Менталитет

Тема в разделе "Человеческий опыт", создана пользователем Мила, 6 апр 2013.

Статус темы:
Закрыта.
  1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Из интервью Валерия Кустова, генерального директора компании ЭФКО (производителя продукции под торговыми марками "Слобода" и "Altero") о социологическом исследовании, проведённом среди жителей российской деревни. Март 2012 года.

    "- Каковы результаты вашего социологического исследования ?

    - Действительно, когда я увидел результаты социологического исследования местного населения, мое состояние было близко к истерике. Оказалось, что материальных потребностей у этих людей нет, эмоциональных тоже. То есть мотивировать их нечем. Каждый второй сказал, что ему не нужен туалет в доме. Двадцать восемь процентов не видят необходимости в душе, тридцать пять - в легковом автомобиле. Шестьдесят процентов ответили, что не стали бы расширять свое личное подсобное хозяйство, даже если бы представилась такая возможность. Такое же количество, шестьдесят процентов, открыто признались чужим людям - опрашивающим, что не считают воровство зазорным. А сколько еще просто постеснялись об этом сказать! При этом значительное число «неворующих» отметили, что им просто нечего красть.
    Оказалось, что нет и лидеров, с которыми мы могли бы начать работу: пять процентов в принципе готовы к предпринимательской деятельности, но прогнозируют очень негативную реакцию окружающих на свои действия и не решаются. На них опереться мы не могли: пять процентов против девяноста пяти - это война, в которой проигравший понятно кто. Мы были убиты. Ни одной модели ни стандартного, ни нестандартного решения на тот момент мы не видели.
    <...>
    - Что еще показало исследование?

    - Очень много всего. Оказалось, что в среднем каждая девятая-десятая опрошенная семья живет на уровне нищеты (из нескольких стандартных вариантов ими выбран ответ «Живем очень бедно, не всегда даже едим досыта»), пятьдесят девять процентов просто бедны («Слава Богу, кое-как концы с концами сводим, скромно питаемся, одеты в прочное, но старое, новую одежду и что-нибудь в дом не приобретаем - нет средств»). То есть уровень жизни семидесяти процентов опрошенных сельских семей оказался неудовлетворительным.
    При этом преобладающая в среде мотивация - неопределенно-мечтательная. На вопрос, стремятся ли они к достижению более высокого уровня жизни, осуществляют ли для этого необходимые усилия, каждый второй выбрал ответ: «Мечтаем, надеемся, что как-нибудь положение улучшится». Смирение с нынешним положением и покорность высказала треть опрошенных. И только каждый пятый имеет в каком-то виде достиженческую мотивацию, стремление за счет дополнительных серьезных усилий улучшить свою жизнь.
    Итак, вырисовалась катастрофическая мотивационная ситуация: пассивность, мечтательность, минимизация потребностей и, соответственно, усилий, просто лень.
    <...>

    [​IMG]

    - А ворует кто больше: бедные или не очень?

    - Самое интересное, что крадут все одинаково. Воровство признается социальной нормой, оно легитимизировано.
    <...>
    - И каков результат этой грандиозной работы?

    - Очень простой. Мы нашли точку опоры, или, точнее, почву, на которой можно построить всю систему мотивации.
    Оказалось, что единственно значимыми вещами для крестьян являются мнение окружающих людей и искренность. Общественное мнение значимо настолько, что крестьяне не хотят об этом говорить с исследователями. Например, когда им задавали вопрос: «Вам мнение вашего соседа Васи важно?», - ответ был: «Да вы что, да я его, да пошел он!» А когда спросили не его вербальное сознание, а его душу (через тесты), оказалось, что ради мнения этого соседа он готов на луну запрыгнуть.
    И искренность, открытость. У них уровень эмпатии по сравнению с представителями других культур выше на несколько порядков.

    - Извините, а что такое «эмпатия»?

    - Это эмоционально-чувственное восприятие. Психологи условно разделили всех жителей России на две культуры - рационально-достиженческую, представители которой живут чаще всего в городах, и эмпатичную - жителей периферии. Они отличаются друг от друга как небо и земля.
    Например, у селянина в отличие от горожанина минимальна эффективность аудиального канала. То есть мою речь они слышат, но не воспринимают. Я могу их через звукоусилитель хоть в светлое социалистическое будущее звать, хоть в капиталистическое, им это все равно. У них взамен развито визуальное и кинестетическое восприятие.

    - То есть они верят только в то, что видят или пощупают? Почему?

    - Эти каналы защищают их от иллюзий. За плечами этих людей очень трудная жизнь, и они знают, что самое опасное - это привнесенные системы ценностей и идей, которые нельзя пощупать и проверить. Их жизненный опыт говорит одно: если кто тебе и поможет в трудную минуту, так это сосед, и все. И больше никто.
    Для крестьян важнее всего их микрогруппа, очень узкий круг людей, где они могут быть полностью открыты. Ведь они не просто открывают душу и чувствуют. Им нужно понять: кто ты по отношению к нему, чего от тебя ждать.

    - Тот самый сосед Вася? И поэтому для них так важно мнение соседей, односельчан?

    - Да. В ходе опроса моделировались ситуации, когда селянам надо было принять решение самостоятельно. Они тотчас от него отказывались, если оно не совпадало с мнением большинства. Для них значим человек, с которым они постоянно взаимодействуют. Их история привела к тому, чтобы не книжки читать по психологии, а изучать человека через собственное эмоционально-чувственное восприятие.

    [​IMG]

    - То есть они сами хорошие психологи?

    - Очень. Когда наши психологи проводили интервью, им очень важно было соблюдать роли ведущего и ведомого. Опытные специалисты пытались создать эмоциональный контакт и почувствовать то же самое, что и собеседник, - в этом состоит их профессионализм. Так вот, многие из этих психологов говорили, что уже на третьей минуте разговора они были не ведущими, а ведомыми. Им отвечали не то, что думает крестьянин, а то, что опрашивающий хочет услышать. Как бы они ни пытались построить свою защиту, эти, казалось бы, необразованные, в фуфайках, люди их просчитывали быстрее. Уровень подстройки у них выше, чем у дипломированных психологов. Это и понятно. Когда внутреннее восприятие человека является основанием для выживания, безусловно, этот канал развивается.
    Поэтому эти люди очень быстро эмоционально устают. Тогда у них наступает ощущение пустоты, которого они очень боятся, а с ним и эмоциональное перенапряжение. А это уже мордобой, водка и все остальное. Поэтому они очень берегут свою эмоциональную целостность, они аккуратны в коммуникациях.

    - Аккуратны в коммуникациях? Вы же говорили, они открыты, искренни?

    - Для крестьян важнее всего их микрогруппа, очень узкий круг людей, где они могут быть полностью открыты. Ведь они не просто открывают душу и чувствуют. Им нужно понять: кто ты по отношению к нему, чего от тебя ждать. Вопрос прогнозируемости для сельского жителя - не желание и не научный интерес, а объективная потребность, обеспечивающая существование его самого, детей, рода. Крестьяне знают, что человек, который рядом, - единственное, на что можно опереться в трудную минуту, ничего другого нет. И поэтому при коммуникации у него тратится огромное количество эмоциональной энергии. И вне пределов микрогруппы селянин в контактах аккуратен.
    <...>
    ...социологи нам сказали, что нужно обратить особое внимание на коллективизм. В стране, где он формировался столетиями, а индивидуализм рассматривался как одно из самых непростительных качеств человека, не может быстро выработаться устойчиво позитивной индивидуальной мотивации. В российской культуре еще не сложился и еще не известно, сложится ли, приоритет личной инициативы и активности".

    [​IMG]
     
    Василий, Sielicki, Раос и 3 другим нравится это.
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Что касается актуальности Византии: действительно в 90-е годы был популярен разговор об истории православия, но о самой Византии — не очень. А вот интерес к истории византийского государства стал расти как на дрожжах в двухтысячные, что, на мой взгляд, напрямую связано с крахом либеральных реформ в России. Страна оказалась в историческом тупике: поход на Запад не удался, евразийство — мертворожденная идея, так как Азии мы боимся еще больше. Остаются собственные силы — но понятно, что их недостаточно, нужно найти что-то в прошлом. И тут находится Византия, которая вроде бы и не Запад, и не Восток, а сама по себе. Я проследил по индексу цитирования в российских СМИ, как часто употребляется слово «Византия», — количество упоминаний росло экспоненциально с 2001 года и достигло пика к 2008 году, когда вышел фильм Тихона Шевкунова «Гибель империи». Тогда у определенной части публики были опасения, что политический курс может развернуться на Запад, — и ответом на них был этот фильм, рассказывающий о том, что Запад плохой, а у нас есть отличная Византия".

    "...во второй половине XIX века, когда в русском обществе стали возникать сомнения в том, правильно ли развивается страна, появилась идея, впервые сформулированная Константином Леонтьевым: мы — духовные потомки Византии. <...>
    Византийскому императору во время коронации показывали горшок с человеческими костями и предлагали выбрать мрамор для его будущего саркофага. Так ему напоминали, что он временный правитель, поэтому ему не следует слишком заноситься. Византийский император был просто верховным чиновником, там столетиями не было даже закона о престолонаследии, поэтому практически каждый император был узурпатором. Существовала идея, что империей должен править Бог, но вот так случилось, что правит император. Когда Иван Грозный стал венчаться на царство, он велел перевести для себя с греческого языка чин венчания и, разумеется, все это в ужасе выбросил — какой мрамор, какие кости?! Здесь совершенно другое было самоощущение власти — она шла от отца к сыну и наследовалась ими по праву, они росли из земли, никаких сомнений в их статусе не было. В этом смысле они гораздо больше были похожи на соседних варварских королей Европы, чем на византийских императоров. Русская власть взяла себе из Византии только цацки — ну назвали ханскую шапку, в которой короновались русские цари, шапкой Мономаха, но подарил-то ее все равно хан Узбек. Все это очень поверхностные вещи, глубинным же образом отношения к Византии это не имеет никакого".

    "В Византии светская власть с уважением и со страхом относилась к духовным властям. Конечно, император имел право сместить патриарха, но, в общем, он прислушивался к нему. Бывали случаи отлучения императора от церкви. Это был такой сложный баланс, который обеим сторонам приходилось выдерживать. На Руси он не соблюдался никогда — светская власть всегда забирала себе прерогативы власти духовной, ставя ее в положение абсолютной зависимости".

    "...вы считаете, что количество верящих в теории Фоменко уменьшилось, после того как они ознакомились с контраргументами? Я так не думаю. Думаю, что последователей Фоменко стало меньше только потому, что в 90-х людям хотелось слышать, что вообще никакой истории не было, а потом в силу изменившихся обстоятельств стало хотеться, чтобы все-таки была, но русская, от которой все и пошло. В любом случае это очень примитивный разговор, аргументы разума здесь не действуют".

    "В России практически отсутствует научная журналистика. А серьезные ученые мало и редко пишут популярные книги даже по своей специализации, что уж тут говорить о работах, которые переходили бы границы между дисциплинами. У нас любят только философствовать об общих законах мироздания, а рассказчиков интересных историй почти нет. Дело, думаю, в нашем образовании, потому как гуманитарии воспитываются в духе воспроизведения полученной суммы знаний, а не создания новых проблемных направлений".

    "Уроки, которые Россия должна извлекать из византийского прошлого, не столько генетического, сколько типологического свойства. Потому что, как и Византия, Россия стоит между Западом и Востоком, на границе между ареалами, имеющими свое четкое самосознание. Никто не будет спрашивать, Европа ли Иран, все знают, что нет. А про Россию не очень понятно — это пограничная цивилизация. Как и Византия. И из этого можно многое извлечь. Например, понимание, что окружающий мир устроен сложно, и Византия просуществовала так долго, потому что умела лавировать и была чемпионом дипломатии. Или другой пример: у нас в течение последних столетий, выражаясь научным языком, осуществляются попытки догоняющей модернизации. Мы пытаемся справиться с тем обстоятельством, что Россия технологически отстает от Запада, — и каждый раз ставится вопрос, как бы нам заимствовать технологии, не заимствуя политических институтов. И каждый раз оказывается, что это невозможно. Опыт Византии очень важен в этом отношении — так как там уже осуществлялись такие попытки".

    Сергей Иванов, из интервью.
     
    Sielicki нравится это.
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Даниил Дондурей, главный редактор журнала «Искусство кино», член Совета по развитию гражданского общества и правам человека при Президенте РФ, из интервью E-xecutive.ru
    "Эффективность вечных кодов двоемыслия"

    "Состояние российского общества определяется чередованием, взаимодействием и отторжением двух сущностей, которые я называю «Россией-1» и «Россией-2». Под «Россией-1» я понимаю вневременной протофеодализм, систему консервативных отношений, государственную пышность и лицемерие, византийские представления о человеке, власти, о нормах и правилах. На протяжении веков эти принципы жизни периодически входят во взаимодействие с модернизационными европейскими по сути и по форме представлениями о человеке, свободе, справедливости – сторонников и носителей этих ценностей я отношу к «России-2». В результате взаимодействия «Россия-1» неминуемо отторгает «Россию-2», после чего следует период, когда страна начинает накапливать отставание. А затем прорывается в будущее уже через революцию, бунт, «смутное время», смену типа властителя. Такие кризисы происходили в российской истории много раз. Мы живем именно в такой период – отказа от адекватных ответов и даже от понимания настоящих вызовов времени. В представлениях интеллектуальной элиты, а значит и в обществе нарастает ощущение надвигающегося кризиса.
    <...>
    Мне кажется неправильным отделять друг от друга разные сферы человеческой деятельности. Принято считать, что экономика «отвечает» только за формы хозяйствования – экономическая политика, кредит, денежное обращение, бюджет… Политика – за качество управления и организацию государства и общества. Социология фиксирует то ли прожективные, то ли оценочные категории: «Как вы относитесь к исторической роли Сталина? Как вы оцениваете деятельность Путина? За кого вы будете голосовать?». Но мало внимания уделяется тому, как ценностные системы функционируют в данном социуме, в различных его средах, группах или национальных общностях, регионах. Как система моральных норм и запретов сочетается с общежитейской практикой, с межличностными отношениями, с многовариатнтным пониманием политической реальности… Как люди относятся к «чужим», «иным», например, к иностранцам. К воровству или богатству. Получается, что хозяйствование у нас рассматривается отдельно от общественного мнения, оно в свою очередь – отдельно от причин отторжения конкуренции, состояния национальной безопасности или неблагополучия в семье. Мне же думается, что в каждом нашем действии срабатывают достаточно универсальные образцы поведения, паттерны, которые национальная культура помещает в сознание каждого человека. На самом деле, такие явления как рейдерство, откаты чиновникам, решение открыть или закрыть бизнес, личностная способность считывать художественные языки – все это части единого синдрома. Элементы гигантского здания российской жизни, инкубатором которой является российская культура. Ее я, естественно, понимаю в широком смысле: не как отрасль, жизнь гениев или предоставление досуговых услуг, а как производство и усвоение разного рода смыслов".

    [​IMG][​IMG]
    [​IMG]

    "Культура создает принципы выживаемости социума в его целостности, вместе с национальной общественной психологией, образцами поведения, с социальными и частными взаимоотношениями, с пониманием того, что такое власть, суд, свобода, подчинение, труд. Она транслирует многие из этих принципов из века в век. Держит российский социум, оберегает его от распада. В этом плане наша культура – невероятно ресурсная система. Она столетиями сохраняет «Россию-1», вместе с ее имперским сознанием, подавлением рыночных отношений, концентрацией ресурсов за счет насилия над личностью, аккумулированием власти за счет притеснения человека – в этой системе он всегда ничто. Именно поэтому происходит парадоксальное: Россия со своими вечными кодами двоемыслия создает великое искусство, чтобы демонстрировать себе и миру, как мы восторгаемся человеком, как переживаем за него. Отсюда Толстой, отсюда Пушкин, отсюда Чехов – второй после Шекспира по количеству постановок драматург мира. Толстого знает каждый человек на планете, потому что он один из трех-четырех русских, которых изучают во всех школах мира, от пригородов Кейптауна до Северной Кореи.
    <...>
    Мощные культурные коды (несвобода, единовластие, отсутствие права, несолидарность, непрозрачность отношений) за тысячу лет подтвердили свою живучесть. В России никогда не было нескольких ветвей, власти – всегда только одна – у государя. Тотально и мощно. И это доказывает эффективность работающей здесь культурной, а следовательно политической и экономической модели, то есть «России-1». Симпатии большинства людей всегда на стороне именно этой культуры, потому что именно она их формировала. Продолжает делать это с блеском. Со времен Владимира Ясно Солнышко до Владимира Владимировича Путина народ на стороне власти, до очередной смуты, конечно. Если бы в допетровской России проводились социологические опросы, они, полагаю, показали бы, что 90% россиян поддерживают действующего властителя. Доминирующая культура («Россия-1») периодически, часто умело, использует возможности западной цивилизации, приоткрывает границы-окна для идей, людей, товаров, заимствует те или иные технологии. Сталинская модернизация – пример политики такого рода: довести крестьян до смерти, чтобы, заплатив золотом и зерном за зарубежные станки, модернизировать отсталое производство. Проблема «России-1» именно в ее гуманистической, а, следовательно, технологической непродуктивности: лучше всего она может заставлять, обманывать, заимствовать и прививать, но не может регулярно, без мобилизации создавать в больших количествах нечто конкурентоспособное. Именно поэтому ей периодически нужна «Россия-2», ориентированная на европейские ценности".

    [​IMG]

    "В постиндустриальной экономике исключительно важен человеческий капитал, его качество. Самый ужасный вызов, который стоит перед российской интеллектуальной жизнью, связан с его недооценкой, довольно примитивным пониманием. Человеческий капитал у нас воспринимается исключительно в социологических и экономических характеристиках (демография, благосостояние, образование, расселение, государственная опека). Иными словами, граждане воспринимаются экономистами как такие же ресурсы как нефть, оборудование, помещения, электроэнергия… Но люди обладают опасным для работодателей свойством – они живые. Следовательно, могут вдохновляться. Иметь драйв или впадать в депрессию. Могут не хотеть работать, воровать или пытаться творить. Уважать работодателя, а могут испытывать к нему – и дальше главное словосочетание нынешней российской системы жизни – чувство недоверия.
    <...>
    В том числе недоверие работников к работодателям, а их – к наемным работникам. И тех, и других – к партнерам и к государству. А государства – к бизнесу. Взаимное налоговое недоверие. А еще – мужа к жене. Детей – к родителям. Родителей – к детям. Гигантское разрушение - болезни человеческих межличностных связей. Разъедание социальных общностей, повсеместное чувство несолидарности. Россия является страной, где показатели подросткового и молодежного суицида выше среднемировых в три раза (20 смертей на 100 тыс. человек в год). Эта, как и другие беды, также имеет неосознаваемые культурные предписания, поскольку дети, во-первых, не получают моделей будущего, не снабжаются ими. Во-вторых, они не способны сами находить ответы на огромное количество вопросов - вызовы жизни. Они не умеют жить! Умирают не потому, что хотят погибнуть – они не знают ни для чего жить, ни как жить. Просто не научились. В России 54 развода на 100 браков. Из 100 детей 47 воспитываются вне брака. Положение хуже, чем во время войны. Семья как один из самых старых, тысячелетних институтов, в кризисе".

    [​IMG]

    "Вспомните русскую историю на стыке XIX и XX веков. Идеи анархистов и «Народной воли» привели к убийству Александра II и Петра Столыпина, революции 1905 года, февралю 1917-го. Остановимся здесь. Кто тогда мог представить, что уже через год, в 1918-м году под управлением идеологии большевиков прохожих будут хватать на улицах и убивать тысячами в качестве заложников? Кто мог предположить, что это будут делать те самые люди, которые обучались в лучших университетах России? «Смутное время» мировоззренческого брожения пришлось на период быстрого экономического развития России в начале ХХ века. Большевики через мифологию преодолели смуту, погасили ее насилием. Ответ на вопрос о том, какое будущее нас ожидает, на мой взгляд, зависит от размера нынешних окон и обстоятельств взаимодействия между «Россией-1» и «Россией-2» – будет ли оно достаточно для того, чтобы в будущее было переброшено большинство населения. Сейчас, когда требуется ускорение, власть все сильнее давит на культурные, мировоззренческие, моральные, психологические тормоза. Это делается довольно грубо.
    <...>
    Я – поклонник «двоичного» устройства нашей культуры, со всеми ее возможностями, пластичностью, с кодами и образцами – познанными и непознанными. Думаю, что она в любых ситуациях может находить способы перескока в будущее. Иногда через простой переворот, как это было в истории с Павлом I и Петром III (приходят гренадеры, и, как выразился Александр I: «Теперь все будет как при бабушке»), иногда через прозрения власти, через смуту или осознание элитами последствий своей немочи или цинизма. Вот и сейчас она, конечно, найдет путь в постиндустриальное, виртуальное общество, к 3D-принтерам и другим передовым технологиям, чтобы … в итоге сохранить Александра Невского в качестве национального героя. Хочется, чтобы это произошло без крови".

    [​IMG]
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Мария ТИМОФЕЕВА, действительный член Московского Психоаналитического общества, член Международной Психоаналитической Ассоциации: "Травма прошлого (сталинского режима) в клиническом материале российских пациентов"
    Из доклада на Российско-германской психоаналитической конференции «Травма прошлого в России и Германии: психологические последствия и возможности психотерапии»

    "...влияние тоталитарного режима, войны, революции, 70-ти лет жизни без морали, попрания всех человеческих ценностей, современной продажность и циничности властей (в скобках замечу вслед за Бродским: «Но ворюга мне милей, чем кровопийца») на состояние и особенно на формирование психики, взаимопроникновение путем проекций и интроекций реальностей психической и, так сказать, реальной, всегда было темой моего научного интереса и особого внимания при клинической работе. <...> Если не было и не будет аналога Нюрнбергскому процессу в нашей стране, если на празднование дня Победы 9 мая этого года в Москве «по просьбе ветеранов» было решено повесить портреты Сталина (насколько я понимаю, решение было отменено из страха реакции на него мировой общественности), если имя Сталина лидировало в телефонном голосовании «Имя России» в прошлом году, то, если я (цитируя Галича) «не иду на площадь», то должна хотя бы в своей области деятельности, хотя бы тихо говорить о последствиях совершенных чудовищных преступлений для нас для всех – для общества и для отдельного человека. Человека, живущего в современной России и, может быть, даже и не помышляющего ни о каком сталинском режиме, но несущего его последствия внутри себя".


    [​IMG]


    "Нередко в публичных ситуациях представления клинического материала, в котором, казалось бы, безусловно одной из важнейших составляющих была травма прошлого – на несколько поколений назад – дискуссия складывалась таким образом, как будто задачей участвовавших в ней было показать, что не требуется привлечение прошлого, не относящегося к детству пациента, для понимания его психопатологии и работы с ним.
    Хорст Кехеле в своем докладе (опубликованном на русском языке) о лечении пациентки – дочери офицера СС, военного преступника из Дахау, сделанном в Израиле (!) пишет: «Представлять этот случай в Израиле оказалось волнующим и мучительным испытанием и для докладчика, и для аудитории. Делая этот доклад, я осознал, в какой мере была поставлена на карту история моей собственной жизни, потому что я разделял с пациенткой общую опасность так никогда и не узнать, что же в точности происходило. Поэтому этот анализ велся «поверх» нейтральности в общей для нас тени нацистского прошлого. Я ощущаю это как часть моей собственной внутренней работы». Хорст Кехеле очень много сделал для развития психоанализа в России, был одним из наших первых и постоянных учителей. Боюсь, что в смысле приведенного отрывка мы оказываемся плохими учениками и избегаем говорить об «общей для нас тени» сталинского прошлого".

    "...я по-прежнему замираю в удивлении, когда в очередной раз слышу, как близко и настойчиво, буквально как собственная, звучит эта травма в материале моих теперешних пациентов. Они являются, в основном, третьим и четвертым поколением людей, пострадавших от сталинского режима, гораздо реже – вторым. (Ну и нужно, конечно, говорить не о сталинском режиме, а о коммунистическом режиме – потому что репрессии и расстрелы прекраснейшем образом были и при Ленине. Не в этой аудитории напоминать об этом.)
    И я подумала: то, что я могу рассказать интересного – это свидетельства очевидца. Мои пациенты и я родились и выросли в этой стране, у нас одна Родина – мы из одной семьи, мы несем в себе одни и те же родительские объекты. (Эквивалентность для бессознательного понятий семьи и родины содержится в языке: по-чешски слово «rodina» прямо и означает семья.) Как сказал Высоцкий: «Эх, Гиська, мы одна семья, вы тоже пострадавшие. Вы тоже пострадавшие, а значит обрусевшие. Мои – без вести павшие, твои – безвинно севшие». Я постараюсь показать вам галерею образов..."


    [​IMG]


    "...расскажу о реакции моих пациентов на теракты в Московском метро, которые были два месяца назад.
    После землетрясения в Армении у многих армянских детей наблюдался «страх турков» и идеи, что землетрясение устроено ими.
    Первая спонтанная реакция на эти взрывы у большинства моих пациентов была схожей. Наряду со страхом и острым чувством беззащитности, высказывалась уверенность в том, что взрывы были организованы правительством и/или органами безопасности.
    Вот слова пациентки К, дочери военного:
    «Я, конечно, понимаю, с чем связаны эти теракты. Это Путин начинает предвыборную кампанию. К тому же некоторое время назад было объявлено о сокращении численности МВД. Вот вам и сокращение! Теперь понятно уже, что никакого сокращения не будет. Вы просто не знаете, как это делается. Разводят вас, как лохов. <...> ...почему во всем мире взрывают торговые центры и правительственные учреждения, а у нас жилые дома в самых бедных районах? Почему взрывы в метро рано утром, когда только работяги на работу едут? Это же понятно – чтобы никто из своих не пострадал».
    А вот молодой журналист – не пациент – так говорит на ту тему: «Мы с ребятами эти теракты обсудили и решили, что сейчас – это не правительство. Потому что сейчас это не нужно. Сейчас популярность Путина и Медведева очень высока. Зачем что-то устраивать? Другое дело – в 1999 году! Тогда нужно было начинать вторую войну в Чечне, а то как бы Путина выбрали, когда его никто не знал?»
    Хочу подчеркнуть, что для нашего рассмотрения не важна истинная причина взрывов. Ведь на самом деле не турки устроили землетрясение в Армении. Нас здесь интересует только психическая реальность. Казалось бы, с самого начала было объявлено, что взрывы произведены террористками-смертницами, средства массовой информации называли их имена и показывали отрезанные головы, лица на которых замечательным образом соответствовали «образу врага». Так почему же, как и после терактов в 1999г., в сознании моих пациентов к организации взрывов причастно собственное государство? Наверное, наблюдаемая реакция – ярчайшее свидетельство того, что большинство людей (или, по крайней мере, очень многие) в нашей стране привыкли воспринимать именно свое государство как основной источник опасности. И в момент паники и ужаса даже традиционная нелюбовь к «черным» и антисемитизм отступили на второй план, обнажив основной страх – перед собственным государством, перед собственной убивающей Родиной-Матерью.
    Реакции на взрывы – экстремальное проявление образа этой семьи в экстремальной ситуации. Но в мягкой форме мы это видим повсеместно – в поведении людей (пациентов и не пациентов), их мыслях, убеждениях, снах и фантазиях".

    "...вот, например, удивительный для большинства иностранцев факт – многие русские люди болеют против своей или не за свою команду на спортивных соревнованиях типа Олимпиады или Чемпионата мира по футболу. Кстати, часто я бывала в ситуации, когда меня никак не могли понять, когда я рассказывала об этом. Моим слушателям-иностранцам всё время казалось, что это ошибка перевода. Похожая вещь была, когда коллега, докладывая случай пациентки, сказала, что ее мать сделала 16 абортов. Её переспрашивают – 6? Она отвечает, нет, 16. Её опять переспрашивают и думают, что это ошибка перевода. Нет сомнения в том, что тема абортов возникает в этой связи не случайно, и мы к ней ещё вернемся".


    [​IMG]


    "Пациентка Н., весьма благополучная и успешная женщина 36 лет. Находилась в терапии 6 лет 2 раза в неделю. В начале изредка, а под конец терапии все чаще она рассказывала об особом диссоциативном состоянии. Она описывает это состояние (обычно начиная при этом плакать) как что-то похожее на ностальгию, на «тоску по несбывшемуся», по тому, чего никогда не было, не могло быть и не будет, горечь и жалость. Это состояние «включается, как нажатие кнопки» от некоторых ключевых слов и образов. Например, от слова «Колыма», независимо от контекста, у нее наворачиваются на глаза слезы. В частности в студенческой копании, когда пели развеселую геологическую песню с рефреном «Яна, Индигирка, Колыма», она чувствовала себя полнейшей идиоткой, начиная плакать. На сессиях она вспоминает о чем-то прочитанном или услышанном о сталинских лагерях, или описывает многосерийный мультфильм, который показывали по телевизору, – про Мышкевичей – мышей, которые уехали от погромов в Америку, где, говорят, совсем нет котов, – и плачет, и говорит: «Ну скажите, почему я плачу?» Когда она оказалась в музее на Эллис Айленде в Нью-Йорке, она начала плакать, как только увидела выставленные в центре чемоданы и тюки, с которыми приезжали эмигранты, и не останавливалась до ухода из музея. Мы говорили с ней о ее еврейских родственниках, о репрессированных родных, но это ничего не меняло. У меня не было ответа на ее вопрос".

    "…«Мучительно искать обречена своей судьбы начала и истоки» – написала в одном из своих юношеских стихотворений другая моя пациентка З., которая обратилась ко мне в связи с тем, что не могла зачать ребенка.
    Ее любимый дедушка, который тоже очень ее любил и много занимался ею, когда она была маленькой, отбыл свой срок в лагерях в Казахстане, остался там на вольном поселении, познакомился с ее бабушкой и там же женился на ней. Ее отец помнит, как они жили в бараке: с одной стороны – бывшие вохровцы, с другой – бывшие заключенные. Дети играли все вместе, при ссорах дети вохровцев кричали: «Все равно вас всех скоро снова посадят, а мы будем жить в ваших комнатах». А дедушка говорил папе: «Ты дальше делай, что хочешь, Женечка, но медицинское образование получить надо – в лагере выживают только врачи».
    З. эмпатична, способна к установлению близких теплых отношений, каковыми, например, являются ее отношения с мужем и двумя подругами.
    С самого начала нашей работы З. удивляла и пугала меня психотическими эпизодами с продуктивной симптоматикой, которые сочетались с совершенно сохранной личностью. Помимо этих эпизодов, она переживала особые состояния, в которых она воспринимала свою жизнь как ненастоящую, как будто она притворяется, что у нее «все как у людей», что у нее может быть любящий муж, квартира, работа, красивая одежда, что все это в один момент слетит и все увидят ее такой, какая она на самом деле есть – в рваных джинсах, абсолютно одинокая, чужая всем, чувствующая себя изгоем. Ей было не понятно, откуда и про что это у нее – единственного и желанного ребенка вроде бы «достаточно хороших» родителей. Возможно, частичный ответ на этот вопрос дает нам ее сновидение про паспорт:
    «Я потеряла паспорт. Недавно вышел закон, по которому людей, не имеющих паспорта на такое-то число, будут расстреливать. И вот меня должны расстрелять. Но до конца месяца я ещё живу на воле. И все вокруг меня очень жалеют. Мама, папа, Миша (ее муж). Но всем понятно, что меня должны расстрелять и ничего с этим не поделаешь. Никто, включая меня, ничего не предпринимает. Мама говорит: «Ничего, может быть, не расстреляют, а только попугают расстрелом и отправят в лагерь на десять лет». Так и происходит. Я еду в товарном поезде по тундре и как будто бы вижу давно знакомый пейзаж. У меня такое чувство, что вот теперь все по-настоящему, так и должно было быть, а благополучная семья, муж, добрые родители, квартира в центре Москвы – это бутафория, театр, и я всегда это знала».
    Интересно, что с тех пор, как мне был рассказан этот сон, я встретилась ещё с одни сновидением, почти в точности совпадающим с ним, и с несколькими аналогичными! Можно сказать, архетипический сон советского человека!
    Выделим две характерные черты этих сновидений:
    А) Государство спокойно убивает своих граждан – не потому, что оно плохое, а просто потому, что таков порядок.
    Б) Роль «хороших» родителей пассивна – они не могут и даже не пытаются защитить ребенка, хотя и «жалеют» его. Иначе говоря, с одной стороны, родители ведут себя как государство, солидаризируясь с ним и соглашаясь с его нечеловеческим законом, а с другой – они, как и их ребенок, беззащитны и абсолютно беспомощны перед этим государством.
    Наверное, можно говорить о расщеплении образа родителей. «Плохие» родители представлены «ими» – теми, кто издает закон и будет, согласно ему, расстреливать людей без паспорта.
    Картина, вырисовывающаяся из предложенного материала, во многом совпадает с описанием «злокачественной трансформации» объектных отношений О. Кернберга («Тяжелые личностные расстройства»). Он выделяет следующие признаки этой трансфорации: «… (1) восприятие внешних объектов как всемогущих и жестоких; (2) ощущение, что хорошие, любящие, удовлетворяющие и ту другую сторону объектные отношения хрупки, легко разрушаются и, что ещё хуже, являются мишенью для нападения со стороны всемогущего и жестокого объекта; (3) ощущение, что можно выжить лишь при условии подчинения жестокому объекту, ради чего, следовательно, необходимо пожертвовать всеми связями с хорошим и слабым объектом; (4) при идентификации с жестоким всемогущим объектом появляется чувство неимоверной силы, наслаждения, свободы от страха, страдания и ужаса…»
    Кернберг перечисляет эти факторы, отвечая на вопрос: «Какие реальные или фантастические переживания и защиты от них создают злокачественную трансформацию мира объектных отношений, при которой хорошие интернализированные объектные отношения садистически порабощаются Я – целостным, но жестоким, всемогущим и «безумным»?» При этом речь идет о явлении, которое он называет злокачественным нарциссизмом.
    Существует довольно широкий семантический ряд, который в разных вариациях возникает, когда речь идет о подобных психических структурах. Он включает такие образы и понятия, как мафиозный, тоталитарный или архаический садистический объект, анальное разрушение, нарциссизм, перверсии, стирание границ между полами и поколениями, амальгамное мышление и др. (Розенфельд, Кернберг, Шебек, Шосге-Смиржель, Илини Коган, Вуко и др.). Кроме того, при описании злокачественных нарциссических расстройств часто возникают образы концентрационных лагерей и тоталитарного кошмара «1984» Оруэлла. Что это – художественный способ описания или причинно-следственная связь? И, если верно последнее, в чем она заключается? Скажем, следует ли буквально ожидать большего количества нарциссических расстройств в тоталитарных и посттоталитарных обществах?
    По-видимому, в обществах, подобных нашему, мы имеем дело с ситуацией, когда внутренние тоталитарные объекты (нарциссические или «архаические садистические») сливаются с действительностью – и драма разыгрывается не только во внутреннем мире субъекта, не в фантазиях, а в реальности: объекты реального мира оказываются не менее кошмарными, чем их объект-репрезентации. Реальные отношения, реальные законы мира, реальные действующие лица, окружающие людей в тоталитарном обществе, совпадают с репрезентациями таковых во внутреннем мире нарциссической личности. Человек в подлинном смысле живет в окружении тоталитарных объектов".


    [​IMG]


    "«Программное» детское сновидение, которое 35-летний художник Г. принес в самом начале почти десятилетнего анализа и к которому мы постоянно возвращались.
    Кошмар про Снежную Бабу:
    «Мебельная машина – такси приехала за нами, чтобы всех везти выкидывать. Люди страшного вида забирают весь дом, повезут нас в эту яму. [Имеется в виду реальная выгребная яма, которую Г. видел незадолго до того, как ему приснилось это сновидение, и которая произвела на него очень сильное впечатление]. Родители ничего не могут поделать, сидят жалкие и пассивные. А у входа в подъезде стоит Снежная Баба: три шара, соединенные металлическими шарнирами и пружинками. Она позвякивает своими железками и злорадно смеется. Похоже, это она все это организовала.
    После этого сна я несколько лет боялся проходить мимо того места в подъезде, где она стояла».
    Не представляется возможным привести все ассоциации Г. к этому сновидению и все темы, обсуждавшиеся в связи с ним.
    Образ родителей в этом сновидении вновь оказывается расщепленным. Хорошие, но беспомощные папа и мама безропотно ждут, когда их вместе со всеми повезут на помойку. Снежная Баба обладает выраженными материнскими и отцовскими чертами. <...> Можно думать, что она является сгущением образов обоих родителей, или же представляет собирательный образ отца и матери. Я думаю, что это скорее не результат работы сновидения, а указание на наличие такого образа в бессознательном пациента. Этот чудовищный образ отцо-матери, своего рода Уроборуса, как обозначила его Урсула Фольц, смеющегося, когда его детей отправляют на погибель. Лично у меня вызывает в памяти известные каждому советскому человеку строки (уж простите за банальность): «Мы говорим «Ленин» – подразумеваем «партия», мы говорим «партия» – подразумеваем Ленин». Такие вот родители. Такая семья – родина. И именно через семью детям передается пугающее знание об их родине.
    Подобно тому, как образ родителей оказывается расщепленным на слабых-хороших и всемогущих-ужасных, это знание передается двумя способами. Слабые родители, которые сами боятся этого государства, передают страх своим детям вместе с ощущением, что они не могут защитить их в этой жизни. Второй – родители ведут себя в семье так, как государство ведет себя по отношению к ним, тем самым воссоздавая тоталитарное государство в «одной отдельно взятой» семье (другими словами, строят малую семью по образу и подобию большой). А большинство родителей делает и то, и другое, о чем свидетельствуют приводимые примеры".


    [​IMG]


    "...сон К. – детский, самый ранний. Тоже особенный и «программный»: пациентка говорит, что это первый сон, который она помнит, и одно из самых отчетливых ранних детских воспоминаний. И к этому сновидению мы также обращались на протяжении всей нашей работы.
    Сон про Людоеда:
    «Мы с братьями убегаем. За нами гонится что-то вроде быка. Кладбище, забор огорода. Женщина нас спасает, берет меня на руки, ведет нас в дом. Мы заходим, там много детей. Все сидят за столом в очереди. Мы тоже садимся. Тут я понимаю, что в доме живет Людоед, который жрет детей, поэтому мы все и сидим в очереди. Женщина говорит мне: «Не бойся, видишь, все дети не плачут – и ты не плачь».
    К. со слезами говорит о том, что «эта женщина только кажется хорошей, а на самом деле ведет нас к Людоеду». Появляется идея, что она сама и есть Людоед.
    Между появлением на свет старших братьев и самой пациентки ее мать сделала пять абортов, «потому что хотела девочку», а думала, что в предыдущих случаях была беременна мальчиками. «Когда она была беременна мною, тоже все думали, что мальчик, и уговаривали ее сделать аборт». Число детей в очереди к Людоеду в точности совпадает с их количеством в семье К. + 5.
    Теперь, после кошмарных сновидений, разрешите обратиться к реальности и процитировать газетную статью:
    «Мертворожденных младенцев и младенцев, родившихся живыми, но умерших в родильном доме, не отдавали родителям, которые хотели их хоронить, потому что для этого пришлось бы выдавать свидетельство о смерти, и каждая смерть прибавлялась бы к статистике детской смертности… В родильном доме, где мне приходилось бывать, на чердаке стоял бак, куда складывали мертвых детей; когда он наполнялся, его увозили» (Н. Кигай, 1996).
    Разве этот бак из настоящего родильного дома не похож на кастрюлю, в которой Людоед из сна К. намерен варить сидящих рядком и ожидающих своей участи деток? Это и есть тот самый бак! Но с тем же успехом в нем можно усмотреть фамильное сходство с выгребной ямой из сна Г., «куда всех везут»…"


    [​IMG]


    "...я глубоко убеждена, что имеется прямая связь между тем, как легко относятся наши граждане к смерти миллионов безвинных людей, и числом абортов, которые делают миллионы советских женщин.
    Хочу отметить, что пациенты принесли мне эти сновидения в самом начале терапии или анализа, как бы давая мне своего рода ключи к пониманию мучительных аспектов мира их объектных отношений.
    Напоследок приведу историю семьи пациентки Р. (Рассказано коллегой, комментарий мой).
    Дед Р. после революции был прокурором в губернском городе (можно представить себе, сколько крови на его руках). Позже он был арестован и попал в лагерь. Через некоторое время были посажены и члены его семьи. Доподлинно не известно, но из приводимых сведений возникает предположение, что у матери Р. был роман с офицером НКВД («Ночной портье»?), от этого «предательского» союза Р. и появилась на свет. Мать совершила предательство, присоединилась к палачам, но она же, возможно, и является жертвой в семье, где все слушаются авторитарного и властного деда. Профессия матери – акушер-гинеколог (!). В Советском Союзе это автоматически означало, что она сделала несчетное число абортов. Она же уговорила и Р. сделать несколько абортов.
    Отягощенная подобной предысторией кем приходит Р. на эту землю? Где ее место? Этого места у нее просто нет – у Р. и клаустрофобические и агорофобические приступы паники – никакое место ей не подходит".

    "«Время – это ядро истории, а психоанализ (посредством переноса) – это история, воплощенная в настоящем и спроецированная на личность аналитика» (Г. Годсмит).
    Все мы – «тоже пострадавшие». Не в том смысле, что все мы (или наши родители и деды) были непосредственными жертвами тоталитарного государства, а тем, что несем в себе эти тоталитарные объекты и попеременно отыгрываем обе их стороны. Это происходит обоюдно в трансферентных отношениях с нашими пациентами. Мы происходим из одной семьи и храним одни и те же скелеты в шкафах.
    Одна из функций культуры – это переработка травмы. Этот процесс, казалось бы начавшийся в нашей стране в конце 80-х – начале 90-х годов, оборвался. Хочу ещё раз не согласиться с тезисом, что мы ещё только приступаем к работе над этой травмой. Нет, не приступаем! Сейчас в обществе явно преобладают защитные механизмы.
    В поле религиозного сознания эти страшные годы породили сонм Новомучеников и Исповедников Российских. Никогда со времен первых христиан не было такого количества мучеников за веру Христову. Это прекрасные «хорошие объекты». Многие из которых молились за своих мучителей, как Великомученица Княгиня Елизавета. С ними можно жить дальше и чудовищное человеконенавистническое прошлое обретает смысл и очищение кровью праведников.
    В поле нерелигиозного сознания лично я не вижу в нашей стране ничего, что может быть противопоставлено дурной бесконечности проекций-интроекций тоталитарных объектов".


    [​IMG]
     
    La Mecha и Василий нравится это.
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    "...первая массовая публикация романа «1984» на русском языке была ровно 20 лет назад: в номерах 2—4 «Нового мира» за 1989 год.
    До этого в СССР роман Оруэлла появился в самом начале 1950-х, в закрытом издании под грифом «для научных библиотек». Кажется, с нумерованными экземплярами. А первый обширный критический пересказ — в том же «Новом мире» уже в 1950-м. Советский агитпроп раньше всех понял, что этот странноватый роман — на самом деле книга своевременная и нужная".

    "«1984» — роман о политических технологиях. О логике познания. Об историзме мышления. Вообще это философский роман-трактат — чего стоит одна концепция «коллективистского солипсизма»: это не только пропагандистский приём, не только результат умелого промывания мозгов, это важнейшая эпистемологическая проблема".

    "«1984» — это роман о всегдашней двойственности человеческой души и о двойственных функциях общества. Роман Оруэлла стал возможен не столько после и вследствие современных ему диктаторов (Гитлера, Сталина и помельче), сколько после Маркса и Фрейда. Человек не может выжить без общества, он общественное существо, ещё более общественное, чем термит и муравей, чем птичка ткачик или обезьяна павиан. Но, в отличие от термита и павиана, человек страдает от своей общественной природы. Общество давит его, ломает и крутит его душу. Но и душа человека — это не просто несчастный и хрупкий цветок, застывший в стеклянном сувенире, который Уинстон Смит купил в антикварной лавке. Который хрустнул под каблуком агента «полиции мысли». Душа человека — это не только нежное прошлое и туманное будущее, это ещё и алчное «здесь и сейчас», это постоянно страстное желание убивать и быть убитым, лгать и быть обманутым, давить человеческое лицо сапогом и самому оказываться в таком положении, вылизывая гвозди на подмётках палача. Общество жёстко и непреклонно формирует человека по своим шаблонам; но эти шаблоны (коварно? легкомысленно?) выточил сам человек.
    Человек, разумеется, мыслит. Но не так, как думали великие мыслители прошлого. Логика столь же двойственна, а то и многомерна, как эмоциональное переживание. Игра смыслами (мир — это война; свобода — это рабство) столь обаятельна именно потому, что отражает двоякость любого чувства. Двоемыслие — это прежде всего двоечувствие, диалектика любви и смерти, жертвенности и желания заслониться от опасности чужим телом".


    [​IMG]


    "«Незнание — сила». Но это отнюдь не парафраз знаменитой максимы Фрэнсиса Бэкона, которая стала советским журнальным брендом. Бэкон писал: «Knowledge itself is power». Или по-латыни — «Ipsa scientia potentia est». Что в переводе значит «Само по себе знание есть власть». Ай да Бэкон, просто чистый Мишель Фуко с опережением на 400 лет! Но нет. Оруэлл пишет: «Ignorance is strength». Невежество — это мощь. Здесь вспоминаются слова Эрнста Юнгера, написанные в 1920-х: нужно много неграмотных и решительных людей.
    Но неграмотные решительные люди, как выяснилось чуть позже, в наше грамотное время сами собой не родятся. С неба не падают. Их надо специально воспитывать. Учить говорить на новоязе: чем меньше слов, тем проще мысли. Зачем слово «сытость», когда гораздо логичнее и понятнее «неголод»?"

    "Само общество, если вчитаться в Оруэлла, есть грандиозная метафора сознания. Внутренняя партия, внешняя партия и пролы — это же «сверх-я», «я» и «оно». Никто не знает, как живут внутренние партийцы, то есть элита Океании. Кто они, откуда берутся, каким законам подчиняются. Они и есть жёсткое карающее «сверх-я», инстанция нормы, чаще всего неосознаваемая в этой своей функции и уж точно непонятная в своём устройстве. Далее идёт покорное ему «я», то есть сознательное как таковое, члены внешней партии, люди образованные и даже отчасти склонные к размышлению, профессионалы, руководители среднего звена. И наконец, пролетарии, тёмный народ, социальное «оно». Здесь нет моральных запретов и норм поведения. Секс, запрещённый в верхних слоях, бурлит в каждом переулке трущоб бессознательного. Убийства? Полиция туда не ходит. Образование? Всё равно никто ничего не запомнит. Санитария и гигиена? Да помилуйте, они плодятся как кролики.
    Но Старший Брат думает и о них. По-доброму так думает, с улыбкой".

    "О'Брайен, мучитель Уинстона Смита, — это и следователь, и воспитатель, и аналитик, и политтехнолог. Он открывает своему подопечному самую главную тайну, которую знают все, но страшатся сознаться. «Почему мы, члены внутренней партии, так стремимся к власти, так держимся за власть?» — спрашивает О'Брайен. «Ради нас, слабых и несмышлёных простых людей, ради блага народа», — отвечает Уинстон Смит. И получает удар током. Неправильно. Власть нужна ради власти. В самой власти её смысл и цель, в древнем желании доминировать. Рациональность состоит в том, чтобы поймать иррациональное и умело отдаться ему. Получив удовольствие и некоторый заработок".

    Денис Драгунский, "Они - это мы"

    Источник.


    [​IMG]
    Фотографии Александра Петросяна
     
  6. Ондатр

    Ондатр Super Moderator

    Сообщения:
    24.705
    Симпатии:
    6.364
  7. Василий

    Василий Super Moderator

    Сообщения:
    8.533
    Симпатии:
    1.187
  8. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Я впервые познакомился с российским зрителем несколько лет назад на фестивале независимого кино «Сандэнс». Там был представлен фильм об Анне Политковской, который показался мне неоднозначным. Потом я начал ездить в Россию на крупнейшие выставки. В апреле, когда мы в рамках Lexus Hybrid Art привезли в Москву работу Эдуардо Коимбры «Облако», я смог увидеть реакцию простых жителей города и был очень удивлен. Я понял, что существует другая Россия, о которой остальной мир ничего не знает. Я увидел целеустремленных молодых людей, которые стремятся много путешествовать и всестороннее развиваться. Важно то, что это не олигархи с бездонными карманами, а люди с более скромным достатком, которые, однако, обладают прекрасным критическим взглядом. Мы с удовольствием представим им зарубежное искусство, адаптированное для российского зрителя. С моей точки зрения — куратора, итальянца, живущего в Берлине и профессионально выросшего в США, — работать с Россией очень перспективно, публика готова к высоким идеям. Скажем, идея «Облака» заключалась в возможности пройти через облако в городе. Инсталляция приглашала москвичей отвлечься от повседневности и взглянуть на небо. По рассказам горожан, реакция была именно такой: люди смотрели в небо — диалог с искусством состоялся.

    - Таким образом, вы нашли отзыв нашей публики, она готова к восприятию тех объектов искусства, которые вы здесь показываете?

    - Да. Я был в институте «Стрелка» и видел представителей новой России, которые выезжают за границу, не потому, что страна была долгое время закрыта, а потому, что они способны научить мир многому. Ведь у России богатейшие история и культура. Мне кажется, что сами русские становятся жертвами стереотипов со стороны Запада, как, например, и мы, итальянцы: мы тоже слишком самокритичны".

    Марчелло Пизу, художник, куратор выставки Lexus Hybrid Art, из интервью
     
  9. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Поздно вечером мы пошли в гости к aмерикaнскому корреспонденту в Москве, который дaвно живет в России. Он хорошо говорит и читaет по-русски и рaсскaзaл нaм множество историй о трудностях содержaния домa в сегодняшней России. Кaк и в гостиничном обслуживaнии, многие проблемы возникaют из-зa неэффективности бюрокрaтической системы - тaкое количество зaписей и бухгaлтерии делaет aбсолютно невозможным произвести кaкой-либо ремонт.
    После ужинa он снял с полки книгу.
    - Я хочу, чтобы вы послушaли вот это, - скaзaл он и стaл медленно читaть, переводя с русского. Читaл он приблизительно следующее, - это не дословнaя, но достaточно точнaя зaпись:
    "Русские в Москве очень подозрительно относятся к инострaнцaм, зa которыми постоянно следит тaйнaя полиция. Кaждый шaг стaновится известен, и о нем доклaдывaют в центрaльный штaб. К кaждому инострaнцу пристaвлен aгент. Кроме того, русские не принимaют инострaнцев у себя домa и дaже боятся, кaжется, с ними рaзговaривaть. Письмо, послaнное члену прaвительствa, обычно остaется без ответa, нa последующие письмa тоже не отвечaют. Если же человек нaзойлив, ему говорят, что официaльное лицо уехaло из городa или болеет. Инострaнцы с большими трудностями получaют рaзрешение поездить по России, и во время путешествий зa ними пристaльно нaблюдaют. Из-зa этой всеобщей холодности и подозрения приезжaющие в Москву инострaнцы вынуждены общaться исключительно друг с другом".
    Здесь было еще много интересного в этом же роде, и в конце нaш друг взглянул нa нaс и спросил:
    - Что вы об этом думaете?
    Мы ответили:
    - Мы не думaем, что это можно протaщить через цензуру.
    Он зaсмеялся.
    - Это было нaписaно в 1634 году. Это из книги, которaя нaзывaется "Путешествие в Московию, Тaтaрию и Персию", нaписaнной Адaмом Олеaриусом, - скaзaл он. - А вот послушaйте отчет о московской конференции.
    Из другой книги он прочитaл приблизительно следующее:
    "С русскими очень трудно вести дипломaтию. Если кто-то предлaгaет плaн, они противопостaвляют ему другой плaн. Их дипломaты не ездят по другим стрaнaм, и в основном это люди, которые никогдa не покидaли Россию. Нa сaмом деле русский, который жил во Фрaнции, считaется фрaнцузом, a тот, кто жил в Гермaнии, считaется немцем, и им нa родине не очень-то доверяют.
    Русские дипломaты никогдa не действуют нaпрямую. Они никогдa не говорят конкретно, a ходят вокруг дa около. Словa подбирaются, сортируются, меняются местaми, и нaконец, любaя конференция преврaщaется во всеобщую путaницу".
    После пaузы он скaзaл:
    - А это было нaписaно в 1661 году фрaнцузским дипломaтом Августином, бaроном де Мaйербургом. Тaкие вещи в подобной ситуaции очень успокaивaют. Я не думaю, что в некотором отношении Россия очень изменилaсь. В течение шестисот лет дипломaты из рaзных стрaн сходили здесь с умa".

    Джон Стейнбек, "Русский дневник"
     
    La Mecha нравится это.
  10. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Сколько написано в России о мужике! а вот сейчас, как сбросишь с себя наваждение детства, Толстого и представишь себе и у себя теперь с точки зрения европейца того нашего мужика вонючего, грязного, невежественного, хитрого. Боже мой! сколько лжи, обмана и глупости таилось в этих отношениях барина и мужика! и потом вместо барина интеллигент. Барин (Дон Кихот) упустил своего Санчо интеллигенту («третий элемент»), один интеллигент, еще достаточно донкихотствующий (эсеровский), упустил его другому интеллигенту (пролетарскому). Тут, в колхозах Санчо заохал: обманули. И наконец мужик этот, Санчо, понял все и полез сам в партию. Вот тогда-то (т. е. теперь) Дон Кихот русский окончательно помер".

    "Начитался вчера Роллана о Ганди и сегодня утром просидел с болью в сердце и с мыслью на фоне этой боли: где наш Ганди, почему у нас нет своего Ганди? И тут же ответил себе, что он был, но его расстреляли, и он есть — его тоже завтра расстреляют, и их много, много легло в жертву победы над немцами.
    Ганди — это английское попущение, как и Лев Толстой — попущение царского правительства. Большевизм и непротивление прямо противоположны друг другу".

    "Прежний университет наш, бывший питомником западничества, являлся отбором личного из аморфной массы, и мы почитали «университетского» человека и отличали не за знания, а как носителя именно личного, европейского начала. Впрочем, наше наивное общество того времени приписывало это добро, т. е. личное начало, именно знанию. Теперь партийное воспитание, усиленное техническое образование, военное время вышибло в русском народе это личное начало (интеллигент), как роскошь старых времен, как бархат, как блажь. Народился массовый индивидуум, отличник в орденах, госгерой, гослауреат. И вот тут-то прежнее понятие ума как личного свойства распалось, личное осталось при себе: думай про себя и для себя, сколько хочешь, — нас это не касается. А ты подавай нам ум, полезный для общества. И вот тогда оказалось, что этот полезный общий ум может быть свойственен таким индивидуумам, которых мы в прежнее время считали круглыми дураками. И самое знание, которое в нашем прежнем представлении требовало особых способностей, особого ума, стало доступно всем: 12-летний мальчишка ведет сложнейшую машину, чудо ума человеческого, и кухарка управляет государством вполне по Ленину. Раньше возможность такого явления нам казалась чудесной, потому что мы думали, будто для высокого знания не может так быстро подняться простак. Но оказалось, не простак к знанию поднялся, а знание как техническая полезность спустилось к простаку, и земледельцы-пастухи в несколько лет стали механиками, сохраняющими всю примитивность пастушечьего и земледельческого ума".

    "Поди-ка, убей человека для своего благополучия и попадешь в положение Раскольникова. Но стоит это же самое сделать для партии — как будет все хорошо".

    "Я одно время мечтал, что мы придем в Германию и покажем себя как джентльмены. Теперь странно представить, как я мог это думать. Кто мог бы после немецкого погрома России настроить армию русскую на великодушие и милосердие. Разве Сталин. И вот теперь только видишь, как мало может сам Сталин, как сам он связан, назовем это хоть «волей народа», или потребностью — самой живой — солдата послать жене своей немецкие туфли. Так и разрешено теперь, это и значит, разрешается грабить".

    "Социализм — это новая эпоха, потому что по-новому властвует в ней Бытие. Что же касается Мысли, то она почти совершенно не движется. Если так будет долго продолжаться, то движение сознания прекратится и наступит одичание. Сейчас еще теплится Мысль возле страдающих, но если новая эпоха принесет освобождение от голода и страха, то человек обратится в скотину. Мы этого однако не думаем, потому что «праведников» (т. е. личностей) достаточно в обществе, чтобы в решительный момент сила Мысли удержала Бытие от разрушения.
    Не судите молодых людей нашего времени строго, помните, что вы судите, меряя всех их на свой аршин. Вспомните свою школу, много ли было среди вас выдающихся: два-три у вас, два-три в другом классе, в другой школе тоже так, тоже столбики, на которых опирается купол времени, а между столбиками все пространство наполнено массой потребителей, равнодушной во все времена к мучительным вопросам создания новой культуры. И вот вы теперь, судя строго, подменяете творческие единицы среднеарифметическими единицами масс".

    Михаил Пришвин, из дневника военных лет.
     
    La Mecha нравится это.
  11. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Из интервью Хаима Сокола, художника, участвовавшего в проекте «МедиаДвор», организованном совместно с Государственным центром современного искусства на территории Высшей школы экономики.


    "— Почему ты решил сделать работу «Стена солидарности»?

    — У меня было время подробно поразмышлять, что такое паблик-арт, за год преподавания в Школе Родченко, где я веду курс про паблик-арт, что, собственно, стало для меня возможностью проанализировать эту область.
    Я подумал, что это не просто двор, не просто какое-то место. Это вуз, где учатся студенты, их учат преподаватели. Делать нечто без них, без какого-либо их участия не имеет смысла. Даже и года не нужно было, чтобы понять эту очевидную вещь. Я подумал, что надо как-то попытаться задействовать студентов, организовать их именно как студентов. Потом уже по ходу дела эта идея трансформировалась из стенгазеты в «Стену солидарности». Хотелось пробудить их студенческий дух, коллективное сознание.

    — Получилось?

    — Нет, вообще ни капли. Я тебе даже больше скажу: потом, когда я уже все сделал, была встреча с художниками, и пришел кое-кто из тех самых студентов, с которыми я встречался, прежде чем рисовать что-то на стене. И они сказали: «Да, мы поняли, это провокация с вашей стороны, и мы будем зарисовывать, исправлять». Я даже обрадовался, подумал, что что-то все же в них проснулось. Единственное, о чем я пожалел: надо было снимать в динамике эту стену. И наконец я туда выбрался, чтобы посмотреть, как же все изменилось, — и ничего не изменилось, никто ничего не сделал, всем пофиг.

    — Даже негативной реакции нет?

    — Там кто-то аккуратненько какие-то граффити баллоном написал, что-то такое непонятное, но сделал это, стараясь не задеть мои надписи и рисунки. То есть это не сработало даже как провокация. Только гвозди кое-где выпали.
    Это интересный вывод. Это был такой эксперимент с предсказуемым результатом, но тем не менее. Я встретился с группой студентов-добровольцев, даже в каком-то смысле активистов, но активистов не в нашем, а скорее в таком комсомольском понимании. Мы более трех часов беседовали, что такое солидарность, что такое быть в истории. Я старался не предлагать им готовых решений, а просто навести их на какие-то мысли, размышления. Само по себе это было очень интересно, потому что выяснилось, что эти ребята не обладают никакой коллективной идентичностью. То есть личной, персональной — вполне себе, с социальной, национальной, религиозной все в порядке, вполне себе образованные, начитанные ребята, знают Фуко, Агамбена, все они знают, все изучали. Но коллективной идентичностью они не обладают, для них это все не просто чуждо, но враждебно. Они сразу отреклись от студенчества, когда я им начал вкратце рассказывать, что студенчество всегда было своего рода авангардом общества: конец XIX — начало ХХ века в России, 1968 год в Европе и Америке, студенты в Китае. Они мне сказали: «Мы не ощущаем себя как некая группа». Я попытался выяснить, кем же они себя ощущают: никем. И, конечно, у них нет не то что критического — вообще никакого взгляда на общество, на современные проблемы. Не знаю, может, я слишком многого от них требую, им все-таки по 20 лет.
    Мы вроде бы чуть-чуть приблизились к пониманию, что образование становится все более недоступным. Эта проблема их как-то волновала, но тоже так довольно пассивно. Они рассказали мне, что вышел закон, который позволяет вузам самим назначать цены на общежитие. Государство больше не регулирует ценообразование в этой сфере. Если раньше студент платил 5 или 10 процентов от стипендии — это мизерная сумма, то теперь каждый вуз может определять цену сам.

    — То есть они знали о том, что их непосредственно касается?

    — Они хотя бы знали то, что, конечно, касается не их лично, а скорее их товарищей, потому что там были все москвичи либо более или менее устроенные. В общем, они с этой проблемой не сталкиваются.
    Короче говоря, когда мы заговорили о мигрантах, о проблемах гендерной, расовой, трудовой дискриминации, это все звучало как будто на непонятном и странном языке.

    — А как ты подобрал тех героев, которых в итоге изобразил?

    — Повторю, может, я многого от них требую, хотя молодогвардейцам, например, было не больше лет. По итогам нашей очень продолжительной беседы я попросил их каждого в отдельности прислать мне имена людей, с которыми они солидарны. Причем изначально я их никак не ограничивал — это мог быть человек или из истории, или из их личного окружения, или из нашего настоящего. В итоге я получаю Стива Джобса, Нагарджуну, Ларса фон Триера. Был, правда, Агамбен, но тоже непонятно, что значит быть солидарным с Агамбеном. Человек, который прислал Агамбена, насколько я знаю, никак активно не участвовал в антифашистском движении, не отстаивает права мигрантов. Я ужасно разозлился и решил не рисовать всех этих персонажей, потому что есть гораздо более близкие и серьезные проблемы, нарисовал узников 6 мая — не всех, потому что пришлось бы рисовать очень много, — и перемешал их с другими персонажами: Ульяна Громова, Эрнст Тельман. Нарисовал молодого Ленина вместе с Джобсом и поставил между ними вопросительный знак, чтобы, глядя на эту стену, они хоть о чем-то задумались. Я уверен, что большинство из них скажет «Джобс», но, по крайней мере, это уже будет более осмысленный выбор. Изначально я хотел их спровоцировать, а может, и научить, заставить думать.

    — Это будущие журналисты?

    — Нет, журналисты — в другом крыле, а «Стена солидарности» находится на факультете культурологии. Еще хуже: это будущие культурологи, которые воспринимают культуру совершенно отстраненно, не понимают, что значит быть в культуре. Можно изучать Фуко, но вот вместе со студентами из Школы Родченко мы начали говорить: если вы какое-то имя предлагаете для «Стены солидарности», это некий политический жест, ваш политический выбор. Чтобы быть солидарным с Фуко, надо не просто его изучать, а разделять его взгляды, личные позиции. Я говорил студентам: вы знаете, что Фуко был левым, геем? Это было для них как-то странно. Я думаю сделать об этом проект, мы — во время обсуждения — говорили довольно широким кругом, не знаю, насколько мой диктофон все уловил. Но было бы интересно расшифровать эту беседу.

    — А ведь именно культурологи у нас часто пишут экспертные заключения для судов, в том числе типа таких, какой был по поводу Самодурова и Ерофеева.

    — Ну вот...
    Я надеялся, что последует какая-то реакция — либо со стороны университета, либо со стороны самих студентов. Есть же множество способов с этой стеной взаимодействовать. В конце концов, все эти портреты можно довольно легко содрать..."

    [​IMG]
     
  12. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Светлана Алексиевич, из речи на церемонии, посвященной присвоению ей звания лауреата Премии мира Союза немецких книготорговцев (Friedenspreis des Deutschen Buchhandels 2013).

    "Большую часть своей жизни я прожила в Советском Союзе. В коммунистической лаборатории. На воротах самого страшного Соловецкого лагеря висел лозунг: "Загоним железной рукой человечество к счастью".
    У коммунизма был безумный план переделать "старого человека", ветхого Адама. И это получилось. Может быть, единственное, что получилось. За семьдесят с лишним лет был выведен отдельный человеческий тип - homo soveticus. Одни считают, что это трагический персонаж, другие называют его "совком". Кто же он? Мне кажется, я знаю этого человека, он мне хорошо знаком, я рядом с ним, бок о бок прожила много лет. Он - это я. Это мои знакомые, друзья, родители. Мой отец, он недавно умер, до конца жизни оставался коммунистом.
    <...>
    Помню высокого красивого старика, который видел Сталина. То, что для нас уже миф, для него была его жизнь. В 37-м арестовали сначала его жену, пошла в театр и не вернулась, а через три дня пришли за ним. "Меня били по животу мешком с песком. Я превратился в раздавленного червяка. Подвешивали на крючки... Средневековье! Все из тебя течет, ты свой организм уже не контролируешь. Из всех отверстий... Выдержать эту боль... Стыд! Умереть проще..."
    В 41-м его освободили. Он долго добивался, чтобы отправили на фронт. После войны вернулся с орденами. Его вызвали в райком партии и сказали: "Жену вам вернуть не можем, но возвращаем ваш партбилет". "И я был счастлив", - говорил он.
    Я не могла понять его радости. "По законам логики нас судить нельзя. Проклятые бухгалтеры! - кричал он.- Поймите же: марксизм был нашей Библией. Мы хотели построить рай на земле. Нас можно судить только по законам религии. Веры!"
    А вот другой рассказ... "Я так любил нашу тетю Олю. У нее были длинные волосы, красивый голос. Когда я вырос, я узнал, что тетя Оля донесла на своего родного брата, и тот сгинул где-то в лагере. В Казахстане. Уже она была старая, я спросил ее: "Тетя Оля, зачем ты это сделала?" - "Где ты видел в сталинское время честного человека?" - "Ты жалеешь о своем поступке?" - "Я тогда была счастлива. Меня любили". Понимаете, нет химически чистого зла. Зло - это не только Сталин, но и красивая тетя Оля".
    Я слышала эти голоса с детства. В белорусской деревне, где я росла, после войны остались одни женщины, с утра до темноты они работали, а вечером боялись своих пустых хат, выходили на улицу, сидели на лавочках. Говорили о войне, о Сталине, о горе. Это от них я услышала, что страшнее всего было смотреть на войну весной и осенью, когда птицы улетали и возвращались, они не знали человеческих дел. Попадали под артиллерийские обстрелы. Тысячами падали на землю.
    Женщины вспоминали то, что я не могла понять детским умом, но запомнила. Как жгли деревни вместе с людьми. Те, кто успел убежать и спрятаться в болоте, вернулись через несколько дней на черное пустое место. Ни одного человека, только зола. И две случайно забытые в колхозном саду лошади. "Мы думали, как же людям не стыдно было творить такое при животных? Лошади же на них смотрели..."
    <...>
    Взорвался Чернобыль... Я поехала туда... Вокруг реактора ходили люди с автоматами, стояли наготове боевые вертолеты. Никто не знал, что делать, но все, не задумываясь, готовы были умереть. Этому нас научили.
    Я записывала... Тексты были совершенно новые...
    Один за другим умирали пожарники, тушившие пожар в первую ночь. Горел атомный реактор, а их вызвали как на обычный пожар, они поехали туда без спецодежды. Получили дозы, в сотни раз превышающие норму. Несовместимые с жизнью. Врачи не пускали к ним плачущих жен: "Подходить близко нельзя! Целовать нельзя! Гладить нельзя! Это уже не любимый человек, а объект, подлежащий дезактивации".
    ...Вокруг станции в радиусе тридцати километров десятки тысяч людей покидали свои дома, уезжали навсегда. Но еще никто в это не верил. Полные автобусы людей и тишина, как на кладбище. Вокруг автобусов собирались домашние животные - собаки, кошки. Животных оставляли. Люди боялись смотреть им в глаза. Птицы в небе... звери в лесу... мы все их предали... "А нашему любимому Шарику мы оставили записку: "Шарик, прости!".
    90-е годы... Все говорили о свободе... Ждали праздника, а вокруг была разрушенная страна. Устаревшие заводы закрывались, стали мертвыми бесчисленные военные городки, миллионы безработных, а плохое жилье стало платным, и медицина платная, и образование. Кругом обломки... Открыли для себя, что свобода - это праздник только на площади, а в жизни - это что-то совсем другое. Свобода - это капризный цветок, он не может вырасти в любом месте из ничего. Только из наших мечтаний и иллюзий.
    Помню свое потрясение, когда в зале суда, где начался суд над моей книгой "Цинковые мальчики", меня обвинили в клевете на Советскую армию, я увидела мать одного погибшего солдата. Первый раз мы с ней встретились у гроба ее сына, это был единственный ее сын, она вырастила его сама. В безумии она билась головой о цинковый гроб и шептала: "Кто там? Ты ли там, сынок? Гроб такой маленький, а ты у меня был большой. Кто там?" Увидев меня, она закричала: "Расскажи всю правду! Взяли в армию. Он - столяр, дачи генералам ремонтировал. Его даже стрелять не научили. Отправили на войну - и там убили в первый месяц". В суде я ее спросила: "Что вы здесь делаете? Я написала правду". - "А мне не нужна твоя правда! Мне нужен сын - герой".
    <...>
    Мало выигравших, больше проигравших. И через двадцать лет молодые опять читают Маркса. Мы думали, что коммунизм мертв, а это хроническое заболевание. Ведут на кухнях те же разговоры: что делать и кто виноват?
    Мечтают о своей революции. По социологическим опросам выбирают Сталина, "сильную руку" и социализм. Конец "красного человека" откладывается. Старый кагэбэшник разоткровенничался в поезде, доказывал мне: "Без Сталина у нас ничего не получится. Что такое человек? Ножку венского стула в задний проход, и нет человека. Одна физика. Ха-ха". Я уже это слышала..."


    [​IMG]
    Александр Петросян
     
  13. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "В нашем кругу есть формула, которая применяется крайне редко, когда нужно сказать что-то исключительно важное самому себе: "Только правда — как в камере". Закрой глаза, представь, что снова в камере, и попробуй понять, что у тебя на душе. Ведь в лагере человек таков, какой он на самом деле. Не за что спрятаться, нет декораций. Голый человек на голой земле. И чего там только не проявлялось…
    Вот идем на работу, мороз — градусов сорок. И старая крестьянка-украинка отдает мне свои рукавицы: "Бери, малышка, руки ознобишь. А я привычная". И я знаю, сколько бы я ни делала в своей жизни хорошего, я никогда не расплачусь за те рукавицы… А вот другая старуха, профессор, директор института педиатрии из Ленинграда, рассказывая о жизни в блокадном городе, случайно проговаривается: "Когда закончилась блокада, у нас в институте осталось еще немного шоколада". Я теряю дар речи: "Пока умирали дети, вы запасали шоколад?". "Но я же не могла спасти весь город?" — удивляется она, и после этого перестает для меня существовать.
    Помню и других моих соседок по лагерю… В закуточке, на каких-то ящиках, сидят три дамы: Ирина Николаевна Угримова, седая, высокая, подтянутая художница из Парижа, из семьи известного философа Угримова. Рядом с ней — Тамара Владимировна Вераксо, балерина из Киева. И очень красивая московская девочка, студентка Китти Синицына. И когда я их увидела, я поняла, что могу быть спокойна — я среди своих. Все свое время пребывания в лагере Ирина Николаевна меня опекала. Потом ее отправили дальше, а вместо нее прислали ее сестру, Татьяну Николаевну Волкову. Она мне показала фотографии своих сыновей. Я ахнула — этих мальчиков я знала по Ленинской библиотеке.
    Эти женщины и в лагере вели себя так, как положено интеллигентным людям, преподав мне мой главный лагерный урок — не важно, что вокруг. Важна твоя собственная линия поведения. Когда при мне одна из заключенных попыталась накричать на Угримову, Ирина Николаевна — в старом бушлате, в черном платке — повернулась к ней и сказала, как если бы она была в своей парижской квартире: "Элла, вы, кажется, устраиваете мне сцену?".
    А моя самая большая приятельница, старая анархистка Надежда Марковна Улановская, однажды мне сказала: "Почему мы с тобой говорим по-русски, если можно учиться английскому?". Она много лет прожила за границей и владела языком в совершенстве. То, что мы выйдем на свободу, мы даже не предполагали, но тратить попусту время не хотелось. "Я даю тебе две недели, — сказала Надежда Марковна. — Две недели ты можешь отвечать мне по-русски. Но через две недели я забываю русский язык". Через две недели я стояла на ушах, несла какую-то ерунду, но за несколько месяцев наших занятий я выучила язык так, что, выйдя из лагеря, сдала на пятерку университетский экзамен по английскому.
    Мне кажется, что сила и слабость человека зависят от того, много ли его в жизни любили. Не будем путать "любили" и "баловали", но человек, которого любили по-настоящему, он же потом этой любви обмануть не может. А тот, кому с любовью не повезло, вряд ли научится ощущать других как ценность, хотя бы равную себе. Человек, которого любили, привык верить в защиту, а если учить все время показывать зубы, мне кажется, мы будем растить несчастных людей. Несчастных, жестоких и слабых, что в принципе одно и то же.
    В лагере люди, которые сами были жестоки, ломаются первыми. Например, оказавшиеся за решеткой следователи. Человеческий облик они теряли сразу, как только понимали, в чьих руках находятся. Им не за что было держаться. Мы видели, как они ползали в чужих ногах и молили о пощаде: "Все, что угодно, только не убивайте!". Когда их и убивать-то никто не собирался.
    …Мы приехали в свой лагерь под Интой тридцать лет спустя. Нам говорили: "Куда вы едете? Ведь это место ваших страданий". А мы — как ни странно это звучит — в лагере были по-своему счастливы. Не только потому, что были очень молоды. Мы попали в чужой, абсолютно непонятный нам мир, который был нам так интересен, что нам некогда было бояться. Если бы мы считали эти годы сроком, который надо отбыть, мы бы сошли с ума. Но мы решили иначе: это наша жизнь, другой, быть может, у нас уже не будет. Значит, надо относиться к ней без ненависти, как к пусть очень трудной, но по-своему интересной жизни, которой предстоит тебя чему-то научить".

    Сусанна Печуро
     
    La Mecha нравится это.
  14. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Из интервью Ханса Вайнгартнера, кинорежиссёра, актёра, психиатра.

    "- Как реагируют на ваш фильм в Германии и в России?

    - До проката дома я повез «Сумму всех моих частей» в Санкт-Петербург — попробовать. Зал почти плакал. Я не хвалюсь. В Германии картина шла по всей стране, но никто и не думал не то что плакать — переживать. Все «включали мозги».
    Когда мы, немцы, смотрим кино, мы исходим из того, что фильм — это выдумка, а я в зале и есть реальность. И между героем и зрителем сразу появляется реальная, а не выдуманная дистанция. Немцы, если фильм зацепил, начинают анализировать «по-холодному». Выключают эмоции. А мои картины часто романтичны. Русские хорошо понимают эту форму мышления — через чувства. Немцы не очень.
    <...>

    - Есть известный анекдот о том, что любовь придумали русские, чтобы не платить.

    - Любовь не потому бесценна, что бесплатна. А потому, что она дается только тем, кто живет сердцем. А все эти гламурные ребята и те, кто за ними стоит, доверяют не своему чувству, а рекламе. И это тупик. Пустота.
    Хотя надо признать, что и от приобщения к пустоте можно испытывать суррогат счастья. Этим «счастливчикам» по-своему хорошо. Я это видел в Москве: катались на дорогих машинах молодые ребята, потом какой-то элитный клуб на крыше, все как везде — дорого, штучно, красиво, но много суеты. Кто-то озирается, кто-то поправляет супернаряды, кто-то срочно включает улыбки. У одних они больше похожи на оскал хищника, у других — на усилие загоняемой жертвы: не дай бог, кто-то обойдет тебя на повороте! Все тот же стресс, только не всегда осознанный. Может, потому, что это не они заработали эти деньги? Мне кажется, они не понимают, что счастье — это посмотреть в лицо человеку, который тебя любит. И это бесплатно, но перед Всевышним это надо выстрадать.
    Я в России слышал такое выражение: «Больные на всю голову». Это о них. У них болит душа, но они этого не понимают и не признают. А моя клиническая практика показывает, что это не лечится. Можно только поддерживать — замедлять темп заболевания.

    - Достоевский считал, что свобода как миф: к ней можно только стремиться. А вы?

    - Я фанат Достоевского. Он, может, первый научил людей не бояться в себе плохого. Понимать, что плохого и хорошего в каждом из нас поровну, но если анализировать плохое, его можно в себе свести к минимуму, сделав себя и мир чуть лучше.
    Мой путь в кино начался с «Преступления и наказания»: эта книга дала мне пищу для моих первых фильмов «Франк» и «Белый шум». Их герои такие же наивные, они не вписываются в реалии общества, теряются в нем. Может, поэтому в Германии меня тоже часто называют наивным. В Москве я такого не слышал. Но как-то давал во ВГИКе мастер-класс, и он меня тоже кое-чему научил.
    Там были молодые ребята, лет двадцать — двадцать пять. Сначала они показались мне раскованными, но быстро выяснилось, что они не умеют или боятся критиковать систему, в которой живут. Например, они странно отреагировали на один из моих фильмов. Я думал, что они посмотрят и скажут: «Смотрите, у нас, как и у них, есть олигархи, они тоже грабят страну. Они приватизировали национальные ресурсы — недра, нефть, газ — и живут на ренту от них, отнимают у общества возможность развития. Надо ограничивать их власть». Я ждал этого осознания. А ребята после фильма спорили о философии, искусстве и способах самовыражения художника. Это внутренняя несвобода, когда содержание спора подменяется спором о формах его подачи.

    - А что такое свобода для вас лично?

    - Это текучее состояние. Даже если в чем-то ты достиг свободы — в науке, творчестве, финансах, в отношениях, — это не навсегда. И даже не надолго. Зачастую это миг. Потом свободу снова надо выцарапывать. Она только иногда дается в руки, после мук и поисков. Мне, кстати, кажется, что творчество Достоевского у вас не очень любят еще и поэтому. Мне часто признавались в этом разные русские: мол, ценят, но не принимают — как депрессивного. «Он же сумасшедший», — говорили мне. Может, наоборот — свободный?.."
     
  15. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Из интервью драматургов Елены Греминой и Михаила Дуренкова для "Искусства кино", декабрь 2013г.
    Беседу вела Нина Зархи.

    "Образ Мариванны спущен сверху.

    Нина Зархи. ...важнейшим в телепроекте становится человек вашей профессии – драматург. Не просто потому что успех сериала зависит в первую очередь от увлекательности истории, в нем рассказанной, от владения ремеслом. Успех этого ремесла определяется рейтингом, долей – механическими и отнюдь не исчерпывающими показателями, в общем-то. Но и за более существенные показатели отвечает именно автор сценария. Он обеспечивает содержательный заказ телеканала. И тех, кто над каналом, – власти, определяющей идеологический вектор дня. Так вот у меня вопрос: вы чувствуете суть этого неслучайного заказа – на плоское, развлекающее и отвлекающее, ни в коем случае не беспокоящее зрелище? И сразу второй вопрос: вы ощущаете, что заказ сегодня несколько изменился: теперь даже нехитрая мелодрама должна донести внятное идейное послание. Работать на патриотизм, да такой, который даже мрачные страницы отечественной истории заретуширует под милый ностальгический глянец.

    Елена Гремина. Знаете, я не думаю, что все так безнадежно. Хотя диктат продюсеров, а над ними руководителей каналов есть, конечно. И они все хотят прежде всего высоких рейтингов. И думают, что делают это, выполняя заказ народа.

    Михаил Дурненков. Разумеется. Но их заблуждение в том, что они знают, в чем именно заключается заказ, в то время как реальность совершенно другая.

    Нина Зархи. Давайте тогда с народом и его заказом разберемся.
    <...>

    Нина Зархи. Алексей [Слаповский, драматург] говорит еще о том, что трусоватость – одна из причин этого заблуждения, которым руководствуются продюсеры. Но, как он пишет, их не мама такими трусливыми родила, они просто хорошо знают свой народ.

    Елена Гремина. Очень спорно. Знаете, у нас недавно был такой эксперимент, семейный. Моя няня, простая женщина, сейчас она на пенсии, живет в Смоленске, приехала меня поддержать в трудную минуту. Женщина из деревни. Работала на заводе, то есть, вот если так говорить, как привыкли в телесреде, она и есть эта мифическая Мариванна. Мой сын, Саша Родионов, пригласил ее на «Долгую счастливую жизнь» – там его сценарий. Она сама очень долго жила в деревне, ей там соседи что-то подожгли, в общем, опыт у нее довольно типичный для российской жизни. А вы знаете, этот фильм – артхаус, то, что народу не нужно. Вернулась эта моя няня с просмотра и говорит: «Сначала мне было скучновато, но потом я поняла, чего тут надо ждать, и очень сильно меня захватило, мне каждую минуту хотелось встать, закричать: «Это я, это все про меня!» И я бы так же поступила, как герой этого кино. Единственное, я считаю, в картине мало мата». Вот вам…

    Нина Зархи. …то есть «Мариванна» – за правду жизни…

    Елена Гремина. Более того, ее фильм так, видимо, тряхнул, что она нам целый вечер рассказывала истории из своей жизни, из военного детства, как они были под немцами… Вот вам наш зритель. «Театр.doc» – это, вы знаете, прежде всего исследование. Мы, перед тем как берем какой-то спектакль, проводим сбор документального материала. Михаил здесь со мной наверняка согласится, потому что он не раз это делал: собранный материал, как правило, опровергает наши первоначальные представления, замыслы. Понимаете, мы на самом деле не знаем, нет таких исследований, которые бы верно представили…

    Нина Зархи. …чаяния народа.

    Елена Гремина. Да, чаяния: что ему нужно и что надо делать. Например, как сделать, чтобы люди захотели смотреть что-то гуманитарное, то, что могло бы их просветить, подготовить к восприятию сложного и в жизни, и в искусстве. Эту работу никто не ведет, она никому, в общем, неинтересна, это просто такая отмазка про то, что Мариванна чего-то не поймет, чего-то не захочет. Мариванна поймет ровно то же самое, что и мы с вами, и я в этом много раз убеждалась, понимаете? А жизнь – она всегда интересна тем, что опрокидывает наши штампы.
    <...>


    [​IMG]


    Елена Гремина. Я помню, как вы собирали документальный материал на Мотовилихе в Перми в самом начале кризиса и думали: мы сейчас приедем в середине кризиса и посмотрим, как эти же самые рабочие будут комментировать ужас времени. Ждали, что услышите какие-то совершенно чернушные депрессивные истории, потому что люди стали получать меньше – работы-то в два раза меньше. Но выяснилось, что рабочие говорили совсем другое: отлично, теперь у нас много свободного времени, мы ходим теперь с друзьями на рыбалку… Вот такое можно придумать или угадать? Невозможно.

    Нина Зархи. Ну почему же невозможно? Мы же в России: если работа мешает досугу – бросай работу…

    Михаил Дурненков. Мне кажется, что образ вот этой Мариванны спущен сверху, он не от народа идет, не от зрителя, а наверху в кабинетах придуман и продвигается, на нем удобно спекулировать. Это все страх продюсера перед народом. От имени которого смело выступает канал. Продюсер нервничает, пытается угадать, у него есть свои обязательства перед…

    Елена Гремина. …кем-то еще.

    Михаил Дурненков. …директором там генеральным, у того личное обязательство перед высокими госчиновниками, которые представляют власть. А власти нужно одно: поймать в сети телеэфира как можно больше электората.

    Елена Гремина. Поэтому вымышленный образ некоей тети Маши – это «представительство» тети Маши, для которой, в общем, никто из втянутых в телепроизводство людей ничего не делает. Получается такая снобская позиция: мы-то сами пользуемся многообразием культуры, искусства, а тетя Маша почему-то должна смотреть все эти плоские картонные поделки…

    Михаил Дурненков. Но узнавание же никто не отменял. И с тетей Машей то же самое. На самом деле это миф, что она хочет смотреть только про замки, принцесс, встретивших принца на белом «мерине» последней модели.

    Елена Гремина. Правильно очень Михаил говорит про необходимость узнавания себя на экране, на сцене. Идентификация – вот как у няни моей случилось на сложном, в общем-то, фильме. То же самое мы наблюдаем в провинции, в том числе в маленьких городах, когда играем так называемый «вербатим» городской. Знаете, как правило, кончается тем, что люди, которых зацепил спектакль, увлек театр, абсолютно далекий от привычного сериального украшательства, условности, приятности, остаются в зале и вместо обсуждения спектакля начинают рассказывать про себя.

    Михаил Дурненков. Истории из своей жизни рассказывают.
    <...>

    Елена Гремина. Так вот это и есть система «поддавки», в которую втянуты все, имеющие отношение к телевидению – прямое или косвенное. И все круговой порукой повязаны и подстрахованы. А в итоге важнейшая функция, объединяющая людей…

    Михаил Дурненков. …вдохновляющая…

    Елена Гремина. …да, она игнорируется, исчезает, потому что придумали себе некую тетю Машу, чтобы было кого бояться. Чтобы исключить даже попытку риска.

    Нина Зархи. На одной чаше весов – доблесть риска, на другой – гарантированно высокий шанс на победу. Вот передо мной топ-25 за октябрь: 15 чемпионов – продукты НТВ, то есть сплошные войны, ментовские, бандитские.

    Елена Гремина. Просто предлагают только такой выбор, как говорят, между удавкой и веревкой. Насколько я знаю, когда случайно показывают лучшие советские фильмы, рейтинг тоже высокий. Понимаете, просто если хорошее кино вы можете увидеть только в «Закрытом показе» в 2 часа ночи… К тому же фильм уже заранее маркирован: ясно, что это не для всех, «там ужасы» или «вам будет скучно», «вы не поймете»…

    Михаил Дурненков. Кино заранее закрытое…

    Елена Гремина. Я иногда не могу посмотреть то, что хочу: это поздно для меня. А для людей, которые водят в школу детей? А для людей, которым рано на работу, а для студентов?

    Нина Зархи. Это искусственное выдавливание с экрана всего, что выходит за рамки шаблона.

    Елена Гремина. Я считаю, что нет сейчас объективных исследований, которые позволяют судить о том, что это за зеркало – телевизор. И рейтинг. Нам говорят, что это зеркало, а я отказываюсь видеть в нем зеркало зрительской аудитории. Потому что мой личный опыт, как и опыт профессиональный – я же в постоянной коммуникации с людьми, – говорит, что это лишь проекция неизвестно чья, чьей-то воли.
    <...>

    Михаил Дурненков. ...я тоже не верю, что государство пропагандирует такие сценарии про тупых людей, которые все время наступают на одни и те же грабли, которые ни к чему не пригодны, у которых на самом деле детей надо отбирать, потому что они воспитать их просто не могут. Этих героинь мы никогда не видим за работой…

    Нина Зархи. На телевидении, вероятно, считают, что работа – это скучно, нерейтингово.

    Елена Гремина. Я в это не верю, понимаете…

    Михаил Дурненков. Мне тоже кажется, что это такая же точно обманка, как и условная тетя Маша, для которой все якобы делается. В одну сторону представляем тетю Машу, в другую – то, что понравится нашему начальству. Эти списки запрещенных тем, сюжетов, героев, слов – они самозарождаются из представлений о том, что не понравится всем. Самоцензура страшнее, чем цензура.
    <...>


    [​IMG]


    Елена Гремина. ...человек, который сидит в производственной компании, – вот он боится всего, всегда говорит на всякий случай: нет, нет. Я пытаюсь спорить, убеждать, что его страхи лишат материал увлекательности, без каких-то вещей, которых он боится, проект не будет цеплять. «Нет, нет, это нельзя».

    Нина Зархи. Да, есть правила, есть табу. Если, допустим, героиня в первой серии сделала аборт, она уже не может быть героиней: это оттолкнет от нее зрителей.

    Елена Гремина. Запреты – это наши заблуждения, это то, как мы себя ощущаем. Все на самом деле можно, просто надо делать то, что считаешь нужным.

    Михаил Дурненков. Если имеешь такую возможность. У компаний действительно есть такая застарелая фобия: вдруг не понравится?

    Нина Зархи. Конечно, прямых указаний делать героинь и героев одноклеточными никто не дает. Но той самоцензуре, о которой вы говорите, способствует витающая в воздухе установка «не усложнять». Сложные люди на экране не только могут быть скучны и непонятны – они в каком-то смысле и опасны. Такие герои и серьезные проблемы подвигают людей у экранов думать. А выгодно ли это власти? Почему, скажите, ни один канал за редким исключением не делает сериалы из цикла «Жизнь замечательных людей»? На этом вообще можно выстроить телевизионную политику и с историей познакомить. Нет, якобы неинтересно. На самом деле и небезопасно, ведь «жизнь замечательных людей» у нас была страшной, а сами «замечательные люди» – трудными, часто противоречивыми. Или вот современные герои – богатые у нас почти всегда моральные уроды, а если и годятся для чего-то, то только для того, чтобы Золушку сделать принцессой. Теперь прошлое пошлó сплошным потоком. Сталин, Берия… – все они с человеческими лицами, человеческими слабостями, как ты и я. Этот разворот вспять каналы ни с кем наверху не оговаривали? И никто из высоких чиновников не интересуется тем, что показывает в прайм-тайм государственное телевидение?

    Елена Гремина. Мне кажется, что если какие-то такие установки есть, то все равно побеждает хаос, правая рука не знает, что делает левая, на всякий случай все боятся и галдят, как говорил Салтыков-Щедрин. Мы живем, простите за пафос, под собою не чуя страны. Это самая главная проблема. Не знаем, что нужно людям, что они хотят смотреть.

    Михаил Дурненков. Я пишу сериал, и мне говорят на канале: «Что ты принес?! Слово «Чечня» не должно упоминаться, поменяй на какую-то вымышленную страну». Здесь табу – непроговариваемый кусок истории страны. Давайте сотрем его из телевизионного пространства. Но что делать с головами? Поэтому происходящее на экране и кажется нам таким плоским. Берешь героя, думаешь: у него наверняка драматическое прошлое, Чечня например. В ответ: «Нет, нельзя». Масса таких запретных тем накапливается. Понятно, почему в качестве темы сейчас берут 60-е, лучше же оттепель как тема, а не завинчивание гаек.
    ...это делается просто от страха не сказать бы чего лишнего, от дезориентированности людей… Вот Дума стреляет у нас какими-то бредовыми законами, бессмысленными, раздражающими всех. Почему? Да потому что они не понимают, что нужно и как угодить начальству… На телевидении тоже непонятно, что можно, чего нельзя, поэтому давайте мы возьмем что-нибудь самое-самое безопасное на всякий случай, оно точно пройдет. Самый безопасный – это очевидно исторический сериал.

    Елена Гремина. Да, конечно, все это есть. Но самая большая проблема – наш «внутренний Путин», внутри каждого из нас. Я была на рабочем заседании одиозного мероприятия – встречи писателей с Путиным. На саму встречу не пошла, но в подготовительной участвовала: в центре ее была драматургия. Меня потрясло, что собравшиеся там профессионалы выходили и с горящими глазами говорили, что надо немедленно запретить и запретить, ввести редакторов, поскольку все беды из-за того, что их очень мало и в целом редко что-то запрещают… Да и вообще, между прочим, Россия – православная страна, надо больше это учитывать…

    Михаил Дурненков. Разрешите нам запретить!

    Елена Гремина. Да, и это говорили вполне современные и самостоятельные люди, не какие-нибудь старики-почвенники…

    Михаил Дурненков. Не «деревенщики».

    Елена Гремина. Нет. Им эти мысли никто не внушал, они по доброй воле требовали. И еще Сергей Соловьев говорит: «Мои студенты хотят припасть к классике»… И Безруков тоже. Вот это ужасно – то, что у нас нет свободы внутри самих себя… Я тоже вспоминаю классика, Пастернака, у него в «Докторе Живаго» один персонаж говорит, что интеллигенция – это лошадь, которая сама себя объезжает в манеже. Если бы мы сами были свободными, начальство бы с нами считалось, понимаете? А мы сами несмелые…
    <...>

    Михаил Дурненков. Я хочу завершить тему про корни внутренней несвободы. Почему люди выкрикивали: «Запретите нам то, запретите это!»? Потому, вероятно, что это было их платой, бартерной сделкой с властью, с государством. Запретите нам что-нибудь, но взамен что-нибудь давайте.

    Елена Гремина. Нет, это идеализм. Наоборот, все участники той встречи искренне хотели получить официальные табу, правила, запреты. Чтоб была ясность: это – нельзя..."


    [​IMG]

    Фотографии Александра Петросяна
     
  16. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Из интервью Дмитрия Волчека, издателя.

    "— ...Вот странная история: три четверти населения России – буйные сумасшедшие, битцевские маньяки, но здесь всюду культ нормальности. Вы ведь были на Франкфуртской ярмарке? Вот европейские стенды: тут Салман Рушди с охраной, там Умберто Эко с мошной, много седых умных лесбиянок. Все понятно. Но подходишь к российскому стенду: обои с березками, а на их фоне мечутся какие-то монстры в пиджаках: с прединсультными рожами, каменными загривками, крепко сжатыми ягодицами. Почему? Доколе?

    — Потому что патология здесь повсеместна и уже неопознаваема? Но ведь и в ваших издательских/читательских планах не особо много русских имён. Посмотрите на то, что мы уже наговорили с вами сегодня. Только я упомянул Кисину. А вы ни одного русского автора!

    — Потому что русские авторы ничего не умеют. Одни «подсолнухи на задворках духа» (так Набоков сказал о советской литературе в 1940 году, но ничего не изменилось). Русским писателям нужно сесть за парту и читать Витткоп. Или Андрея Белого. Или Платонова. Или Добычина. Или шесть томов Эрве Гибера. А как только кто-нибудь захочет что-то написать, из чулана должен выбегать маркиз де Сад и метать дротик. Прямо в загривок.

    — А что мы должны уметь? Быть свободными?

    — Убить Сталина. Сталин отравил русскую литературу, она не оживет, пока не отомстит. Смотрите: когда Берроуз написал Naked Lunch, в СССР обсуждали “Не хлебом единым”. Что читали в Москве в 1969-м году, когда Пьер Гийота написал “Могилу для 500 000 солдат?” Повесть Трифонова “Обмен”. Это огромный цивилизационный разрыв, весь ХХ век прошел мимо, и не говорите, что это было давно и все изменилось. Не изменилось ничего, все продолжается: ничего не поняли, ничему не научились".


    [​IMG]
    Владимир Соколаев
     
  17. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Ольга Андреева, "Россиянин, которого нет"
    Из бесед с социологами фонда "Общественное мнение" Ириной Осиповой, Марией Каневской, Андреем Гречко, создателем и руководителем исследовательской службы "Среда" Алиной Багриной, заместителем директора Центра сравнительных социальных исследований (ЦЕССИ) Анной Андреенковой.


    "— Понимаете, когда нам говорят о том, что люди считают правильным, это не значит, что именно эти представления о правильном они реализуют в своей жизни. В голове одно, а в жизни совсем другое,— разводит руками Ирина Осипова.
    — Значит, существует вилка между нашими целями и их реализацией? — я пытаюсь понять, в чем, собственно, проблема.
    — Да, огромная,— хором говорят социологи.
    — А как же выглядят цели?
    — Да очень красиво выглядят,— смеется Ирина.— У человека и семья должна быть крепкая, и зарплата высокая, и работа хорошая, и детей должно быть много, и секс до брака невозможен. Но когда спрашиваешь, а как у вас лично с работой, с семьей, с детьми, с сексом до брака, тут оказывается, что все совсем не так. Вот и где тут норма?
    — Волонтерство и благотворительность очень показательны,— меланхолично замечает социолог Андрей Гречко,— судя по опросам, очень много людей готово помогать как материально, так и лично. А когда спрашиваешь, кто реально помогает, выясняется, что единицы.
    — Вы хотите сказать, что мы живем в мире иллюзий?
    Социологи задумчиво переглядываются и держат паузу.
    — Только не надо никого ругать,— просительно говорит Мария,— люди действительно так думают. Но жить так, как они думают, не у всех получается.
    — Хорошо,— соглашаюсь я,— тогда давайте нарисуем картину нормального российского представления о должном.
    Наконец я получаю в руки распечатки и узнаю удивительное.
    Главной жизненной целью 89 процентов россиян является успех. По-русски, это прежде всего богатство и самореализация. Вообще, мечта о богатстве и красивой жизни буквально мучает наших сограждан. Когда Всероссийский центр исследования общественного мнения (ВЦИОМ) попытался выяснить, что для россиян является в жизни самым важным, оказалось, что наши желания маниакально высоки, идеалистичны и находятся в неразрешимом конфликте с реальностью. Мы хотим иметь счастливую семью и хороших детей (93 процента), дружить с надежными людьми (91 процент), прожить честную жизнь (90 процентов), работать на интересной работе (86 процентов), иметь хорошее образование (79 процентов), а также много свободного времени, которое можно проводить интересно (76 процентов), и, наконец, путешествовать по странам мира (72 процента). 52 процента россиян стремятся к богатству, 22 процента — к власти. Однако этот жизненный план мало кому удается реализовать. Лучше всего у нас получается "обретение хороших друзей". Самыми труднодостижимыми целями оказались собственный бизнес, богатство, власть и вхождение в элиту.
    Похоже, что в головах у россиян круглосуточно работает некое незамолкающее радио, которое поет сладостную песню о прекрасной жизни, богатстве, семейном счастье, добре, чести, взаимопонимании и любви к ближнему. Россиянин не может этому радио не верить — да, нормальная жизнь именно такова. Но воплотить идеал в жизнь совершенно бессилен.
    — А насколько устойчивы эти убеждения?
    Ирина снова разводит руками.
    — Может, и устойчивы, но они далеко не всегда влияют на поведение людей, на их выбор, на принятие решений.
    Например, 91 процент россиян считает необходимым помогать другим людям. Но только 11 процентов сообщают, что реально и бескорыстно помогли кому-то. Только 9 процентов россиян собираются покидать родину. Однако 65 процентов российских граждан считают отъезд вполне оправданным и одобряемым поступком. 74 процента молодых людей призывного возраста утверждают, что в армии служить необходимо. Однако каждый очередной призыв демонстрирует примерно 50-процентный армейский недобор".



    [​IMG]


    "— Вы серьезно? Вы этим нормальным гражданином меня так травмировали...
    Алина Багрина, создатель и руководитель исследовательской службы "Среда", задумчиво ходит взад и вперед по офису и с изучающей подозрительностью поглядывает на меня. Весь ее вид выражает мучительные раздумья — сказать правду или лучше поберечь хорошего человека? Наконец Алина решается.
    — Давайте тогда сначала определимся. Что значит "норма", "гражданин" и "Россия"? И еще — что значит понятие "среднестатистический"? Это то самое понятие, которое формирует социологию, если не сказать — деформирует. Но как работают среднестатистические агрегаты на ценностных опросах? Да фигово они работают.
    — Давайте начнем с нормы,— прошу я Алину.
    — О'кей! Норма для социологии — понятие раздвоенное. Есть норма среднестатистическая — нормально быть как все. В ней нет ни зла, ни добра, ни плохого, ни хорошего. Она несет в себе зерно тоталитаризма. Есть норма индивидуалистическая — нормально быть другим, не таким, как все. Эта норма требует различения добра и зла, она ценностно окрашена. В 2012 году "Среда" провела простое исследование. Людям задавали вопрос: "Быть нормальным человеком — это значит быть таким же, как окружающие,— вы согласны?"
    — Оказалось,— продолжает Алина,— что согласны с этим 39 процентов, а не согласны 49. Соглашаются пенсионеры, сельчане и — несколько чаще — доверяющие Путину. Право на особость — это ресурсная элита: молодежь, люди образованные, руководители. Пик согласия с тем, что нормально быть как все,— это мусульмане. А пик несогласия — это интернет-аудитория.
    — Что это значит?
    — Если человек видит в себе носителя ценностной тяжести, он потенциально готов договариваться. А это уже почти гражданский договор, и запрос на него зреет.
    — Ага, мы перешли к гражданам?
    — Ну да, только я не уверена, что россиянина вообще можно назвать гражданином. Гражданство — это общественный договор. А у нас нет договора, нет субъектов — кто с кем договаривается. Мы имеем дело с подданными.
    — ?!
    — Понимаете, есть два разных понимания гражданской культуры. На Западе есть традиция Иоанна Богослова: власть — вавилонская блудница. Это осуждение власти легитимировало гражданское действие. А на Востоке был принят апостол Павел — нет власти не от Бога. Здесь противостояние власти говорит о твоей ущербности. Хорошо быть частью власти. Если ты не там, у тебя какой-то дефект. Ты — подданный. У тебя нет основы, которая позволяет с этой властью разговаривать на равных... У Петра I было: "И этим козлам, которые себя гражданами называют, бороды брить". Вот, по-моему, это первое применение слова "гражданин" в нашем отечестве...
    — Так что же сейчас происходит с гражданином?
    — Нет никакой нормальной гражданственности. Есть баррикады, причем это многовекторное противостояние. У человека нет тыла. Единственное его спасение — личный контракт с властью. Вся наша политика — это продажа лояльности. <...> Мы работаем с огромным количеством подмен. У нас, например, средним классом себя считает 54 процента населения! Причем среди этих людей полно пенсионеров, у них просто нет дохода. Ни по каким критериям к среднему классу они не относятся.
    — А как же образование?
    — Нет. Они не желают видеть своими соседями никого другого. Это значит, что средний класс превратился в сословие — отделяет себя от прочих и ждет привилегий. У нас граждане без гражданского пространства, средний класс без дохода, православные без воскресения.
    — Как это?
    — Люди не верят в воскресение. Зачем живет христианин? Чтобы воскреснуть, обожиться. А у нас православие является и культурной идентичностью, и национальной, и просто защитой, потому что когда распад всего, ты цепляешься за что угодно. Понимаете, есть ощущение очень большой лжи, накопленной вот этой подменой понятий.
    — Но ведь это несознательная ложь.
    — Конечно, несознательная. Мы живем в мире кривых зеркал. Мы не понимаем, о чем говорим. Мы становимся заложниками очень неотрефлексированных процессов. Та же Россия: это империя или федерация? В общество посылаются взаимоисключающие сигналы. И то, и другое. Но так не бывает. Общество будет реагировать уходом в иррациональность, то есть градус искривления этих зеркал будет только нарастать.
    — Что же делать?
    — Сейчас основная проблема — это проблема языковая. Нет общепонятной терминологии. Нам говорят: давайте выращивать национальную идентичность, свою, родную. Ну как она вырастет, когда ей говорить не на чем? Пока не появится новый язык с какими-то глубинными смыслами, мы будем просто мычать".


    [​IMG]


    "Классическая социология давно наблюдает удивительный факт — если взять два общества с одинаковым уровнем благосостояния, то совершенно не обязательно, что уровень удовлетворенности жизнью в двух этих обществах окажется одинаковым. Проблема в несовпадении ожиданий и реальности. В одном обществе граждане будут страдать оттого, что едят апельсины, потому что рассчитывали на бананы. В другом наличие апельсинов будет вызывать всеобщее ликование, потому что ждали именно их. При этом бедные, рассчитывавшие на апельсины, могут быть гораздо счастливее богатых, не получивших бананы. Россиянам в этом смысле не повезло. Вообще-то наше благосостояние на общеевропейском фоне держится где-то в серединке показателей Восточной Европы. Есть страны и победнее нас. Но наш уровень удовлетворенностью жизнью крайне низок. Наши апельсины нас совершенно не радуют.
    — В принципе, такой разрыв между ожидаемым и реальным существует везде,— объясняет Андреенкова,— в России он действительно высокий, но не самый высокий в мире. В каждой стране он свой и может лежать в разных сферах. В Англии, например, он проходит по линии социального статуса. В России — по линии богатства. У нас очень высокие экономические ожидания и очень низкая их реализация.
    Получается как в старой русской пословице — кому суп жидок, а кому жемчуг мелок. Несчастны при этом все. Почему?
    — А вот дальше надо думать,— назидательно говорит Андреенкова,— эта вилка может вызываться разными причинами. Например, из-за сравнения с другими странами. Или из-за сравнения с собственным прошлым. А может базироваться на недостатке чего-то. Понимаете, когда чего-то не хватает, этого очень хотят.
    Нам, очевидно, не хватает простой вещи — денег. Мы не то чтобы умираем с голоду, просто мы твердо уверены, что должны быть богаче. Ведь мы все делаем правильно: учимся, работаем, проявляем инициативу, но богатства при этом не достигаем. <...>
    — Да, Россия занимает первое место по значимости материального поощрения,— констатирует Анна Андреенкова,— грубо говоря, мы работаем ради денег. Значит ли это, что мы меркантильны? Да нет же! Просто россияне поставлены в такие условия, когда никаких возможностей для поддержания минимального уровня жизни, кроме собственного труда, не существует. Ни соцгарантий, ни инфраструктуры. Общество говорит человеку: "Для того чтобы выжить, у тебя есть только один путь — заработать деньги". Все! А дальше мы спрашиваем человека: "Как вы считаете, деньги очень важны в нашем обществе?" Естественно, человек говорит: "Да, ужасно важны!"
    — Значит, деньги — это наш единственный способ самореализации?
    — Труд, справедливо вознаграждаемый,— уточняет Андреенкова.— Что бы там ни говорили, но по части трудовых ценностей мы, безусловно, европейская страна. У нас есть только два пути самореализации — образование, то есть квалификация, и труд. Чем больше ты знаешь и работаешь, тем больше ты получаешь. В нашем обществе такая модель считается справедливой. Реализуется ли она? Нет. Люди так и говорят: тот, кто работает меньше, но берет взятки, получает куда больше, чем честный человек. Справедливо ли у нас распределено богатство? Нет, несправедливо. Понимают ли это люди? Да, понимают. И чувство несправедливости у нас гораздо выше, чем во многих европейских странах.
    — Но разве у нас только бедные стремятся к богатству?
    — Самый высокий уровень неудовлетворенности жизнью именно у профессионалов. Они получают больше, чем многие другие категории, но и ожидания их гораздо выше. Профессионализм должен приводить к результату! А он не приводит. Это рождает очень сильные эмоции.
    — Поэтому мы так страстно хотим семейного счастья?
    — Да. У нас семья имеет гораздо больше функций, чем в западном обществе. Там человек без семьи не становится по определению одинок. А у нас становится. Собственно говоря, семья как таковая у нас остается единственной разрешенной малой группой. Других сообществ в России вообще нет.
    — Есть какие-то способы реализации вне этого круга? Например, помощь другим?
    — У нас нет,— просто говорит Андреенкова,— вот в Скандинавии крайне высоко котируется благотворительность. Но там достигнут такой уровень равенства и благосостояния, что доброта, гуманизм для них единственный способ как-то проявить себя. Но ожидать того же от бедного общества просто невозможно. Я бы сказала так: никто вообще не может судить россиян как общество. Социальные процессы судить бессмысленно. Их как законы природы можно только пытаться понять. Поэтому все эти разговоры о "кризисе морали" — это вообще не об этом.
    — Но между тем потребность быть добрыми у нас очень высокая!
    — В России есть одна гигантская проблема, наверное, самая главная,— недоверие к любым социальным и государственным институтам. У нас это доверие нижайшее. Ниже, чем во всей Восточной Европе. По сравнению с Западом — в два и три раза ниже. При таком положении дел общество не может двигаться вперед. Общество, в котором все институты враждебны человеку, не дает возможности этому человеку раскрыться. В результате человек говорит: хорошо, этого я не могу, что же я могу? Я могу заработать денег. И мы опять возвращаемся к тому, с чего начали. Человека загоняют в очень узкий круг возможностей, но это не значит, что он туда стремится. Я не вижу никаких барьеров для существования у нас доброты, взаимопомощи, поддержки — это в традиции нашего общества, она никуда не исчезла. Но для этого нет возможностей.
    — Наши лучшие качества, таким образом, блокированы тотальной разобщенностью и недоверием?
    — Совершенно верно. Межличностное доверие — это фундамент гражданского общества. Если его нет, общество распадается на единицы и как социум вообще перестает существовать. Люди не доверяют никому и компенсируют это сужением собственной группы. Семья, какие-то секты, агрессивные националистические группировки — что угодно. Но от этого никакого здоровья обществу нет.
    — Получается, что общество находится в состоянии страшного напряжения?
    — Не то слово. Оно, напряжение, просто огромное!
    — А каковы линии напряжения? Мигранты — русские? Богатые — бедные?
    — Это только части. На самом деле есть один большой социальный конфликт: несправедливость происходящего, несправедливое распределение ресурсов в обществе в целом. И если раньше это был конфликт бедных и богатых, то сегодня это конфликт фактически всех групп общества друг с другом. Против власть имущих, работников "Газпрома", москвичей, секс-меньшинств. Причем все они имеют ноль шансов решиться институционально.
    — Революция?
    — Нет. Для нее тоже нет институциональной базы. Надо же организоваться. А мы не можем, все связи блокированы. Это очень хорошо для власти, но плохо для общества. Спонтанный взрыв, как в Бирюлево, возможен. Но его нельзя предсказать — слишком сложный процесс".



    [​IMG]

    Фотографии Владимира Сёмина
     
    Последнее редактирование: 2 мар 2014
    La Mecha и Ондатр нравится это.
  18. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Русский интеллигент много чего и много кого не любит. Государственную власть и отдельных ее представителей. А также людей успешных, богатых, да и вообще встроенных в систему. Не любит свою страну, ее историю, климат, пейзаж и быт – не только бытовое неустройство, но и вообще царящие в обществе привычки.
    Впрочем, другие страны он не любит тоже. Здесь хамят, пьют, матюгаются и пихаются, а там – скалятся бездушно-вежливыми улыбками и строчат доносы друг на друга.
    Наши министры – воры, ихние – козлы. У нас – кованый сапог кровавой гэбни, у них – иждивенчество и расслабленность. Мы – империалисты, они – трусы. В России холодно, в Италии жарко.
    <...>
    ...фатальное качество, уже давно обрело самостоятельную жизнь и отдельную вредность. Даже хорошо зарабатывающий, даже имеющий общероссийскую известность интеллигент заражен им в неменьшей мере, чем его безвестный собрат по классу, перебивающийся на фрилансерские копеечки.
    Что же это за качество? Это – нелюбовь и презрение к самому себе. <...> К себе как к представителю своего класса. Как к человеку, который прочитал много книг, знает иностранные языки, имеет высокую профессиональную квалификацию. И это все ему не фея в колыбельку принесла, а он добыл тяжелым трудом. В школьном классе, в университетской аудитории, в библиотеке, лаборатории, раскрывая в метро и автобусе толстую книгу мелким шрифтом.
    Но увы. Никакого самоуважения. А наоборот, прозвища типа «образованщина». Относимые, конечно, к другим, но на самом-то деле к себе.
    Но где же, по мнению «образованцев, которые презирают образованцев», хранится истинная мудрость и высокая нравственность? Конечно же, в простом, неученом, но зато очень умном и высокоморальном «народе».
    Родившийся на рубеже XVIII–XIX веков немецкий романтический миф о простом народе, усиленный сначала русскими славянофилами, а потом революционерами-народниками, накрепко усвоен современным русским образованным сословием.
    Поражает ярость и жар, с каким средний российский интеллигент (то есть обыкновенный «образованец») убеждает себя и окружающих, что все зло именно от них, от «образованцев». А вот народ, особенно простой, другое дело. Он знает. Он чувствует. В нем есть такая загадочная штука, как «глубокая внутренняя интеллигентность», – ах, понять бы, что это такое…
    Меж тем доля предателей, садистов, насильников и каннибалов в простом народе не меньше, а то и превышает таковую в образованном сословии – об этом говорит история войн, военных преступлений и катастроф. Вот, например, массовые убийства по этническому признаку – хоть в Восточной Европе, хоть в Западной Руанде. Кто их совершал в таком масштабе? Зондеркоманды из дипломников Гейдельберга и Оксфорда? О, да, конечно, во всем виноваты высоколобые негодяи, которые сочиняли разные бесчеловечные теории и бросали в массы людоедские лозунги. Но живьем людей в землю закапывал все же простой народ. Где же эта «народная нравственность»? Ах да! Простому народу заморочили голову. Получается, простой народ просто-напросто глуп? Раз дал себя заморочить такой мерзостью?
    Ну, глуп или не глуп каждый человек в отдельности – это вопрос к его родным и близким или к психометристам, если он им дастся. Но то, что простой народ в своей массе глупее образованного сословия, – это не подлежит никакому сомнению.
    Если вдруг случится роковая нужда, то врач и инженер смогут за день превратиться в землекопа и дровосека. А вот землекоп и дровосек не смогут стать врачом и инженером. Ну разве через пять-семь лет прилежной учебы.
    Казалось бы, какие еще нужны доказательства? Казалось бы, бесспорно, что инженер и врач обладают куда большим комплексом знаний и умений, чем землекоп и дровосек, и учиться инженерному и врачебному делу дольше и труднее, разве нет? Но взрослые интеллигентные люди буквально криком кричали мне в ответ: конечно же нет! Что хороший землекоп из поганого инженера никогда не выйдет, что на дровосека надо учиться годами, а врачи нынче свои дипломы покупают.
    <...>
    У нашего образованного сословия – обострение давнишнего вялотекущего кризиса идентичности.
    Образованных людей, которые вслух говорят о важности воспитания интеллектуальной смены и о темноте, в которую погружается народ, – этих людей другие образованные люди тут же обвиняют в антидемократизме, барстве и прочих ужасных грехах: «Ага! Вы хотите, как при крепостном праве, мужиков на конюшне сечь!»
    И под этой вроде бы демократической вуалью – а что может быть стыднее для русского интеллигента, чем презрение к «мужику», к «народу»? – под этой хитрой вуалью просвечивает политтехнология. «Вы демократы? Значит, вы должны принять мнение большинства. И не важно, что это большинство считает Богородицу Деву Марию простой русской женщиной Машей и что Солнце вертится вокруг Земли, – какие мелочи! Народ высказался, и это свято, точка».
    Налицо прискорбная подмена понятий. <...>
    К сожалению, мы мученики когнитивного диссонанса. Нам трудно согласиться, что добрый человек может быть глуп, а талантливый – подл. Мы никак не можем понять, что уважать человека и принимать его мнение в расчет – это разные вещи.
    Уважать надо любого, пока он не докажет вам, что он подлец. Это главный закон человеческого общежития. Нет никакой моральной заслуги в том, чтобы равно уважать дворника и академика, бедняка и богача, гения и заурядного человека, коренного русского и таджика-мигранта. Но вот принимать в расчет мнение человека о «Войне и мире» Льва Толстого или о войне и мире в прямом смысле слова – это другое. Тут одного уважения мало. Тут нужна уверенность в знании предмета и широте взгляда.
    <...>
    Интеллектуалы предают сами себя – во имя странного преклонения перед «простым народом». Во имя страха назвать неграмотного неграмотным.
    Интеллигент сначала должен научиться любить и ценить себя. Свой труд, свой разум, свою социальную, даже, не побоюсь этого слова, сословную идентичность. Вот тогда он сумеет любить свою родину".

    Денис Драгунский

    Источник.
     
    La Mecha нравится это.
  19. Ондатр

    Ондатр Super Moderator

    Сообщения:
    24.705
    Симпатии:
    6.364
    давненько я таких разговоров не слышал.
     
  20. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Каких именно?
     
  21. Яник

    Яник Автор

    Сообщения:
    3.756
    Симпатии:
    536
    Антинародных:) :) ((((
     
  22. Ондатр

    Ондатр Super Moderator

    Сообщения:
    24.705
    Симпатии:
    6.364
    за-народных. напротив у меня впечатление , что если уж интеллигенция от чего и излечилась так это от народничества. (у отдельных представителей отдельные рецидивы по привычке правда бывают)
     
  23. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    У Драгунского вообще написано так: "Я не сочиняю и не преувеличиваю, я вел такие споры буквально на днях. У нашего образованного сословия – обострение давнишнего вялотекущего кризиса идентичности..." И т.д.
    Беседа драматургов,что размещена немного выше (я процитировала некоторые моменты из неё в сообщении с цитатами из Драгунского), лучше проявляет этот феномен в среде интеллигенции.
    Можно предположить, что "народничество" быстрее пришло в масс-медиа. Кабинетный учёный имеет меньше шансов подхватить какое-то поветрие, работники публичной сферы - больше. В массовых идеях, даже самых абсурдных, есть своя сила, это нужно признать. Также рискну предположить, что, когда творческий потенциал интеллигенции растрачивается на злобу дня, поток независимых творческих идей оскудевают. Усталому, творчески обесточенному российскому интеллигенту внедряемые в массы простые грубые идеи могут в это время показаться прибежищем.
     
  24. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Русский интеллигент — это прежде всего человек, с юных лет живущий вне себя, в буквальном смысле слова, т. е. признающий единственно достойным объектом своего интереса и участия нечто лежащее вне его личности — народ, общество, государство. Нигде в мире общественное мнение не властвует так деспотически, как у нас, а наше общественное мнение уже три четверти века неподвижно зиждется на признании этого верховного принципа: думать о своей личности — эгоизм, непристойность; настоящий человек лишь тот, кто думает об общественном, интересуется вопросами общественности, работает на пользу общую. Число интеллигентов, практически осуществлявших эту программу, и у нас, разумеется, было ничтожно, но святость знамени признавали все, и кто не делал, тот все-таки платонически признавал единственно спасающим это делание и тем уже совершенно освобождался от необходимости делать что-нибудь другое, так что этот принцип, превращавшийся у настоящих делателей в их личную веру и тем действительно спасавший их, для всей остальной огромной массы интеллигентов являлся источником великого разврата, оправдывая в их глазах фактическое отсутствие в их жизни всякого идеалистического делания".

    "Наша интеллигенция справедливо ведет свою родословную от Петровской реформы. Как и народ, интеллигенция не может помянуть ее добром. Она, навязав верхнему слою общества огромное количество драгоценных, но чувственно еще слишком далеких идей, первая почти механически расколола в нем личность, оторвала сознание от воли, научила сознание праздному обжорству истиной. Она научила людей не стыдиться того, что жизнь темна и скудна правдою, когда в сознании уже накоплены великие богатства истины, и, освободив сознание от повседневного контроля воли, она тем самым обрекла и самое сознание на чудовищные заблуждения. Нынешний русский интеллигент — прямой потомок и наследник крепостника-вольтерьянца.
    <...>
    Деспотизм, как и не могло быть иначе, вызвал в образованной части общества преувеличенный интерес к вопросам общественности: такая же частичная гиперестезия, какую вызывает во всяком живом организме чрезмерное внешнее давление на одну точку его. Общественность заполонила сознание: разрыв между деятельностью сознания и личной чувственно-волевой жизнью стал общей нормою, больше того — он был признан мерилом святости, единственным путем к спасению души.
    Этот распад личности оказался роковым для интеллигенции в трех отношениях: внутренне — он сделал интеллигента калекою, внешне он оторвал интеллигенцию от народа, и, наконец, совокупностью этих двух причин он обрек интеллигенцию на полное бессилие перед гнетущей ее властью.
    Поистине историк не сделал бы ошибки, если бы стал изучать жизнь русского общества по двух раздельным линиям быта и мысли, ибо между ними не было почти ничего общего.
    <...>
    Что делала наша интеллигентская мысль последние полвека? — я говорю, разумеется, об интеллигентской массе. — Кучка революционеров ходила из дома в дом и стучала в каждую дверь: «Все на улицу! Стыдно сидеть дома!» — и все сознания высыпали на площадь, хромые, слепые, безрукие: ни одно не осталось дома. Полвека толкутся они на площади, голося и перебраниваясь. Дома — грязь, нищета, беспорядок, но хозяину не до этого. Он на людях, он спасает народ — да оно легче и занятнее, нежели черная работа дома.
    Никто не жил - все делали (или делали вид, что делают) общественное дело. Не жили даже эгоистически, не радовались жизни, не наслаждались свободно ее утехами, но урывками хватали куски и глотали, почти не разжевывая, стыдясь и вместе вожделея, как проказливая собака. Это был какой-то странный аскетизм, не отречение от личной чувственной жизни, но отречение от руководства ею. Она шла сама собою, через пень-колоду, угрюмо и судорожно. То вдруг сознание спохватится — тогда вспыхивает жестокий фанатизм в одной точке: начинается ругань приятеля за выпитую бутылку шампанского, возникает кружок с какой-нибудь аскетической целью. А в целом интеллигентский быт ужасен, подлинная мерзость запустения, ни малейшей дисциплины, ни малейшей последовательности даже во внешнем, день уходит неизвестно на что, сегодня так, а завтра, по вдохновению, все вверх ногами, праздность, неряшливость, гомерическая неаккуратность в личной жизни, грязь и хаос в брачных и вообще половых отношениях, наивная недобросовестность в работе, в общественных делах необузданная склонность к деспотизму и совершенное отсутствие уважения к чужой личности, перед властью то гордый вызов, то покладливость, не коллективная, я не о ней говорю, а личная".

    "Сонмище больных, изолированное в родной стране,— вот что такое русская интеллигенция. Ни по внутренним своим качествам, ни по внешнему положению она не могла победить деспотизм: ее поражение было предопределено. Что она не могла победить собственными силами, в этом виною не ее малочисленность, а самый характер ее психической силы, которая есть раздвоенность, то есть бессилие; а народ не мог ее поддержать, несмотря на соблазн общего интереса, потому что в целом бессознательная ненависть к интеллигенции превозмогает в нем всякую корысть: это общий закон человеческой психики. И не будет нам свободы, пока мы не станем душевно здоровыми, потому что взять и упрочить свободу можно лишь крепкими руками в дружном всенародном сотрудничестве, а личная крепость и общность с людьми — эти условия свободы — достигаются только в индивидуальном духе, правильным его устроением".

    "...средний интеллигент, не опьяненный активной политической деятельностью, чувствовал себя с каждым годом все больнее. Уже в половине восьмидесятых годов ему жилось очень плохо; в длинной веренице интеллигентских типов, зарисованных таким тонким наблюдателем, как Чехов, едва ли найдется пять-шесть нормальных человек. Наша интеллигенция на девять десятых поражена неврастенией; между нами почти нет здоровых людей — все желчные, угрюмые, беспокойные лица, искаженные какой-то тайной неудовлетворенностью; все недовольны, не то озлоблены, не то огорчены. То совпадение профессии с врожденными свойствами личности, которое делает работу плодотворной и дает удовлетворение человеку, для нас невозможно, потому что оно осуществляется только тогда, когда личность выражена в сознании; и стоят люди на самых святых местах, проклиная каждый свое постылое место, и работают нехотя, кое-как. Мы заражаем друг друга желчностью и сумели до такой степени насытить, кажется, самую атмосферу нашим неврастеническим отношением к жизни, что свежий человек — например, те из нас, кто долго жил за границей,— на первых порах задыхается, попав в нашу среду".


    М.О.Гершензон, "Творческое самосознание", 1909г.
     
  25. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Многослойный параллелизм, переливчатые подобия России и Запада напоминают старый парковый аттракцион: два гигантских кривых зеркала, поставленных против друг друга, — комната смеховых ужастиков.
    Здесь Сталин, там Гитлер. Здесь мания вредительства, репрессии, там маккартизм...
    В психологии тоже вышло обоюдное кривоотражение. Отцы бихевиоризма Уотсон и Скиннер публично объявляли своими предшественниками великих русских исследователей — Сеченова, Павлова (особенно), Бехтерева. Однако в советской академической психологии, сотворившей из первых двоих в этом списке иконы (Бехтерев канонизируется только сейчас), бихевиоризм пригвождался к позорному столбу как буржуазное извращение в психологии. В доморощенных же теорийках, открещиваясь от извращенцев, на марксистские лады повторяли их зады — ту же суть перекодировали в другие слова, конвертировали в другую валюту, другие (якобы) ценностные устремления.
    И сегодня еще у нас в преподавании психологии будущим педагогам, врачам, офицерам, бизнесменам, пиарщикам, дипломатам, деятелям искусства, чиновникам-управленцам и прочая, включая и будущих профессиональных психологов, — альфой и омегой остаются все те же бихевиористские постулаты, простые и плоские, удобные для псипрактики, обманчиво удобные. Те же, только перекодированные, конвертированные.
    Вот они:
    — большинство людей рождается с равными возможностями;
    — мозг каждого — чистая тетрадь, в которую можно вписать что угодно;
    — человек — существо формируемое социально: аристотелевское «общественное животное»; все в нем — от работы внутренних органов до мышления — зависит от внешних воздействий, от внушения и обучения; все поведение складывается из немедленных или отсроченных реакций на стимулы, из рефлексов и навыков разной сложности;
    — все в человеке можно причинно объяснить, все изучаемо в эксперименте;
    — души, тем паче бессмертной, нет, а если и есть, как теперь, после советского перерыва, у нас модно вслух заявлять, то к реальности она не относится; для конкретной жизни важна только совокупность условных рефлексов, навыков и реакций, она же личность, которую можно сделать такой или эдакой.
    В сущности, из того же, только с других боков и в других словах, исходят и психоанализ, и НЛП, и дианетика с ее сдутой с чужих тетрадей концепцией «инграмм», и еще многие школы и течения внутри и около психологии, аукающиеся и воюющие друг с дружкой.
    При жизни моего поколения происходила взаимная перекодировка религиозного сознания и коммунистической идеологии, коммунизма и фашизма, — конвертация туда и обратно, каждой из сторон яростно отрицаемая. Сегодняшний постсоветский менталитет — перекодированный советский, очень легко узнаваемый. «Единая Россия» — перекодированная КПСС. В советском же менталитете, как особенно живо я ощутил, пожив в 70е годы в деревне, содержался огромный пласт менталитета феодально-крепостнического. «Мы не рабы. Рабы не мы». Без частицы «не» — сущая правда.
    Неосознаваемая перекодировка — механизм передачи психосоциальной наследственности. Им и сохраняется тяжко-инертное, как земное ядро, общественное подсознание".

    Владимир Леви
     
Статус темы:
Закрыта.

Поделиться этой страницей