двоих нравился мне больше.
    Этот громадный человек (а он раза в три шире меня и на две с половиной головы выше) с его хитрыми светлыми глазками, необыкновенной доброты улыбкой, искренним заразительным смехом и абсолютной доверчивостью к книжному слову стал мне братом. Паша стал мне по-настоящему необходимым, важным, дорогим. Мы пели, пили, говорили часами. Вместе читали книги и обсуждали их. Мы, в сущности, были детьми. Последними детьми советской эпохи. И болели всеми свойственными эпохе болезнями, которые порой оборачивались своими сильными сторонами.
    В свой срок мы демобилизовались. Но, в отличие от многих подобных «армейских дружб», наша никуда не делась, когда мы оказались на гражданке. Пётр-и-Павел приезжал ко мне в Донецк, гостил по несколько дней. Мы гуляли, пили, больше, чем раньше, пели и говорили. Его очень любила моя мама. Говорила, что он положительный, что серьёзный и улыбчивый. Ей нравилось, что он с ней охотно обсуждает свою жизнь и планы на будущее и охотно поглощает её стряпню.
    Советский Союз распадался на глазах. Мы спорили о том, хорошо ли это. Я вслед за словами моего замечательного отца говорил, что это плохо и что мы ещё увидим, как сюда (в Украину) войдут войска НАТО. Пётр-и-Павел, повторяя то, что слышал в своей семье, горячо отстаивал украинскую независимость. Он, кстати, к тому времени уже устроился работать в один из райотделов луганской милиции. Стал милиционером. Когда я узнал об этом, испытал шок. Ну не мог мой Паша быть милиционером, не мог. Но стал. Видно, решение в данном случае принимал Пётр. А там Бог его знает…
    В общем, что сказать, к четырнадцатому году мы с Петром-и-Павлом подошли не мальчиками, но несколько подуставшими от жизни сорокапятилетними украинерами. Пётр в своём родном Луганске сделал карьеру милиционера. Впрочем, карьерой это назвать можно только в насмешку. К началу войны он мечтал только об одном — о пенсии. А также о том, чтобы на эту пенсию ему «накинули» майора.
    Дальнейшую свою жизнь он представлял в качестве охранника в каком-нибудь офисе. Унылая, конечно, но, вообще-то, сытая перспектива.
    Последние лет пятнадцать он служил в райотделе. Участковым в своём посёлке. Жил бедно. Никогда не имел не то что машины, но даже мотоцикла. Пешком ежедневно обходил десятки километров, устраивая жизнь своих земляков в соответствии с украинской законностью. Мама его умерла рано, а отец крепился до прошлого года. Павел женился. У него родился сын. Такой же высокий, добрый, улыбчивый, как и его отец.
    Когда Пётр-и-Павел приезжали ко мне, казалось, что время для них остановилось. Они были всё такие же балагуры, выпивохи, самодельные философы и хитрецы. Единственное, что изменилось в моём друге, — он стал большим, безразмерным и теперь в дверь входил едва ли не боком. Очень походил бы на мастера Мордехая, если бы не грусть в глазах, которую было не вытравить ничем. Она не исчезала даже во время застолья.
    Паша появлялся в моём доме нечасто. Хорошо, если раз в два года. Зато если приезжал, то сразу на несколько суток. Когда Пётр-и-Павел входили в мой дом, мы с ними переходили в особый режим существования. Я переставал замечать свою семью. Откладывал в сторонку всяческие работы и рукописи. Выключал телефон.
    Начинали мы скромно, с виски или водки, с горячего мяса, с тихих бесед о делах насущных. Затем наступал черёд коньяка. Тут мы вступали в зону воспоминаний и предположений, сомнительных историй и откровенного вранья. А уж потом приходил черёд пива и рыбки, прогулок на природе, разговоров о серьёзной литературе, а иногда даже кинопросмотров артхауса и горячих обсуждений увиденного.
    Понимаете, мне было всё равно, о чём говорить с этим человеком. Все эти ким-ки-дуки — это всё было совершенно неважно. Довольно было и того, что он есть здесь и сейчас. Вот такой громадный, нелепый, громогласный, улыбчивый, простоватый, но хитрый, склонный к преувеличениям и небылицам. Это молодость моя ходила по комнатам моей квартиры и рассуждала о романе Мигеля Отера Сильвы «Когда хочется плакать, не плачу». Это мои лучшие годы пели «Солнце низенько…», хохотали и плакали над ранними новеллами Фолкнера. И, конечно, нас было намного больше, чем двое, когда мы были вдвоём.
    <...>
    ...я как-то долго не мог в это всё поверить. Понимаете? В войну, в оккупацию. В смерть старой жизни. В невозможность увидеть родителей и поговорить с ними, рассказать им, объяснить, почему уехал так быстро и так безвозвратно. Стать на колени, взять маму за руку, поцеловать эту руку, прижаться к ней щекой.
    Я всё никак не мог поверить в то, что мой друг меня покинул. Пётр-и-Павел покинули меня, а я всё в это никак не мог поверить. Это состояние длилось несколько месяцев, с полгода, с год, не знаю. Он звонил, шутил, что-то спрашивал, что-то рассказывал. Например, о том, что сын его, такой же большой мальчик, как и папа, ходит постоянно голодный, а еды взять негде. А он студент и теряет сознание. Но шли недели, Пётр-и-Павел стали больше молчать.
    А потом умер их отец. Ради которого вроде как заваривалось возвращение в Луганск. А затем общение наше стало ещё более редким. Пётр теперь звонил мне в скайп исключительно в стадии глубочайшего алкогольного опьянения.
    — Ты ж пойми, — говорил он мне и стучал себя в грудь, — я ж военных преступлений не совершаю!
    Да у меня вообще в голове не могло уместиться, что мой Павел способен убить человека. Но чем пьянее становился Пётр, тем скорее наступало моё отрезвление. Каждый свой звонок он сопровождал обвинениями Украины и наших солдат в зверствах, в убийствах, в геноциде и так далее. Я поначалу страшно спорил, кричал на него до пены на губах, доходил до жутких оскорблений. А затем вдруг стих, понял, что это всё бессмысленно.
    У Петра-и-Павла раздвоение, понял я. При этом совесть болит одна на двоих. Им же нужно себя оправдать. Им плохо очень. И я здесь ничем не смогу помочь. Ни Петру, ни Павлу. Ни мастеру Мордехаю, который, судя по всему, и получил года полтора назад звание подполковника в луганской милиции.
    Живу я далеко от города. В домике с чёрной собакой и жёлтым котом. Собака такая же умная и ласковая, как Жан. А кот просто жёлтый. Он не похож ни на кого из моих знакомых. Когда мне плохо, я никого не виню. Просто плачу. А моя кото-собака утешает меня изо всех своих тёплых сил.
    Рассматривая спелую сочную киевскую луну, похожую на узбекскую дыню, мы втроём перед сном раздумываем над тем, что Савл был гонителем христиан и по пути в Дамаск стал Павлом. А Пётр три раза отрёкся, но стал краеугольным камнем. Я начинаю проваливаться в сон. «А ты не горюй, — говорит кот и начинает лизать сладкую дыню луны. – Воля Господа по нашему поводу проявляется прежде всего в обстоятельствах нашей жизни». «Святые слова, между прочим, — зевает собака, — святые слова»".

    Владимир Рафеенко

    Источник.
     
  9. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "Кровь медвежьих младенцев

    В связи с уверенностью некоторых моих православных собеседников в том, что громить церкви хочет только интеллигенция, а вот народ за Церковь горой, вспомнил такую историю.
    Лет 15 назад мы сплавлялись на байдарках по небольшой речке на Валдае. Нам была нужна машина и мы пошли искать ее в ближайшее село. В селе какая-то немецкая протестантская община, приехавшая из Казахстана, построила колбасный заводик. Чистенькие домики, все квадратиш-практиш-гут. Нас встретили довольно сурово, машину не дали и послали на ту сторону реки к священнику.
    У священника была пилорама, которая, судя по его более чем скромному домику и кипящей реставрации огромного храма, заменяла храму спонсора. Самого священника дома не было, поэтому информации из первых рук у меня нет.
    Протестантская коммуна и православный храм казались островками жизни среди общего запустения. Был последний день майских. Деревня была пьяна. Казалось, что за пределами этих островков все мужское население находилось в канавах вокруг дороги. По мере нашего приближения люди выползали из канавы, глядели на нас мутными глазами и начинали с жаром рассказывать, что сволочи на колбасном заводе грабят местное население и платят рабочим гроши, а поп на пилораме жирует и безумно богат. Люди менялись, но ненависть была всеобщей.
    И чтобы завершить картину. Машину мы нашли-таки. Водитель, рассказав о жирующем попе, плавно перешел к рассказу о барыгах, которые в лесу открыли ферму и продают за границу медвежью кровь (не путать с кровью медвежьих младенцев). Мы были заинтригованы, пока у поворота к логову барыг не увидели щит, из которого следовало, что это университетская биостанция. Впоследствии мы узнали, что она занимается адаптацией медвежат, оставшихся без родителей.
    Так что не волнуйтесь. Бить будут охотно и всех: и пьющих кровь трудового народа протеcтантов, и продающих медвежью кровь барыг, и жирующих попов.

    PS. А на станции мы увидели листовку, которая начиналась словами: «Товарищ, помни! Помогая москвичу, ты помогаешь оккупанту»".

    Александр Кравецкий
     
  10. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "ПУТЕШЕСТВИЕ С ПЬЯНИЦЕЙ
    Предупреждаю - ни слова не будет про Украину.

    Сажусь я сегодня в троллейбус, который идет по по Садовому кольцу. И еду по культурному делу - в Артплей на выставку Митьки и Арефьевцы, где поджидает меня самый главный Митек - Митя Шагин. И только в салон вхожу - вижу, на полу неподвижно лежит женщина, около нее стоит мужик с салатовым тряпичным рюкзаком, какой-то весь потерявшийся, а внешне - такой Ванек голубоглазый, а второй мужик, маленький и чернявый, на весь салон приговаривает:
    - Скорую вызывайте. Скорую вызывайте. Скорую вызывайте.
    А первый тупо смотрит на эту женщину и ничего не говорит.
    Публика в салоне тоже ничего не говорит, и все больше как-то похожа на каменных истуканов с острова Пасхи, только ростом поменьше.

    А надо сказать, что по виду мужиков этих понятно, что хорошо они погуляли и выпили тоже хорошо. Про женщину же ничего не понятно, потому что лежит она на полу, не шевелясь совсем, и голова у нее как-то в пальто уходит.

    Кому больше всех надо? Ну мне, конечно.
    Вызываю скорую по 911. Принимают вызов. Щас, говорят, приедет.
    Водитель останавливает троллейбус, открывает двери.
    Нагибаюсь над теткой, пытаюсь найти пульс на шее. Не нахожу, но тетка теплая. Задираю рукав, кладу как учено четыре пальца на запястье. О радость! Пульс пробивается.
    А маленький чернявый все продолжает приговаривать про скорую. Бегу к водителю.
    - Аптечка, говорю, есть?
    - Есть, - говорит, - только ее не открыть. Щас сменщику позвоню.
    Звонит сменщику. Как-то открывает аптечку, которая в специальном целлофане запаяна, и если этот целлофан откроешь, то потом Собянину или кому еще надо писать объяснительную, зачем и почему открыл. И что вы думаете, лежит в аптечке расфуфыренного троллейбуса, который ездит по Садовому кольцу? А бинты лежат в самых разных видах и вата. И больше ничего. И если я пишу ничего, то это и значит - НИ-ЧЕ-ГО. И даже йода нет.
    - Господа пассажиры, - ору, - а нет ли у кого-нить чего-нить шибко едкого с собой, чтобы дать ей понюхать, тетке-то этой?
    Остров Пасхи молчит, но начинает бочком-бочком из троллейбуса выбираться.
    И остаемся мы одни. И маленький чернявый продолжает все про скорую, не слушая меня, а потом меняет тему - вон, грит, Склифосовский на той стороне кольца, давай туда.
    - Ну неси - говорю.
    Он стухает.
    Я мчусь в аптеку рядом с остановкой. Нашатыря нет, салфеток с аммиаком нет. Дают просто влажные салфетки и валидол. Только, говорит аптекарша как-то мерзко, - вы ей валидол не давайте, вот был однажды случай, не помню уже в каком городе, дали так таблетку, а человек умер, и тот, кто дал, под суд пошел.
    - Чушь не порите, - хамлю я в ответ, возвращаюсь в троллейбус, даю валидол потерявшемуся мужику, который оказывается этой тетки мужем, и велю ей в рот сунуть под язык. Делает. А она лежит по-прежнему без видимых признаков жизни, только пульс.
    Достаю влажную салфетку. Еще одну. На третьей из-под грязи начинает проступать ее собственная кожа. Но тетка по-прежнему неподвижна.
    Приезжают полицейские. Двое. Вежливые. Ничем себя не запятнавшие.
    Приезжает скорая. Приходит доктор. Нормальный. Нагибается над теткой и каким-то особым образом начинает крутить ей ухо. И, видать, так больно крутит, что жизнь в нее как-то возвращается. Только доктор отпрыгивает от нее и орет:
    - Она меня кусает за палец!
    И велит мужикам ее поднимать и грузить на ярко-желтые носилки, уже вынутые из скорой помощи. А пьяные стоят, не двигаясь, как не слышат.
    Кому больше всех надо? Конечно, мне!
    - Как ее зовут, - спрашиваю у того, кто муж.
    - Марина.
    - Марина, - ору я нечеловеческим голосом. - Марина, Марина, Марина, вставай-ай-ай-й!
    Марина начинает немного поддаваться.
    - Да вы не убивайтесь так, - говорит мне доктор, видимо, считая меня тоже запьянцовской подругой.
    - Че эта мне убивацца-то? - как бы обижаюсь я и начинаю орать на пьяных, чтобы они ее за руки-за ноги на носилки все-таки положили, а сама тем временем шубу снимаю с нее, чтобы удобнее было.
    Ну взгромоздили они ее на носилки, шубу я Ваньку отдала, носилки закатили в Скорую помощь. Маленький чернявый опять начал про Склифосовского. Который напротив.
    - А - говорю водителю троллейбуса, - может, поехали.
    - Ага, - говорит он. - Поехали.
    Тут муж достает из кармана какие-то деньги. Не русские.
    - Это откуда? - спрашиваю.
    - Это тенге. Казахские, - говорит он, запинаясь и поикивая.
    - А вы сами откуда? - спрашиваю.
    - Мы-та? Из Южнова Бутова, - говорит он гордо (это такой очень дальний район в Москве).

    В общем, мы с водителем поехали, а мужиков датых, Марину и полицейских оставили около Скорой. И чем там дело кончилось - я так и не знаю. Наверное, Марина очухалась, и они поехали в Южное Бутово гулять дальше.
    Водитель же, сам из Молдавии, прокатил меня одну в троллейбусе без остановок, хотя это и запрещено, сказав, хорошо, что вы по ночам не ездите на ночном автобусе, там все такие едут.
    - И че, все женщины в проходе лежат неподвижно?
    - Нет, - сказал он. - Не все.
    Тут подошла моя остановка и я пошла на выставку, а он поехал дальше по Садовому Кольцу.

    И вот вроде получается, что я смеюсь надо всеми в этой истории. Ничего подобного. Смеюсь я только над аптечкой с бинтами. И уверена, что к любому неподвижно лежащему на улице человеку подходить всегда нужно".

    Виктория Ивлева
     
  11. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "Вчера было одно из самых долгих ожиданий такси. Водитель обещал приехать через пять минут, потом еще через 5, потом просил не отменять заказ, потому что уже близко. Но все не появлялся. Наконец приехал. Волхонка, за спиной — Храм Христа Спасителя. Милый такой молодой застенчивый мальчик.
    — Ну что же вы, молодой человек? Зачем поехали все объезжать по кругу? Могли бы встать чуть подальше, я бы до вас дошла.
    Мнется, мнется.
    — Хотите, я вам все честно расскажу?
    — Хочу, конечно.
    — Понимаете, я подъехал. И встал. Подальше. Все, как вы говорите. И вдруг вижу — нищий идет. Без ноги, с костылем, в руках икона. Ну я это... по карманам пошарил, окно открываю, протягиваю ему пятьдесят рублей. Не копейками! Бумажкой. А он такой поворачивается, смотрит на меня и как заорет: "Ты что, дебил, не видишь? Я тут иконы продаю! А-ну, пошел в жопу со своей милостыней!" Я это... растерялся. Ну и уехал".

    Елена Ванина
     
  12. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "Только что на меня снизошло озарение. Случилось это прямо в сердце Лондона, на оживленной Оксфорд стрит, когда из тысячи голосов мое ухо выхватило русскую речь. "Я устала. Я хочу денег. Я хочу выбраться из этой дыры!" - со слезами в голосе кому-то по телефону жаловалась девушка. Причём, внешний вид девушки говорил об обратном. Через секунду я потерял её в толпе. И вот что я подумал - любому иностранцу желающему выучить русский язык дабы постичь загадочную русскую душу достаточно научиться говорить эти три предложения. И будешь ты понят всегда - и в горе и в радости".

    "Вчера в соседнее село приезжала машина Сбербанка. С тех пор, как закрыли отделение Сбера, теперь только машина приезжает, раз в неделю.
    Машина приехала без денег, и только собирала платежи. Те, кто хотел получить свои кровные, смирно стояли в сторонке, и ждали, когда наберётся сумма. И я стояла. Ожидающие, в основном женщины, разного возраста, вполне серьёзно вели разговор, что мы и не такое терпели, и помочь бы надо путину (в чём?!), и скоро весна, сажать овощи-картоху надо, и так прживём, и детям поможем своим. Но, главное, путину. Я попробовала вякнуть про дворцы-яхты, но патриотки с горящими глазами стали вопить, что он даже большего заслуживает, спаситель наш".

    из сети
     
  13. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "Прорвало однажды трубу в моем кабинете математики, и пришлось вести занятия в кабинете литературы. Таком, знаете, образцово-показательном. Прохаживаюсь по классу, толкую про многогранники, вижу пушкинский уголок. Под портретом поэта – самодельный плакат со стихотворением: «Отвага, искренность, спайка, задор – от каждого искорка, вместе – костер!» И подпись: А.С. Пушкин. У меня чуть глаза не выпали. Класс смотрит непонимающе: написано, что Пушкин – значит, Пушкин. Довожу урок до конца, дожидаюсь хозяйку и вежливо спрашиваю: «Александра Петровна, что это?» «Вы не умеете читать?» – отвечает. «Простите, но это же не Пушкин». – «А вы что же, прочли всего Пушкина?» – «Нет». – «Тогда мне с вами не о чем говорить». Через пару дней сообщаю ей, что перелистал полное собрание сочинений Пушкина и не нашел этот стишок. «Ну и что?» – «Не понял». – «Конечно, вы же не знаете, что в печати до сих пор появляются новые произведения Пушкина». Ловлю ее на слове: «Неужели старик еще пишет?» Она смеряет меня презрительным взглядом, допуская, что я не знаю, что Пушкина давно нет в живых, и поясняет: «В результате розысков наших пушкинистов на свет до сих пор появляются неизвестные стихи великого поэта». «А чем вы докажете, что это написал Пушкин?!» – спрашиваю я, вспомнив наконец, что доказывать верность атрибуции должен атрибутор. «Это очевидно каждому образованному человеку». «Я, конечно, не так образован, как вы, но мне – не очевидно». – «Это понятно. Вы хоть знаете, что написал Пушкин в Сибирь декабристам?» – «“Во глубине сибирских руд”?» – «Правильно, – удивляется так, будто услышала говорящую обезьяну. – А что ему на это ответил Одоевский?» – «Что из искры возгорится пламя?» – «Правильно. А что ему в ответ написал Пушкин?!» – «Понятия не имею». – «А вот то и написал: “От каждого – искорка, вместе – костер”. Вам понятно, о каком костре пишет великий поэт? О костре революции! Это же ответ материалиста идеалисту и пророчество о роли революционных масс в истории!» «Да не мог Пушкин этого написать!!!» – кричу я, теряя почву под ногами. «Вы хоть понимаете, что говорите? ПУШКИН – не мог? Великий русский поэт – и не мог?! Пушкин мог все!» Не знаю, долго ли еще провисело в кабинете литературы это пушкинское стихотворение, потому что вскоре я уволился из школы".

    Виктор Матизен
     
  14. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "Паники не было. Всех трясло, но тем не менее люди очень организовано — как будто привыкшие к таким мероприятиям — как по команде начали вытаскивать людей из вагона. Все сразу бросились к соседнему вагону, в котором произошел взрыв, начали что-то делать, помогать".

    "Я проехала от ДК Связи до Лиговки, обратно шла пешком через Сенную. Все спокойно. Людей очень много в состоянии "пешком", все свободно переговариваются, как знакомые, благодарят друг друга за инфу, все спокойно"

    "Я на Петроградке потолкалась около получаса. На одной остановке, на другой. На третью сходила. Потом плюнула, буду, думаю, стоять и чего-то ждать. ХЗ чего. Но сделать-то все равно ничего не могу.
    Минуты через три подъехала машинка, нарядная такая, желтенькая двухдверочка, молодые парнишка с девочкой. Спрашивают: Кому на Энгельса? Я сразу же запрыгнула, больше почему-то никто садиться не стал. До сих пор не могу понять, почему. При мне по пятеро в машины набивались. Так что доехала я медленно и печально, зато с комфортом".

    "Только что в троллейбусе объявили, что сегодня проезд бесплатный"

    "Масса людей готовы подвезти и выкладывают информацию об этом. Машины останавливаются около скоплений людей и предлагают подвезти. Ни о каких деньгах речи не идет".

    "Выдержка на высоте. И взаимовыручка. Очень много предлагают довезти, позвонить. Созданы специальные сервисы-форумы".

    "Люди по мосту А Невского идут буквально колонной, машины через одну останавливаются и сажают людей, обычные водители везут домой тех, кто обычно ездит на метро, в навигаторе масса предложений с телефонами водителей, все бесплатно. Трамваи по Новочеркасскому едут битком забитые, люди в них не могут сесть, но просьб подвезти уже меньше".

    "Видела, как вечером машины останавливались у заполненных людьми остановок на Невском, и водители кричали "Кому на Ваську?", "На Петроградку!" - и просто забирали с собой первых попавшихся пассажиров. Спасибо им большое".

    "Два юных незнакомца подобрали продрогшую меня на автобусной остановке и доставили прямо домой. Обрушила на них поток благодарностей, очень надеюсь, что их добро обязательно вернётся им в стократном объёме. На ЗСД всех пропускали бесплатно, что тоже было кстати. Внутри только растерянность и надежда".

    "А я все еще иду домой пешком. Вроде и пробки уже прошла, сейчас на удельной, а в транспорт не впихнуться, да и мало его. Очень много людей, особенно поначалу, с офигевшими лицами. И очень тихо. Машины слышно, конечно... а дальше тишина"

    "Удивительный город. Удивительные люди. Воистину "в радости и в горе..." У этой страны есть надежда на светлое будущее, пока есть Санкт-Петербург и есть в нем ленинградцы".

    Жители Петербурга, последняя цитата от москвички, 3 апреля 2017г.
     
    list нравится это.
  15. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "Ленин как первое разочарование.
    В 1981 году у нас в детском саду устроили чемпионат по шашкам. Я тогда ещё в подготовишках был. В один прекрасный день воспитательница сообщила нам, что тот, кто займёт первое и второе место, - получит в награду вымпел. У нас в детском саду было некое подобие красного уголка где висели вымпелы с профилем Ленина. Я в то время был очень падок до всяческой символики, и очень мне хотелось заполучить красный вымпел из уголка того же цвета. В своём успехе я был уверен, так как регулярно играл с папой в шашки, шахматы и в Чапаева. Спасибо папе - в финал я вышел, но умудрился проиграть белокурому и кучерявому мальчику по имени Максим, очень похожему на юного Ленина с октябрятской звёздочки. Наконец, настало время церемонии награждения. Ну, думаю, сейчас Максиму дадут большой вымпел, мне вымпел поменьше, а третьему месту какую-нибудь завалящую карамельку. Я не помню что получил Максим за первое место, не помню что получил ребёнок оказавшийся на третьем месте, и даже не помню кто это был. Я помню что вручили мне - книжку "Гадкий Утёнок" с большими картинками. Это по-моему было самое первое разочарование в моей жизни. Именно тогда я в первый раз усомнился в прописной истине. Истина эта была: "Книга - лучший подарок". Много позже я не раз сомневался в прописных истинах, а потом сомневался в том, что правильно поступаю, сомневаясь в них. Многие последующие разочарования стёрлись из памяти, но это, первое, помню так как будто всё случилось вчера. Кажется, вскоре после этого случая я, возвращаясь из детского сада, подумал: " А люблю ли я дедушку Ленина?" и с ужасом осознал, что дедушка Ленин мне абсолютно по барабану".
    Алексей Будовский

    "В 80-е ввели в программу младших классов Зощенко "Рассказы о Ленине". В классе моей племянницы читали рассказ "Как Ленин обманул жандарма". И тут Даша подняла руку и сказала:
    - А по-моему, обманывать нехорошо.
    Учительница:
    - Но это же Ленин!
    Даша (твердо):
    - А по-моему, никому нехорошо обманывать.
    - Но он же жандарма обманул!
    - А жандарма, - сказала Даша, - особенно нехорошо обманывать. Он же за порядок отвечает.
    Учительница:
    - Кто из вас, дети, согласен с этой девочкой?
    Руки не поднял никто".
    Ольга Седакова
     
  16. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "...я кобенилась еще, не хотела вступать. Нет, потащилась, конечно, в райком - или где там принимали. Но так, на арапа. Не готовилась к событию. И спрашивает меня, естественно, высокое начальство: кто у нас в стране первый секретарь ЦК ВЛКСМ. А я, так же естественно, не знаю. Потом уже выяснилось, что у нас с окололитературным трутнем Бродским был одинаковый подход к этим вопросам. Типа "Кто это? Похож на Уильяма Блейка". Смотрю на начальство безмятежно, простым и нежным взором. "Пастухов, - укоризненно сказало начальство. - Легко запоминается - он вас всех пасет". Вот я и запомнила".
    Татьяна Мэй

    "...был такой критик Станислав Рассадин, который сравнительно недавно умер.
    Рассадин прославился тем, что не подписал НИ ОДНОГО письма - скажем, против диссидентов и подписал ВСЕ - за.
    Он был блестящий человек, золотое перо, специалист по истории русской литературы, но со всех работ его таки погнали.
    Я, как-то, будучи у него в гостях (у него была жена редкая красавица и умница, и, полюбив его, не сетовала ни на что) сказала:
    - Как романтично! (мы сидели в их крохотной квартирке на Ленинском, уставленной сплошь книгами - до потолка). (Ну типа - любовь, бедность, принципиальность, мужество и так далее)
    Аля закивала головой - она была интеллектуальной и вовсе не просто тихая жена, но очень его любила.
    А он сказал:
    - Нет, Диля, это не романтично: Аля штопала себе чулки и мы реально голодали".
    Диляра Тасбулатова
     
  17. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "БАЙКИ ПРО СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ.

    Когда в связи с появлением третьего ребенка, Наташи, я ночами стала работать в ванной, друзья смеялись, что я пишу сидя на стиральной машине. Я подала заявление на новую квартиру. Хлопотал за меня Алексей Николаевич Арбузов, ходил с палочкой и после больницы к председателю правления Союза писателей, а тот недовольно сказал, что ж это, заступаетесь за нее, а она позорит фамилию предка, революционера Петрашевского. И хлопотал за меня Эльдар Александрович Рязанов, он ходил к секретарю СП Ю.Верченко на переговоры, они меня выслали из кабинета и долго звонко хохотали, два толстяка. Но Моссовет дал нам квартиру в генеральском доме только через два года, после визита к ним Марка Захарова с Татьяной Ивановной Пельтцер, чиновницы были счастливы, они не знали, что наш спектакль "Три девушки в голубом" с великолепной Пельтцер, поставленный Марком, уже запрещен на годы вперед).
    И вот мы туда переехали, в четырехкомнатную квартиру, поставили Наташку на сияющий паркетный пол, под солнце, и она сделала от страха лужу, не привыкла к просторам - и так и полагается, для чего же первой и пускают кошку в новый дом. А один генерал, сосед, этажом ниже живущий, на следующий день за ухо вывел семилетнего Федечку из подъезда, ворча, что это генеральский дом, нечего шастать сюда.
    Но долгое время все вещи у нас находились в отдельной комнате в ящиках. Особенно книги. Для Наташи нашлась кроватка от Норштейна, остальные пятеро (добавилась Ленка, жена Кирюши, и затем их дочь Анюта) довольствовались старыми лежбищами. Мне по праву досталась моя тахта под названием "уголок драматурга". Но одновременно она понравилась коту Мише. Он полюбил ее как прекрасное отхожее место с налёженной ямочкой посредине. Только все уходили, как Миша справлял свою нужду в этом сакральном месте, как бы на троне. Он был император по своей природе, как все коты. А я за ним мыла, выстирывала это место. Спала сбоку, застелив мокрое пакетами. Короче. Однажды, вернувшись из поездки (иногда нас посылали выступать), я своей тахты не обнаружила.Ночью мой муж Борис Дмитриевич, возмущенный очередным актом кота Миши, поднатужился и мстительно скинул вонючую тахту с балкона. Так. Я перешла на раскладушку. Но в это время приехала из Таллина Ленка Штейн на весеннюю сессию, на месяц. Я ей отдала раскладушку, а сама перешла на пол на одеяло. Нравы-то были простые, мы же советские люди. Знали,что матраса не купишь. Но тут меня удивительным образом послали в Париж. То есть я не должна была туда ехать, в делегации летели Радзинский и Горин, потому что у них заканчивались визы. А ставили в Париже в театре "Комеди Франсез" не их, а мою пьесу, "Три девушки в голубом". Я пошла хлопотать, опять-таки к Верченко, он единственный из руководства видел во мне писателя, а не очернительницу советской действительности. И потом он же добился, чтобы выпустили мою первую книгу, "Бессмертная любовь", тиражом 30 тыс., и долго потом ждал, чтобы я пришла с подписанным экземпляром... В конце концов, понукаемая его секретаршей, я пришла с книжкой, на которой было написано "Крестному отцу этой книги". Я потом прочла, что на его похороны пришли только родные и члены Союза писателей из руководства... А я и не знала. Пошла бы, поклонилась ему. Кланяюсь сейчас. Спасибо, Юрий Николаевич! Царствие небесное!
    Короче, тогда меня в виде исключения, благодаря связям Верченко, тоже послали в Париж. Вышел из этого скандал, потому что актеры сократили мой слишком длинный текст, мне об этом перед спектаклем сказала переводчица, я расстроилась, повернулась и пошла вон. Я и дома-то не разрешала себя править. Еще новости. Но Париж я прошла по карте сверху донизу, плакала на бульваре Марселя Пруста и в Нотр Дам, все как полагается. И вот возвращаемся, летим. Добрый Гриша Горин (он в Париже, встретив на улице нищих нас с Витей Славкиным, взял да и повел обоих в кафе на крышу центра Помпиду, напоил кофе с сахаром) - вот он, тут, сидит сзади в самолете. Я, вспомнив про одеяло на полу, повернулась и спросила его, опытного человека (у него и машина имелась), а где купить тахту? Он ласково ответил, что на Ленинском есть мебельный, там все продают. Я собралась туда ехать, со мной увязалась одна толстая писательница, сказав, что целовалась с тамошним завотделом диванов. Приехали, они поцеловались, но невысокий с крутой попкой завотделом (мы таких в пионерлагерях называли словом "шибздик") на наши просьбы возразил, что все только по заявкам предприятий. И ушел. Злобная писательница посулила, что еще с Гришкой поговорит. Тем не менее одеяло на полу взывало к действиям, и после переговоров та писательница сказала: "Бери ручку с бумагой, пиши заявление секретарю Союза писателей, его все называют Кагебенко, смотри не перепутай. Так. Тебе нужна тахта? Прошу выделить мне тахты, пиши 4, цифрой. Что значит не нужно, пиши что говорю. Стулья. Пиши 20. Пи-ши, не рассуждай. Столы письменные нужны? Нет? Пиши 5. Шкафы полированные трехстворчатые с антресолью? Нужен один? Пиши 3. Полки для книг, пиши сразу 40. Стенка полированная нужна? Нет? Ну такая, с буфетом, гардеробом, книжными полками и баром с подсветкой. Аэлита, что ли. Пиши три. Подпишешь у Кагебенко, пойдешь с этим письмом в Мосмебельторг и там скажешь начальнику: "Мне столько не нужно". Поняла?".
    Я высидела в коридоре унылого, пахнущего чернилами Мосмебельторга часа полтора, на убогом стуле. Последняя была. Начальник, глядя в мое заявление и поднявши бровки, сказал: "У нас нет продаж, склады пустые, вы что". Я отвечала как велели: "МНЕ СТОЛЬКО НЕ НУЖНО". Начальник, помедлив после этого пароля, произнес: "Ну там в магазине в одном в Щукино есть что-то". И подмахнул бумагу. Вскоре я спала на тахте производства ГДР.
    Коту Мише она не полюбилась, кстати. Синтетика иностранная! Собственный мех портить, еще чего.
    Полки книжные пошли в дело. Стулья под многочисленными гостями детей потеряли ножки. Шкаф стоит до сих пор. Остальное куда делось, я не знаю".

    Людмила Петрушевская
     
  18. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "Мой дом за забором справа от башни. Там всего три дома — пятиэтажка, трехэтажка и двухэтажка. У поселка нет имени, просто 43-й километр. Я работаю учителем в Оборской средней школе. До школы шесть километров. Как и почему меня сюда занесло — отдельная песня. Когда заносило, я не знала, что проживу восемь лет в трех домах в тайге, в поселке без имени. Только номер. Как номер у заключенного.
    Мне двадцать семь лет, у меня первый класс и Сашка Габелкин. Сашка второгодник, коренной житель деревни и потомственный алкоголик. В прошлом году Сашке удалось выучить три буквы, поэтому его не смогли перевести во второй класс. Сокровище досталось мне. Сдать Сашку в коррекционный класс невозможно — такого класса в школе нет, хотя потенциальных посетителей хватило бы на два-три таких класса. Отправить в школу для слабоумных Сашку тоже нельзя, нужно согласие матери. Мать не хочет отдавать Сашку в школу для слабоумных — он же все понимает и помогает ей по хозяйству, а еще на Сашку нет документов, она их не оформляла. Мать не очень помнит про Сашку. Она знает, что ему примерно девять лет, и родился он весной. Или летом? Короче, было прохладно, но снега уже не было. Мать недовольна качеством обучения. Мы плохо стараемся.
    Я стою под забором Сашкиного дома. Заваливающийся забор кое-как подперт кривыми горбылями. Вдоль забора деревянные мостки, покрытые утренним тонким ледком — конец октября, к утру подморозило. На мостках сидит голой попой на льду девочка лет трех. Босой мальчишка держится за материну руку. Еще один копошится в грязных переломанных игрушках, сваленных в кучу у дома.
    — Сколько у вас детей?
    — Пять. Или шесть? Нет, пять…. Сашка, Витька, эта вот мелкая…. — она считает и загибает пальцы.
    — Так сколько же?
    — Нет, четыре, — я молчу, она продолжает. — Ну, и там еще остались, в другом месте.
    Я понимаю, что детей больше, чем она хочет сказать.
    — У вас девочка сидит голой попой на льду!
    — Ленка-то? Так она здоровенькая, что с ней будет?!
    Они действительно здоровенькие, эти дети. Их живучесть перекрывает потомственный алкоголизм и жесткий климат.
    — Сашка курит. Где он берет сигареты?
    Сашка предусмотрительно утекает со двора в дом.
    — Так ворует, сука…. У отца ворует. Спасибо, что сказали. Я ему **зды дам, чтобы не воровал. Вот как с вами поговорим, так сразу вернусь в хату и дам. Вот никогда он мне не нравился, сучонок! Никогда! Убью тварину!
    Зря я пожаловалась, что Сашка курит.
    — Ваш муж — Сашкин отец?
    — Да нет, какой он ему отец, у меня только Ленка от него.
    — А остальные?
    — Они у меня все от разных, у меня жизнь такая сложная была!
    У меня тоже сложная жизнь. У меня учится Сашка. Сашка курит с четырех лет. С семи пьет. Курит больше, чем пьет, но пьет не в школе, а курит в школе, отпрашивается с урока в туалет и курит. Сашка добрый и деликатный. Я ругаюсь, когда от него пахнет табаком. Чтобы я не расстраивалась, Сашка заедает сигаретку чесночком. Я пытаюсь бороться с детским курением.
    — Светлана Юрьевна, можно выйти?
    — Не пущу, опять накуришься.
    — Так обоссуся же, Светлана Юрьевна!
    Сашка курит долго. Пока он курит, я успеваю рассказать остальным самый сложный материал. В Сашкином присутствии это сделать сложно — Сашке скучно. Он страдает от скуки и вертится на задней парте. Сашка на два года старше и на голову выше остальных детей. Я не могу посадить его вперед, он слишком высокий. Мы учим с ним буквы после уроков. В сентябре я радуюсь. Сашка очень умный — он запоминает сразу несколько букв. Но на следующий день Сашка не помнит ни одну из букв, которые уверенно показывал мне вчера. И так каждый день, день сурка. Сашка видит, что я расстраиваюсь, ему неловко. Я тихо его ненавижу. У меня всеобуч. К октябрю мы выучили первую согласную.
    Март. Мы выучили четыре буквы. С учетом прошлого года это уже семь. Мы договорились о том, что «я обоссуся» говорить неприлично. Прилично будет «можно, я выйду в туалет». Мы договорились о том, что он больше не заедает табак чесноком. Сашка усвоил, что просто табак я переживаю легче, чем табак+чеснок. Он не хочет меня расстраивать. Сашка грустный и голодный. Я пытаюсь покупать ему обеды. Он смотрит на полную тарелку голодными глазами, но не ест. На мой класс выделено одно бесплатное питание, а детей поселковых алкоголиков намного больше. Я договариваюсь в столовой, о том, что буду платить за Сашку, но порцию будут ставить на стол сразу, чтобы он не знал, что это не бесплатная порция. Сашка совсем грязный и совсем голодный. Он ходит в нестираной рубашке уже третью неделю.
    — Сашка, скажи маме, что я велела постирать тебе рубашку, — Сашка прячет глаза.
    — Скажи сегодня же.
    — А мамки нет.
    — Куда она делась?
    — Уехала. Они все уехали.
    Они уехали все. Эта тварь, нарожавшая толпу детей от разных мужиков. Ее кобель, увеличивший количество никому не нужных детей на глазастую Ленку. Они уехали, забрав всех младших детей и оставив Сашку. Сашка никогда ей не нравился. Сашка три недели живет один в пустом холодном деревенском доме и каждый день ходит в школу. Они забрали даже собаку. Сашка хуже собаки.
    Сашка живет в деревенской больнице. Седой пьющий главврач поселил его в палате, кормит завтраками и ужинами. Я кормлю обедами. Сашке постирали рубашку. Он сытый и повеселевший. У него наладилась жизнь. Он не знает, что главному врачу уже прилетел привет за то, что в больнице живет ребенок. Мы решаем, что делать с Сашкой. Он не знает, что мы тоже планируем его бросить. У нас нет выбора, его нужно передавать в детприемник.
    Моя мелкота тайком кладет мне на стол конфеты. Они не сознаются, кто положил конфету. Чья это конфета, становится ясно тогда, когда ее бывший владелец возникает рядом со столом с вопросом:
    — Светлана Юрьевна, а чо вы конфету не едите? Она вам не нравится?
    Иногда эту конфету долго носили в кармане. Она в чумазой потертой бумажке. Я брезглива до ужаса, но ем эти конфеты. Это очень важные для них конфеты. Сегодня на моем столе лежит грязный откусанный пряник, и вокруг стола ходит счастливый Габелкин.
    — Сашка, не видел, кто принес мне пряник?
    — Не видал, Светлана Юрьевна, поссать ходил.
    Я ем этот пряник, стараясь не думать о туберкулезе, дизентерии и о том, что Сашка точно не мыл руки после поссать. Сашка горд. Он смог что-то сделать для меня в ответ. Он не знает, что завтра за ним придет машина. Пряник стоит у меня поперек горла.
    Мы с медсестрой везем Сашку на армейском козлике в Хабаровск. Козлик отвезет нас туда, но не заберет обратно. Обратно козлик забирает с вокзала семью командира соседней части. Нам с Натальей придется как-то добираться обратно на перекладных. На единственный автобус мы можем не успеть. Мы вдвоем, потому что добираться на перекладных по тайге в одиночку страшно.
    Сашка отказывается думать о том, что мы можем его отдать, и всю дорогу задает вопросы. Мы с Натальей врем и врем плохо, он заглядывает нам в глаза и верит. Ему очень важно верить. В кабинете инспектора хамоватая молодая бабища с погонами майора орет на меня:
    — Почему он у вас не знает дня рождения?! Почему он отчества не знает?! Почему вы не приняли мер, чтобы найти его мать?! Где его документы, я тебя спрашиваю?!
    Я не могу рассказывать при Сашке, что его мать — сука.
    — Все, я его оформила. Уходи. И не разговаривай с ним, — я не могу с ним не разговаривать. Я вторая сука в его жизни. Я тоже его бросаю. Я поворачиваюсь к Сашке и пытаюсь что-то сказать.
    — Светлана Юрьевна! Пожалуйста! Не оставляй меня этой тетке! Она злая! Я выучу все согласные! Я больше курить не буду!
    Сашка вцепляется в меня мертвой хваткой. Я обнимаю его и не могу отпустить. Хамоватая баба дрожит губами, оттаскивая меня от Сашки и вышвыривая в дверь:
    — Дура! Что ты делаешь! Я же сказала тебе, не говорить с ним!
    У нее опыт. Она знает, чего делать нельзя. А я только что прошла инициацию. Наташка плачет. Я отхожу к соседней двери, сползаю по стене на корточки и рыдаю, закрывая лицо руками. Мне стыдно, что я плачу, что плачу прилюдно, что я вторая сука в Сашкиной жизни. В кабинете майора кричит Сашка.
    — Дочка, оставила кого-нибудь? — высокий пожилой капитан садится на корточки рядом, обнимает меня и начинает укачивать. Я киваю головой, потому что сказать ничего не могу.
    — Братишку? — я мотаю головой, сморкаясь в его платок. Он вытирает мне слезы теплой ладонью.
    — Значит, сестренку… — я снова мотаю головой.
    — А кого же?
    Я выдавливаю сквозь всхлипы:
    — Ученика.
    — Значит, хороший был ученик".

    Светлана Комарова
     
  19. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "Деревенское собрание возле единственного в деревне двухэтажного многоквартирного барачного дома. Приехавшие демонстрируют карту района, деревня - точка, назначение земель - а про это и собирали - не разглядеть.
    - Вот тут лес обозначен, а лес уже сколько лет вырублен!
    "Если лес, это вовсе не значит, что там деревья", отвечает приехавшее малое начальство.
    Эпиграф и эпитафия.
    Если лес, вовсе не значит. что деревья.
    Если деревня, вовсе не значит, что там дома и в них живут.
    Если мы тут собрались, вовсе не значит, что мы живы.
    Рядом старушка требует ответа, снесут ли нас, когда достроят взлетную полосу.
    - Садиться будут самолеты прямо на мою крышу!
    Задираю голову и вижу пикирующий в неотменимом будущем самолет.
    Две старушки моложе и общительнее пересказывают друг другу историю деревни, от хлопнувшейся в лужу царицы до аптеки, которую особо выделял сталин.
    - он московским врачам не верил, мой отец у него в охране служил, он всегда его только в нашу аптеку посылал.
    Опускаю взгляд и ищу под ногами следы цариц и тиранов. Грибы, что сосед Слава находит на месте вырубленного леса.
    Сборку юркая, приветливая тетечка, увешанная гирляндой прищепок - я пока съемщица, я тут белье вешать - живенько излагает старику-соседу с больной ногой про Горловку и как ездит свободно, границы нет, дети там, я тут, мы в одной стране, мы - новороссия,
    - Россияне мы, вы за нас не переживайте, все хорошо!
    - Порадовала, дочка! - говорит старикан, утирая слезящиеся глаза. - А скажи, меня будут расселять? на собрании скажут?
    - Нет, собрание не про то. Не будут пока расселять.
    - Так что же я сижу? - но остается на лавке, а юркая с прищепками переходит к другим теткам, объясняет про реновацию, метры санузла и коридора, 33% блокирующего голосования, разбирается во всем, толкует сноровисто, улыбается, и мне некуда больше прятать глаза
    ни в небесах ни под землей не во что упереть взгляд".

    Любовь Сумм
     
  20. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "С телевидения меня вез водитель, с которым мы, как говорит моя жена, зацепились языками. Выяснилось, что он заядлый путешественник. Но за границу не ездит принципиально: «Я еще Россию не всю объездил». Хотя в России мужик объездил уже реально много. Например, лет десять назад они двумя семьями на двух джипах отправились из Москвы в Магадан. И доехали, что интересно. Все путешествие заняло два с половиной месяца. Питались грибами, ягодами, диким чесноком, рыбой, рябчиками, зайцами, лебяжьими яйцами, красной икрой - в общем, всем, что собирали, вылавливали и настреливали. Солярку брали у военных, на машинно-тракторных станциях и у машинистов локомотивов.
    - Смотришь по карте, где железная дорога. Едешь туда, ждешь, больше суток никогда не ждали. Поднимаешь руку со стаканом, останавливаешь локомотив. И машинист тебе за стакан спирта все емкости соляркой зальёт. Заправок же там нет. Дорог, в европейском понимании этого слова, тоже нет. Полторы тысячи километров можно проехать по проселкам и руслам рек и никакого жилья не встретить...
    Там всё странно, в этой незнакомой нам России. Путешественники почти ничего не покупали в этой поездке, потому как - натуральный обмен.
    - Мы набрали в дорогу старой одежды, спирта, перочинных ножей, сахару - и меняли на то, что нам было нужно. Один раз дал я мужику пятисотку, он отказался: «Нет, нам ваших денег не надо. Что у вас есть из полезного? Сахар? Спички?» Как у папуасов - можно на перочинный ножик или старую куртку выменять мешок кедровых орехов... Конечно, иногда они выезжают в мир. Одна бабка, например, раз в два года ездит получать пенсию за 800 километров. Она знает, когда идет лесовоз, садится к машинисту и едет до развилки. Там на следующий день пересаживается на кукушку и едет до поселка, где получает деньги и ждет обратной оказии. Все путешествие за пенсией у нее занимает месяц.
    Но самое интересное то, что в этом путешествии мой новый знакомец добрался до мест, где керосин жгут по праздникам, а в обычные дни освещают дома лучиной. Он даже выменял у них на свою старую куртку светец. Это, если кто не знает, такая кованая рогулька, куда закрепляется лучина.
    - Мне не только светец дали, но и плошечку под него, куда наливается вода, чтобы угольки и пепел в туда падали. И вдобавок научили лучины калить.
    - Что значит «лучины калить»?
    - Ну, простую березовую лучину в светец сразу не вставляют, она будет гореть неравномерно, коптить начнет, да и сгорит почти сразу. Поэтому лучины сначала калят в печи - разгребают угли и кладут лучины на горячий под, чтобы они прокалились и стали коричневыми. Вот тогда лучины горят хорошо.
    - Это какой-то п***ц. Впервые слышу, чтобы в 21 веке люди лучины жгли... А что они там носят, чем моются, где берут металл?
    - Моются золой и чистотелом, ходят в баню. Носят, что с большой земли случайно попало. Например, мужик, у которого я светец выменял, носил свой армейский бушлат или спецовку, не знаю, как назвать - со знаком радиационной опасности на спине. А представьте его ботинки! У них вместо подметок - автомобильная покрышка. Ну а ножи и прочие металлические предметы куют, у них кузнец есть. Слава богу, у нас по северам этого металла валяется…
    - А документы у них вообще есть?
    - Я не интересовался. Но что касается лучин, то это как раз не очень и удивительно, так далеко ехать не надо, чтобы лучины увидеть - у нас в полутора тысячах километров от Москвы лучинами дома освещают.
    - Где?
    - В Карелии. Там в глухомани нет электричества, поэтому люди не знают, что такое телевизор, холодильник. Колбасу они впервые увидели, когда я им показал..."

    Александр Никонов
     
    Ондатр нравится это.
  21. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "На почте.

    Вот есть мнение, что Христос - всегда с униженными и оскорбленными, с самыми нелепыми, лишними и незначащими мира сего, которых значащим - и жалко где-то, но и сил на них нет, и глаза-то бы их не видели...

    На почте, например, таковые - из нелепо раскрашенных и одетых, глуховатых и оттого громогласных, пигментных расплывшихся старух, которые проталкиваются к окошку, наступая ногами или тростью на окружающих, оттесняя навалившихся на стойку, и вопрошают: "А кто последний за пенсией?"
    И сплоченная тягостным ожиданием очередь, рассевшаяся на скамейках, торжествующе и мстительно говорит ей: "Нечего толкаться! К терминалу идите, как все, берите талончик и ожидайте!"
    И старуха становится бедной, щеки ее мелко трясутся, она ковыляет к терминалу, ищет и не находит, и весь-то этот стройно (как думала в оные времена сама старуха) и справедливо устроенный по отношению ко "всяким там" мир теперь оборотился на нее и осуждающе смотрит-смотрит как вий; и столь же громогласно, хотя по инерции требовательно, но уже и вселенски-потерянно, почти панически, расспрашивает старуха всех, что такое этот самый терминал, и куда надо в нем пальцем ткнуть, и тому подобное.

    И тут непременно является Христос, в виде хоть кого-нибудь, и быстро и без лишнего шума расспрашивает: вам, бабушка, что? а, пенсию. Это вот сюда надо нажать... вот, держите талончик, слушайте - они ваш номер такой-то объявят, и пойдете к окну номер столько-то, они скажут. А тут и второй Христос непременно сыщется: да вот место есть, вы садитесь, еще долго ждать.

    Ну, не второй, конечно, - это человек второй.

    А Христос - Он, как известно, всегда и во веки тот же.
    Он там на почте всегда уж эту старуху поджидает".

    Сергей Круглов
     
  22. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "ЛЯГУШОНОК ЗА СТЕКЛОМ

    Ей было пять лет, и она была дурочка.
    От своей мамы Алина получила два подарка — жизнь и не очень расхожее имя. Больше мама ей ничего не подарила, наверное потому, что больше они никогда не виделись.
    У Алины были тоненькие ножки, с которых она все время падала, тщедушное тельце и непомерно большая голова. Алинин диагноз звучал почти как название монашеского ордена — Гидроцефалия Головного Мозга. С таким диагнозом долго не живут, но Алина ничего об этом не знала. Зато с ней дружили главные детдомовские хулиганы братья Бердниковы — Мишка и Борька, — потому что Алина была незлая и никогда не выдавала братьев. А больше с Алиной никто не дружил — она была некрасивая, эта Алина, да и говорить с ней было не о чем.
    Летом детский дом выезжал на окраину города на дачу. Там вдоль забора можно было собирать палочки и веточки и делать из них кукол. Из круглой крышки от бутылки получалась голова. В детском доме было много игрушек, но они все были одинаковые, а палочки, завязанные в носовой платок, получались все разные. Борька и Мишка натаскивали Алине веток, и она сидела, довольная, в тенечке и крутила своих куколок.
    Там мы с ней и познакомились.
    — Пазяста, делай мне Катю, — сказала Алина.
    В кармане нашлись ленточка и маленькая черная резиночка, мы скрепили ветки и сделали Кате косу.
    — Ка-а-сивая, — мечтательно произнесла Алина, глядя на Катю, и улыбнулась мне печально.
    Прибежали братья.
    — Алинка, давай скорее, Николавна Пашку на поляне кормить будет.
    Алина заторопилась, прижала к себе куклу, вопросительно посмотрела на меня и опять печально улыбнулась.
    — Ты хочешь, чтобы я пошла с вами?
    Она кивнула и взялась за мою руку своей маленькой лапкой.
    Это было главное детдомовское развлечение в то лето — поскольку других развлечений вообще не было — ходить и смотреть, как комодообразная Николавна кормит пирожными своего сына — белобрысого Павлика. Обычно это происходило на поляне под деревом. Перед Павликом ставилась тарелка с пирожным, и он поедал его, медленно откусывая маленькие кусочки, приминая их во рту языком и перекатывая с одной стороны на другую.
    Благоговея и не завидуя, дети смотрели на это Высшее Таинство, к которому и они, по счастью, в какой-то мере были причастны.
    Павлик слизнул сиропную вишенку и капнул красным себе на рубашку. Зрители ахнули. Павлик скривил губы.
    — Ты кушай, кушай, сыночка, мама постирает потом, — устало сказала женщина.
    — Николавна всегда перед работой покупает Павлику пирожное, — как бы похвастался Борька. — Вообще-то он обычно на рубашку не капает. Сегодня чего-то вдруг…
    — Алиша, ты хочешь такое пирожное? — спросила я, задыхаясь от бешенства и бессилия.
    Она кивнула.
    Не буду рассказывать, чего это стоило, но ее отпустили погулять со мной на несколько часов.
    И было нам счастье. Мы съели два пирожных, и она, доев и не капнув на платье, гордо посмотрела на меня.
    Мы покатались на качелях, попили лимонада и посидели на спинке старого ослика — проехаться на нем Алина испугалась. Потом она устала, и мы зашли домой к моим знакомым. Там Алина впервые увидела себя в зеркале. Она долго смотрела на свое отражение, потом маленьким осторожным движением дотронулась до уродливой головы и взглянула на меня.
    — Алиша, это все не так, это старое, дурное, плохое зеркало, оно специально неправильно показывает, ты ему не верь, оно глупое, — забормотала я, обнимая ее и прижимая к себе.
    Она опять дотронулась до головы и опять посмотрела на меня.
    — Ты не верь, не верь, это все неправда, ты самая красивая девочка на свете…
    — Касивая деичка, — эхом отозвалась она. И повторила: — Касивая деичка.
    — Пойдем, Алиша, в магазинчик, купим тебе подарок.
    В магазинчике Алина запала на маленького зеленого керамического лягушонка, до странности на нее саму похожего. Лягушонок сиротливо сидел в глубине закрытой на ключ витрины. Ключа от витрины ни у кого не было.
    Алине предлагали любую вещь взамен — она молча плакала и тянула ручки к лягушонку. Он смотрел на нее и печально улыбался сквозь стекло.
    Мы вернулись в детский дом, она никак меня не отпускала, держала за руку и говорила:
    — Не уходи, — и продолжала всхлипывать, а я гладила ее жидкие волосики и чего-то шептала в маленькое, изящно очерченное ушко.
    Так она и заснула, прижавшись к моей руке. Рядом на своих панцирных сетках посапывали и пошмыгивали во сне носами братья Бердниковы...
    На следующий день утром я опять пришла к ней. Алина еще лежала в кровати.
    — Алиша, смотри, кто к тебе приехал!
    Я протянула к ней руку. На ладони сидел и улыбался маленький керамический лягушонок.
    — Ух ты, здоровско! — обрадовался один из братьев. — Такого нету ни у кого!
    Алина приподнялась на кровати, долго смотрела во все глаза, как бы не веря, что я вернулась, потом отвела мою руку с лягушонком в сторону и тихо, растягивая буквы, выдохнула:
    — МАМА...
    Больше мы не виделись. Мне просто не разрешили прийти еще раз, поскольку, как выяснилось, я дурно влияю на психологическое состояние воспитанников. Наверное, так и было.
    Алины уже нет на свете. Я знаю это точно, потому что иногда, очень редко, на самом излете ночи, я вижу летящего ангела. У ангела непомерно большая голова и печальная улыбка. Рядом с ним, распластав перепончатые лапы, летит маленький зеленый лягушонок.
    Фотографии Алины нет — она боялась сниматься. На память обо всей этой истории остались только спящие братья — но они давно выросли и все забыли".

    Виктория Ивлева


    20023926_10155450064425987_7940597734698539184_o.jpg
     
  23. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "Про а ведь могла бы и в табло огрести

    Сажусь такой тихой, но фифой в аэрофлотовский самолёт тут как-то недавно. То, сё. И вот ожидаемо в салон вплывает голос командира нашего самолёта: летим туда-то, время в пути такое-то, всё будет хорошо, наслаждайтесь полётом.
    Голос - женский.
    И сзади меня тут же, такое, мужским голосом, через губу, почти как если б только что семки грыз и сплюнул:
    - *ля, знал бы, что баба повезёт, ни в жизтть не полетел бы....
    Хохоток утробный.
    Морозная тишина.
    А во мне (отчего-то, отчего-то) внутри как ядерный реактор взорвался. Встала, развернулась и сказала, что думаю.
    Либретто:
    - когда тебе, козёл, женщина-хирург аппендицит, или что там ещё, удаляет - это ок;
    - когда женщина твоих детей в роддоме принимает - опять ок;
    - когда женщины тебя там и тут, тут и там холят, нежат и лелеют, в семье, на работе, повсюду - снова ок.
    А тут, вот - у тебя предъявы вдруг выросли. С чего бы?
    Не, сначала пытался быкануть в ответ: весь такой модный, весь такой аж привстал всеми своими лишними в нашем общем возрасте килограммами, весь такой, - как там было в юности?- борзый, да. Но потом, под взглядами с трёхсот шестидесяти градусов, включая белую, как мел, от стыда жену, и, может, из-за меня, отчасти, нависшей как боевая флотилия справедливости над изголовьями синеватых кресел, вдруг как-то скукожился и забился под плетень. Как если бы в самолётах был плетень.
    Но вопрос остался: нет, ну вот правда, откуда у них это в голове? Чем питается этот мозговой слизень? Каким таким образом изо рта вываливается?
    И пока нет ответа. Но надо его получить.

    Dixi".

    Елена Панфилова
     
  24. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.381
    Симпатии:
    2.541
    "С процесса Синявского-Даниэля уже начались серьезные заморозки. 5 декабря в День советской конституции после того, как писателей посадили, какие-то молодые люди вышли на митинг с плакатами, требующими уважать конституцию. Их схватили и из уважения к советской конституции посадили – в их числе был Владимир Буковский. Родилось диссидентство, про которое вы, конечно, знаете. Александр Гинзбург с соратниками Галанзковым, Добровольским и Лашковой создали так называемую «Белую книгу» о деле Синявского и Даниэля, где были собраны речи судей, прокуроров, подсудимых, отклики писательской общественности, в том числе, из-за границы. Их посадили, а потом посадили тех, кто за них заступался. Какие-то писатели подписывали письма в защиту этих людей, их до поры не трогали, но после вторжения наших войск в Прагу, когда Евтушенко написал: «Танки идут по Праге – танки идут по правде», в ЦК КПСС было собрано совещание и издан документ – я не помню, как он точно назывался, что-то вроде: «О произведениях науки, литературы и других видов искусства» – согласно этому документу, писателей, подписывавших разные письма в поддержку опальных коллег, стали наказывать. Причем, какого содержания были письма? А вот такого: «Мы, советские люди и патриоты своей Родины, очень обеспокоены ее репутацией в связи с делом таким-то». Но и за это писатели подвергались «остракизму». И я в том числе. У меня в то время пьесы «Хочу быть честным» и «Два товарища» шли в 50 театрах страны, и я стал получать довольно большие деньги, поэтому меня наказали сильнее других – объявили строгий выговор с предупреждением, объяснив это так: «Мы ему платим такие деньги, а он против нас выступает». Было и еще одно обвинение: «Он говорит про нас – «они».
    Что значило в те времена «строгий выговор с предупреждением»? Что меня запрещают, причем, полностью. Не одну какую-то мою книгу, а все. Более того, не давали никакой возможности заработать литературным трудом. Например, я писал внутренние рецензии на самотек в «Новом мире» и зарабатывал очень маленькие деньги – и это мне тоже запретили делать. Я попал в долгую опалу. До 70-го года. Два года я не мог заработать ни копейки денег. Делал что-то только под именами своих друзей. Вместе с писателем Борисом Балтером я написал киносценарий, по которому был снят фильм – в титрах появилось только его имя, а гонорар мы поделили пополам. Был такой писатель-прозаик Владимир Санин – он вдруг стал поэтом-песенником, потому что в эфир выходили его песни, написанные мной. Потом с меня вдруг сняли опалу, и у меня вышли две книжки, восстановили мои спектакли – уже не 50 театров, а пять. И все это время я писал «Чонкина». Написал. Дал почитать кому-то близкому, от него ушло к кому-то более дальнему. Неожиданно – я действительно не знаю, как это произошло – книга попала за границу, и там была напечатана. Ну и после этого начался уже колоссальный скандал, мне объявили так называемый строгий выговор с последним предупреждением. А мне все это уже так надоело, что я решил взбунтоваться.
    В тот момент было создано Всесоюзное агентство охраны авторских прав (всем известный теперь ВААП). И его глава некто Панкин написал статью в «Литературной газете», что это прогрессивный шаг, что советские писатели теперь присоединены к Женевской и Бернской конвенции по охране авторских прав, и что теперь те, кто печатаются на Западе, будут получать деньги – а раньше денег нам действительно не платили. Но в той же статье было написано, но ВААП выступает монополистом в области внешней торговли произведениями советского искусства, а для тех, кто будет эту монополию нарушать, существует уголовный кодекс. И тогда в ответ на эту угрозу я написал открытое письмо с предложением отдать в распоряжение Агентства Лефортовскую тюрьму со штатом охранников и собак. Причем, я предупредил, что отправляю это письмо на Запад. И когда его прочитала «Немецкая волна», меня снова вызвали в Союз писателей, долго прорабатывали. Причем, что интересно, один из тех, кто прорабатывал, до того, встретив меня в метро, долго жал мне руку и говорил : «Я вас поздравляю, хочу выразить восхищение вашем мужеством». В Союзе писателей мне говорили, что я Моська, которая лает на слона, что я насекомое, которое можно раздавить. Говорили: «Мы пережили революцию, гражданскую войну, мы победили 14 стран, Антанту, мы раздавили фашистскую гадину – мы и с ним справимся». Конечно, уверяли, что мои книги будут валяться на помойке, и меня скоро забудут.
    Разумеется, меня исключили из Союза писателей – и я сразу почувствовал, как все изменилось. У меня тогда родилась дочь, у жены не хватало молока, и я должен был ходить за молоком к донорше. И вот иду я по Ленинградскому проспекту, все машины едут в одну сторону, а одна из них – задним ходом, следом за мной, с моей скоростью. Я понял, что мои права охраняются достаточно серьезно. Дальше было семь лет пребывания в этом состоянии, слежка была круглосуточной, и дом мой был всегда окружен. Бывало так, что какие-то люди шли ко мне в гости, а в подворотне персонажи с надвинутыми на глаза козырьками их встречали и говорили: «Вы туда не ходите». Одна итальянка и вовсе попала в неприятную историю: ее тоже встретили в подворотне, предупредили, она ничего не поняла, потому что шла не ко мне, а к Виктору Шкловскому, который жил этажом ниже, но, когда она вышла и села в троллейбус, тут же получила чем-то тяжелым по голове. А когда очнулась, ей сказали: «Придешь еще раз к Войновичу, вообще убьем». Все это я узнал от нее самой, когда мы с ней встретились за границей. Так что я хочу вам сказать, что оттепель началась в 1956 году, а в 1964 кончилась – и никакой оттепели больше не было".

    Владимир Войнович
     
Статус темы:
Закрыта.

Поделиться этой страницей