Менталитет

Тема в разделе "Человеческий опыт", создана пользователем Мила, 6 апр 2013.

Статус темы:
Закрыта.
  1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "...довольно давно существует такое явление, как газеты, журналы, сайты и интернет-каналы, создаваемые художниками. У них всегда особые отношения с окружающей реальностью, но нельзя сказать, чтобы этот кажущийся герметичным мирок не реагировал на те же факторы, которые приводят к изменениям в профессиональных СМИ, однако реакция эта всегда немного неадекватная, если смотреть глазами рядовых читателей. Может, конечно, это вовсе и не реакция, поскольку художники далеко не всегда хотят отзываться на вызовы окружающего мира (да и не обязаны это делать), но явно что-то общее, атмосферное оказывает на них косвенное влияние".

    "...Здесь нет текстов о политике. Время газет, как у группы «Что делать?», прошло, хоть она и продолжает по инерции издаваться. Газет и журналов о политике в России вообще практически не сохранилось, остались, за редкими исключениями, только развлекательные и выражающие точку зрения действующей власти. Часто в такие моменты (а история их знает много) люди уходят в те сферы, где пронизывающий общество ужас можно наименее болезненно пережить: так, советские литераторы начинали писать о природе, а немецкий писатель Эрнст Юнгер, вначале восхвалявший «национальное возрождение» и «вставание с колен», после прихода Гитлера к власти достаточно быстро переориентировался на пересказ снов, метафизические построения и описание жучков, которых он находил для своей энтомологической коллекции.
    В «Лесной газете» Долгова можно прочитать о «зарастании и зарослях» или о «разрезах», долго смотреть на гифки с колышущейся флорой и узнать из раздела «События», что «маленькая пегая собачка стоит в серых безлистных кустах», а «черная птица нахохлилась и сидит в сугробе». Какие еще новости из России могут быть столь же нетравмирующими?
    Я бы не хотел делать вывод, что после бурного всплеска общественных дискуссий мы погружаемся в эскапизм, хотя, возможно, это и так. Многие не скрывают сильного разочарования и чувства, что мы не можем ничего изменить. Но не думаю, что создатели «Вестника ОГЛЯНАЗа» и «Лесной газеты» хотели таким образом уйти от кошмаров сегодняшнего дня, хотя не почувствовать их они не могли. В любом случае все это — про сегодняшнюю Россию".


    Сергей Гуськов, из обзора "О разрезах и отзвуках внутрицеховых склок. СМИ художников в эпоху закручивания гаек"
    Источник.

    [​IMG]
    Александр Петросян
     
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "...маленький красный человек затаился, остался жить с чувством поражения. Потому что, во-первых, не он сделал то, что называется "перестройкой", это делал Горбачев и кучка интеллигенции. А маленький красный человек проснулся неожиданно в совершенно незнакомой ему стране. Он не хотел ничего, кроме того, чтобы хорошо жить. И никто не занимался изучением прошлого, не читал Солженицына, Шаламова. Ожидания не осуществились, потому что получился дикий капитализм, людей ограбили, страну разворовали. Конечно, ощущение реванша есть, желание маленькой победоносной войны, и оно очень глубоко сидело. И это имперское чувство великой России. Объяснения самые банальные. Единственное, могу сказать, что это не один Путин, это действительно Путин в каждом из русских. Я потеряла очень много русских друзей, и их так возбуждали слова "аншлюс", "аннексия"... И этот маленький красный человек – это не обязательно какой-нибудь работяга, это и власть, хотя у них деньги из кармана сыпятся, и все равно сознание абсолютно красное. Для Европы они все равно шпана, здесь все иначе устроено. Здесь механизм свободного гражданского государства, и это уже отлаженный механизм гражданского устройства общества. 20 лет – это, наверное, маленький срок. Помните великий спор в русской литературе Шаламова и Солженицына? Солженицын говорил, что лагерь очищает человека, поднимает, из лагеря человек выходит большим. Шаламов говорил, что лагерь – опыт, который ничему хорошему не учит, он развращает человека, он нужен только в лагере. И вот этот маленький красный человек вышел из лагеря. И что он сделал через 20 лет? Он опять построил лагерь. Прибавилось только православие в самом мракобесном его варианте..."

    Светлана Алексиевич, "Красные человечки".
    Источник.

    [​IMG]
    Владимир Соколаев
     
    La Mecha нравится это.
  3. Яник

    Яник Автор

    Сообщения:
    3.756
    Симпатии:
    536
    А что на иллюстрации?
     
  4. La Mecha

    La Mecha Автор

    Сообщения:
    8.555
    Симпатии:
    2.038
    Абсолютно верно, абсолютно горько.
     
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Фотография называется "Проводы Генерального секретаря ЦК КПСС Юрия Андропова в актовом зале ЗСГУ. Новокузнецк"
    Сотрудники ЗСГУ смотрят по телевизору похороны Андропова.
     
  6. Яник

    Яник Автор

    Сообщения:
    3.756
    Симпатии:
    536
    Видно, как скорбят. :cry:
    И года не пройдет, будут следующего провожать в последний путь... :mad:
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Художники погружены в этот мир, работают охранниками, дворниками, секретарями, но одновременно он практически не воспринимается ими как потенциальный субъект диалога. За текстами книги ощущаешь целую систему скрытых параллельных миров советского социума, не имеющих сил или желания знать друг друга, но составляющих вместе единую реальность и находящихся в неотрефлексированном взаимодействии, экономическом, социальном, политическом, которое и составляло суть «советского». Ловишь себя на том, что вдруг адекватным восприятию той эпохи для человека моего поколения, не помнящего СССР, становится взгляд иностранного галериста Мэтью Бауна, одного из самых фланерских героев книги, поверхностно, но целостно схватывающего советское общество и равно заинтересованного в своем скольжении зданием МИДа, Гелием Коржевым, Дмитрием Налбандяном, Андреем Монастырским и Константином Звездочетовым. Но это туристское благодушие экзотического любопытства отпадает, когда понимаешь, что внутри этой картинки уже потенциально содержался провал общественного диалога, провал пресловутой гласности, бывшей одним из главных лозунгов перестройки, — провал, который привел к сегодняшнему атомизированному состоянию общества, где вынуждено мыкаться искусство".

    Глеб Напреенко, "Утраченный адресат" (о книге "Переломные восьмидесятые в неофициальном искусстве СССР").
    Источник.

    [​IMG]
    Лев Мелихов. Илья Кабаков, 1987г.
     
  8. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Гарри Бардин, из интервью "Новой газете" от 12 мая 2014г.

    "— Расскажите, пожалуйста, о ваших ощущениях от того, что сегодня происходит вокруг, есть ли чувство: что-то резко поменялось?
    — Да, поменялось, причем настолько резко, что я начинаю терять ориентиры своего зрителя. Народ состоит ведь в том числе и из моих зрителей, и когда 80% из них поддерживают политику нашей власти, то я не понимаю, для кого я делаю мультфильмы. Мне казалось, что у меня много собеседников, но оказалось — мало. И с каждым днем их всё меньше и меньше. Вся эта заваруха с Украиной оказалась оселком для нашего народонаселения, и оселок этот сработал так, что я просто диву даюсь. Я ползаю по «Фейсбуку»: казалось бы, там другая публика, думающая, — оказывается, нет, и там этого хватает. Старались оглупить народ — и оглупили.
    — Как так вышло, что люди, которые в 1991 году массово шли защищать Белый дом, — сейчас не менее массово приветствуют сегодняшние перемены? Это другие люди — или те же, которые за прошедшие 23 года сильно разочаровались?
    — Кто-то хотел мгновенных, за 500 дней, преобразований, а они не случились, и произошло разочарование в самой сути реформ, в понимании их необходимости: раз не произошло так быстро, то и не надо, никогда хорошо не жили, нечего и начинать. И получилось так, что те, кто выходил когда-то на улицы Москвы с требованием отмены 6-й статьи Конституции [о ведущей роли КПСС. — Ред.], сейчас прут в «Единую Россию», в «Народный фронт». Всё это для меня неприемлемо, начиная с этой военной лексики, которая построена на поиске врага: «наши», «фронт», «молодая гвардия»… Ведь что такое для нас «Молодая гвардия»? Это борьба с оккупационным режимом. Что за оккупационный режим? Теперь мы знаем: это пятая колонна, национал-предатели. От этой пятой колонны, от национал-предателей — один шаг до врагов народа. Собственно, это то же самое. Сейчас 80% народа вместе с властью. Враг народа — это враг власти. Ну и как мне быть в этой ситуации? Мне быть пятым не привыкать: при советской власти был пятый пункт в паспорте, который для меня был довольно значимым, но я его пережил, а теперь я — пятая колонна. Отличник, одним словом.
    — Что вы испытываете: разочарование, тревогу, страх?
    — Нет, страха нет. Но мы возвращаемся в то же болото, из которого, казалось бы, выбрались, потому что сделали историческую ошибку — не заклеймили то, что должны были заклеймить, не отказались от черных страниц истории, за которые нам должно быть стыдно. И этот позор никого не жжет.
    — Я запомнила цитату из Эфроимсона по поводу процесса над Вавиловым, когда он говорит, что палачи, которые правили нашей страной, не наказаны, и до тех пор, пока за собачью смерть Вавилова и миллионов других людей не ответил ни один палач, — никто не застрахован от повторения пройденного.
    — Замечательная цитата. Это было сказано в 1985 году. Всё так и есть. Ты упомянула Николая Ивановича Вавилова — такое явление может быть только у нас: когда человек, который хотел накормить новыми сортами пшеницы свою страну, умирает в тюрьме от голода. И при этом они хотят написать блистательную историю этой страны, чтобы мы ею гордились. Мы сейчас всё это глотаем оттого, что не распрощались с прошлым умно и честно. Надо было, чтобы КГБ покаялся, а не выдвинул наверх своего гордого сына Путина. Как так: чтобы выходец из КГБ стал руководить страной, которая была смята тем же НКВД, пролившим море крови?! Он гордится этой историей, а я — нет. У нас разное детство, мы читали разные книги, у нас разное воспитание, поэтому нам с ним никогда не сойтись. И сейчас что ни сериал, герой — кагэбэшник. Лизоблюды-режиссеры стали вовсю славить эту профессию.
    — На такое кино высокий спрос, или это, наоборот, заказ власти?
    — Это заказ, который выполняют режиссеры-официанты. Это проявление рабской психологии, которая до сих пор не повержена. Андрон Кончаловский говорил, что народ не дорос до свободы и что этому народу с его рабской психологией она не нужна, и я всегда относился к его словам с некоторой иронией, думал, что в нем говорит пренебрежение, высокомерие по отношению к народу, а теперь понимаю, что он абсолютно прав, и это жестокая правда.
    — У вас были надежды, которые рухнули?
    — Я наделся, что здравомыслящих людей больше. Оказалось, что я напрасно надеялся. Но самое страшное, что мне казалось: я там сказал, тут написал, тут подписал — и придаю, таким образом, смысл собственной жизни, чем-то участвую в процессе, но оказалось, что это всё бессмысленно: ничего не меняется.
    — На вашей открытой лекции вы сказали, что главная национальная идея — это чувство собственного достоинства, которого у нас нет и…
    — …никогда не было.
    — Есть ли шанс, что оно появится?
    — Нет, при нынешней политике — нет. Мы все сталинские «винтики» большого механизма под названием «Держава». Великодержавность нас захлестнула".


    Источник.
     
  9. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    "...Почему перестала вызывать опасения Германия, а Россия не вызывает доверия мирового сообщества? На мой взгляд, дело здесь не в одной лишь агрессивности. Многие государства в мире вели и ведут себя более или менее агрессивно. Но Советский Союз (как и нацистская Германия) представлял собой особый случай. Это было своеобразное соединение трех пугающих качеств. Во-первых, уже названная нами нацеленность на агрессию, на постоянную внешнюю экспансию. Во-вторых, строгий изоляционизм, полная отгороженность от внешнего мира, сопровождаемая убеждением во враждебности этого мира. В-третьих, наконец, однопартийная диктатура внутри страны, не допускающая никакого инакомыслия, а предполагающая безусловную консолидацию граждан и строгую регламентацию их жизни.
    Конечно, на протяжении сравнительно долгой истории советского государства эти качества трансформировались. В послевоенную постсталинскую эпоху они предстают в относительно мягком варианте. Но все же никуда не уходят. Прежде всего сохраняется агрессивность, хотя она и приобретает иные формы. Понятно, что никто из поздних советских лидеров не говорил о мировой революции. По-видимому, никто из них не планировал всерьез бросок к Ла-Маншу или десант на Японские острова. Обратим, однако, внимание на примечательную деталь. Двадцатый съезд КПСС провозгласил в качестве основы внешнеполитического курса концепцию мирного сосуществования. Суть этой концепции состояла в том, что мирное сосуществование представляет собой новую форму классовой борьбы. Иными словами, мирное сосуществование — лишь временный компромисс. Антагонизм двух мировых систем провозглашался неустранимым фактором, а потому конечным итогом могло быть лишь исчезновение одной из двух. Иными словами, курс на разрушение западного общества оставался неизменным. Нельзя отказать советскому руководству в последовательности в решении этой задачи. Оно оказывало неизменную поддержку всем движениям, хоть в какой-то мере способствовавшим этому разрушению: начиная от пацифистских и кончая откровенно террористическими. Этому сопутствовало упорное продвижение своей идеологии и пропаганда ценностей социализма в любой точке земного шара, сопровождаемая экспортом оружия в различные «горячие точки». Наконец, постоянное наращивание собственных вооруженных сил, явно превышающее требования обороны.
    То же можно сказать и о двух других характеристиках. Они остаются, хотя и смягчаются. Конечно, и это крайне важно, исчез тотальный террор сталинской эпохи. Но «тень генералиссимуса» постоянно маячила над страной.
    Не трудно увидеть тесную логическую связь между тремя названными характеристиками. Заслуживает особого анализа парадоксальное на первый взгляд сочетание изоляционизма и постоянной направленности вовне: стремления к внешнему расширению, экспорту идеологии, распространению собственных ценностей. Не рискуя пускаться в подробное рассуждение, обращу лишь внимание на характер самой идеологии. В основе ее лежит представление о принципиальной враждебности внешнего мира, вытекающая из глобального противостояния неких мировых сил. Тезис о неустранимом классовом антагонизме является лишь одним из возможных выражений этой идеологемы. Есть и другие ее вариации: противостояние рас, противостояние цивилизаций, противостояние религий. Отсюда вытекают сразу два требования. Во-первых, нельзя допустить враждебное влияние там, где уже торжествует истина. Во-вторых, необходимо распространить открывшийся нам свет, где только можно, желательно по всему миру. Это — всемирно-историческая миссия класса (народа, расы, цивилизации). Кроме того, если не сделать этого, то и наша цитадель, скорее всего, будет сокрушена окружающим злом.
    Только в Советском Союзе и в нацистской Германии было достигнуто реальное единство трех названных черт. Опять аналогия, которую теперь проводят столь часто, что она, с одной стороны, успела стать своего рода трюизмом, а с другой — вызывает яростное раздражение. Но что поделаешь...
    Все черты порознь были в разной степени присущи разным государствам. В некоторые моменты своей истории императорская Россия пыталась, однако безуспешно, изобразить что-то подобное. В конце XIX века этот триединый монстр существовал лишь в рамках идеологии так называемого панславизма. Что интересно, в Германии в это же время существовала аналогичная идеология, известная как пангерманизм. (Оба течения весьма подробно описаны в книге Ханны Арендт «Истоки тоталитаризма».) Но только в XX веке трехголовый дракон вылупился и быстро вырос — сразу в двух странах.
    Есть два взаимосвязанных вопроса. Во-первых, почему именно там и именно тогда это случилось? Во-вторых, почему в одном случае с этим было покончено, а в другом все осталось по-прежнему? То, что происходит в нашей стране сейчас, воспроизводит слишком многое из советского прошлого. Достаточно послушать современных пропагандистов, чтобы заметить все три пугающие черты. И это, я полагаю, родилось не на пустом месте. Мы несли это в себе все эти годы, временами маскируя своего внутреннего зверя либеральными фразами (в которые, кажется, никогда толком не верили), временами же показывая его подлинный облик. Сейчас вопрошание становится все более серьезным. Кто такие мы и что мы в себе несем?"


    [​IMG]


    "Я сошлюсь здесь на упомянутую уже книгу Арендт. В ней есть весьма важная характеристика той эпохи, в которую появились два названных режима. Это время, когда на сцену истории выходит масса. Трудно объяснить, какие катаклизмы привели к ее появлению. Однако она есть.
    Масса — это множество атомизированных и фрустрированных индивидов, лишенных нормальной жизни в обществе. Они не взаимодействуют друг с другом по собственной инициативе, но легко отзываются на объединяющие призывы авторитарных лидеров. Они не приемлют никакой сложности и чужды желания размышлять, а потому падки на простые идеологические схемы. Чаще всего это схемы, разделяющие человечество на «своих» и «чужих». Главное чувство, консолидирующее массу — обида. Многие мыслители конца XIX и начала XX века писали об этом разрушительном переживании (Ницше, Шелер, Бердяев). В нем выражено ощущение своей никчемности, зависть к тому, кто лучше, ненависть к тому, кто умнее. Оно с легкостью плодит реальных и мнимых противников.
    Масса, обуянная обидой, может стать опасной для власти, если эта обида будет направлена на нее. Но она может стать опорой и инструментом власти, если последняя сумеет направить эту обиду на кого-нибудь другого. Например, на своих внутренних и внешних противников. Именно масса оказывается благодатной почвой для взращивания и сохранения тех трех черт, о которых я писал выше. Она агрессивна, склонна к ксенофобии. Она тяготеет к однородности и не терпит разнообразия, по крайней мере в мыслях. И, наконец, что немаловажно, не умея уважать самого себя, человек массы не уважает и другого. Ему неинтересны разговоры о человеческом достоинстве, а выражение «права человека» вызывает усмешку или раздражение. Поэтому масса нечувствительна к преступлениям. Во всяком случае, к тем, которые совершаются ею и от ее имени.
    История повернулась так, что немцы перестали быть массой. Им удалось создать гражданское общество. Мы же, кажется, так массой и остались. События последних двадцати пяти лет лишь увеличили чувство обиды, как-то не очень заметное в последние советские годы. Именно потому и вырастает у нас та смесь агрессивности, изоляционизма и нетерпимости к инакомыслию, которая питала оба тоталитарных режима. <...>
    Массе чужда мысль об относительности, гипотетичности, альтернативности. Ей нужна простая и целостная картина. Масса, иными словами, не видит, и не хочет видеть, зазора между реальностью и ее описанием. Так, собственно, и рождается миф: схема, которая принимается за саму реальность. И, что немаловажно, требует немедленной практической реализации всех следствий, вытекающих из исходной идеологемы. Колебаний быть не может. Возможны лишь временные, тактические отступления и компромиссы. <...>
    Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГе» упоминает замечательный факт. К 1966 году в ФРГ было осуждено 86 тысяч нацистских преступников. Это значит, рассуждает он, что 86 тысяч раз публично, с судейского помоста был обличен порок. Важна даже не суровость наказания, поскольку это не есть вопрос мести. Важен сам факт: преступление названо преступлением. Масса, как я уже говорил, нечувствительна к преступлению. Она любит насилие. Ей нужны смертные казни, победоносные войны, захваченные территории, уничтоженные враги. Требуется мужество и способность мыслить, чтобы признать такие поползновения преступными, а их осуществление — злодеянием. Именно этот шаг свидетельствует о том, что исчезает масса, а появляются люди, способные общаться и размышлять.
    Мы не смогли сделать ничего подобного. Совершенные в нашей истории преступления остаются с нами. Мысль о возможном покаянии, о том, чтобы дать наконец прошлому если не юридическую, то хотя бы нравственную оценку, получает неизменный отпор. Реакция может варьироваться от примирительно-безразличной (зачем ворошить былое!) до озлобленной и даже обиженной — не позволим очернять нашу историю! Масса ищет, чем бы она могла гордиться, и готова гордиться даже злодействами.
    Существует тесная связь между нашим прошлым и происходящими ныне событиями. Мы продолжаем творить историю, и продолжаем творить ее как масса. Не властолюбие и коррумпированность наших лидеров определяет политику страны. Лидеры имеют успех лишь тогда, когда их действия созвучны настроениям народа. Мы сами совершаем всё это, хотя даже не понимаем, что, собственно, делаем. Как-то надо, наконец, перестать быть массой. <...>
    ...критика, адресованная западным странам, имеет лишь видимость убедительности. Может быть, они и заслуживают критики. Но есть весьма авторитетная рекомендация — извлечь бревно из своего глаза прежде, чем указывать на сучок в чужом. Полагаю, что даже те, кто не очень чтит Автора этого совета, согласятся, что совет весьма здравый. Дело здесь вовсе не в том, чтобы снискать уважение западных политиков или доверие международного сообщества. В конечном счете, дело даже не в том, чтобы достичь благополучия и цивилизованности. Все это, возможно, приложится. Но не ради этого нужна нам трезвая моральная самооценка. Она нужна, чтобы обрести подлинное нравственное достоинство, чтобы научиться уважать самих себя.
    Эти мои призывы могут показаться противоречивыми. Мы не перестанем быть массой без трезвой нравственной самооценки. Но мы не имеем сил для нравственной самооценки, оставаясь массой. Но ведь возможны какие-то начальные шаги! Может ведь каждый из нас почаще вспоминать о своей человечности! Это значит «всего лишь» не лелеять постоянно свои обиды и не оправдывать ежеминутно свои «мелкие злодейства». И как-нибудь постараться усвоить себе, что наше общее достоинство, как и достоинство каждого из нас, вырастает не из триумфов, а из умения признавать свою неправоту".

    Григорий Гутнер, "Сучок в чужом глазу"

    Источник.


    [​IMG]

    Фотографии Александра Петросяна
     
    Последнее редактирование: 16 май 2014
  10. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Знаете, я недавно разговоривала с одним киношником оттуда, который приехал снимать что-то про нас. Неожиданно я убедилась, что Советский Союз обещал создать новый мир и нового человека и преуспел в этом. Когда я познакомилась с этим человеком, я поняла, что для меня он – воплощение того, как изменили мышление и генетику годы советской власти. Мы до конца этого не понимаем. Это человек, который никому не доверяет, – он не доверяет сам себе. Он изначально смотрит на тебя, слушает тебя и слышит то, что ты врёшь. Для него совершенно неприемлемо, что другой человек может говорить то, что он думает, напрямую. У меня никогда не бывает проблем с западными журналистами, потому что мы разговариваем на равных, говорим правду. Когда же я вижу этого человека, я вижу, что он лжёт. Почему? Он старается понравиться, ему кажется, что он если он сумеет подладиться, подстелиться, то я – как женщина или как человек – просто растаю и буду говорить невероятно интимные вещи. <...> ...Но вопросы, которые задаются, они где-то в глубине агрессивные, они стараются провоцировать. На Западе тоже могут задать вопрос неприятный – что вы думаете о политике, что вы думаете о Путине, Украине. Я или обойду, или отвечу – в зависимости от того, как задан вопрос и что он подразумевает. Но в данном случае я понимаю, что это провокация. И это подсознательно. Человек даже не задумывается о том, что он это делает. И я сказала ему: «Вы вызываете меня на то, чтобы я становилась агрессивным человеком. Но я – не агрессивный человек, жёсткий, но не агрессивный. В фильме, который вы создаёте, будет невероятно неприятный образ, который не соответствует действительности». Он отвечает: «Когда вы говорите, вы задумываетесь, и публика будет понимать, что вы лжёте». «А вам не кажется, что я задумываюсь, потому что мне надо поразмыслить над тем, что вы спросили?..» <...> И вот мне кажется, что этот новый тип человека был всё-таки создан и избавиться от этого будет очень-очень тяжело, это уже в генетике.
    И потом исчезло сочувствие к людям, сочувствие к другому. И это стало видно после перестройки. Раньше, в старой России, если даже вели толпу заключённых, женщины бежали их кормить, делились хлебом, было какое-то сочувствие, даже в советские времена. Мы жили в коммунальной квартире в Москве, и вот там на кухне ругались эти женщины, но если что-то происходило, у них мгновенно появлялась эта сплочённость, плечом к плечу стояли. Потому что они понимали, что выжить надо всем вместе, что они – все вместе жертвы этого режима. И сегодня это исчезло.
    Когда я приезжала в 91–92-м в Россию, то долго потом туда не ездила, потому что меня поразило это огромное количество бездомных детей на улицах и стариков. И это в стране, где столько десятилетий провозглашали, что дети – наше будущее, а старики – наше прошлое. Я не могла так абстрагироваться, как это обычно воспринимают на Западе – «вот они просто так живут, так привыкли, в темноте и холоде». Значит, вся эта десятилетиями прививавшаяся мораль была только поверхностной и была легко уничтожима".

    Эмилия Кабакова
     
  11. Ондатр

    Ондатр Super Moderator

    Сообщения:
    24.705
    Симпатии:
    6.364
    "Социологи заглянули в душу русского крестьянина

    Кому на селе жить хорошо?



    В конце девяностых одна российская компания, занимающаяся производством пищевых масел, рискнула открыть в Белгородской области свой бизнес. Но все попытки пробудить у сельских жителей предпринимательский энтузиазм и найти взаимопонимание потерпели фиаско. Это заставило бизнесменов пойти на нестандартный шаг: заказать социологическое исследование группе московских социологов под руководством доктора философских наук, ординарного профессора Высшей школы экономики Азера Эфендиева. А тринадцать лет спустя ученые провели новые опросы по старым адресам. Результаты оказались неожиданными.

    фото: Алексей Меринов

    Неизвестный народ

    Белгородская область в 2010-х стала одним из лидеров российского сельского хозяйства, в особенности по производству мяса и птицы. Это не просто слова. Белгородская продуктовая экспансия неуклонно надвинулась на столицу. Но перемены начались с земли, точнее — с крестьянства.

    В 2000 году ситуация выглядела плачевно. В среднем каждая десятая опрошенная семья жила на уровне нищеты. На вопрос о самооценке уровня жизни эти люди выбрали вариант ответа «живем очень бедно, не всегда едим досыта», 59% ответили: «кое-как концы с концами сводим, скромно питаемся, новую одежду и что-нибудь в дом не приобретаем — нет средств». «Живем хорошо» — смогли сказать о себе меньше 1% крестьянских семей.

    При этом бывшие колхозники не пытались что-то изменить в себе, в сельской среде преобладали неопределенно-мечтательные настроения. «Мечтаем, надеемся, что как-нибудь положение улучшится» — такой ответ на вопрос о стремлении к достижению более высокого уровня жизни и готовности приложить для этого необходимые усилия дал каждый второй.

    Покорность обстоятельствам высказала треть опрошенных. И только у каждого пятого имелось желание за счет каких-то дополнительных личных серьезных усилий хоть как-то улучшить свою жизнь. 60% сказали, что не стали бы расширять свое личное подсобное хозяйство, даже если бы представилась такая возможность.

    Доминировали иждивенческие настроения. Абсолютное большинство считало, что их личное благосостояние зависит от того, как развивается общество в целом. К противоположному мнению («все зависит от самого человека») склонялись 22%, а 51% выбрал вариант «Я такой, каким меня сделали обстоятельства нашей жизни».

    Пассивность русского крестьянства принято объяснять историческими факторами. Даже во времена крепостного права самые предприимчивые уезжали в город. Патриархальная деревня не любила и боялась любых перемен. Это недоверие к новому очень трудно изжить.

    Как показывают результаты опросов, селяне и сегодня крайне осторожны, когда нужно принять самостоятельное решение. Они готовы от него отказаться, если оно не совпадает с мнением большинства — людей, с которыми они постоянно взаимодействуют.

    Кто продал, тот проиграл!

    Компания, для которой проводилось исследование, приобрела огромное количество бесхозных и умирающих колхозов в уверенности, что существуют конкретные исторические обстоятельства, в первую очередь продолжающийся социально-экономический кризис, которые не позволяют русскому крестьянству жить хорошо, не пить и не воровать. Но через несколько лет с иллюзиями пришлось расстаться, они продали эти земли и отказались от идеи через инвестирование в сельское хозяйство изменить российское крестьянство.

    Как рассказывает Азер Эфендиев, в 2000 году социологи зафиксировали крестьянское общество на этапе полного уничтожения прежних институтов колхозной собственности и отсутствия новых. А в 2013 году научный руководитель НИУ ВШЭ Евгений Ясин инициировал проведение повторного исследования в тех же селах, чтобы провести сравнительный социально-исторический анализ социальной структуры, уровня жизни, стандартов поведения и жизненных устоев. Ученые зафиксировали множество перемен.

    Раньше большинство трудоспособного населения составляли колхозники (54%), затем шли бюджетники, пенсионеры, люди, занятые в других, неаграрных областях производства. В городе работали лишь 2–3% жителей. Сегодня доля жителей, работающих в сфере массового аграрного производства, сократилась до 29%. Село стало другим по социальной структуре. Резко возросло количество людей, работающих в городе (до 18%), заметно уменьшилось количество пенсионеров. Кто-то умер, кто-то переехал к детям в город.

    — Сегодня мы наблюдаем увеличение числа бюджетников, — говорит профессор Эфендиев. — Усилилось звено муниципального управления. И еще один новый момент. Число людей без постоянной работы практически не изменилось, но при этом следует учесть, что свыше 30% занимаются своим индивидуальным домашним хозяйством, назвавшись при этом безработными. Но это не фермеры, которые имеют десятки гектаров сельхозугодий и технику, — речь идет о личных подсобных хозяйствах. Большинство выразивших желание стать предпринимателями имеют в виду сферу торговли. А в фермеры почти никто не хочет.

    Социологов не могла не интересовать ситуация с фермерскими хозяйствами. Увы, фермерство в Белгородской области не развивается, там делается акцент на агрохолдинги. Фермеров совсем мало — всего 3%. Эта сфера остается рискованной и неблагодарной.

    По словам моего собеседника, отношение к фермерам со стороны местной администрации далеко от идеала, хотя кредиты дают и дело начать нетрудно. Намного сложнее быть эффективным. Это связано с закупочными ценами. Существуют одна-две компании, которые монополизировали закупки фермерской продукции. О конкуренции можно только мечтать. Конкретный пример: литр молока в Алексеевке стоит 50 рублей, а сдать его можно лишь за 8–10 рублей! Такая арифметика не в пользу фермера.

    Не случайно, с одной стороны, авторитет фермеров на селе очень высок, их считают героями, а с другой стороны, никто не хочет пойти по этому пути. И на вопрос «Если бы у вас была возможность изменить свою трудовую деятельность, стали бы вы фермером?» — положительный ответ дали лишь 3,5%. Получается, селяне шарахаются от фермерства как от проказы!

    Перемены коснулись и уровня образования. Если в 2000 году 20% имели за спиной всего 4 класса, то сегодня в трудоспособном населении таких практически нет. Почти у всех среднетехническое или среднее образование.

    Как известно, вчерашние колхозники бесплатно получили земельные паи. Распорядились этим богатством по-разному. Самые дальновидные — их всего 11% — сохранили землю и, как оказалось, выиграли! И те, кто сам ее обрабатывает, и те, кто сдает в аренду.

    Остальные свои наделы продали. Деньги положили в банки, но все съела инфляция. Другие потратили на детей, на технику.

    За мясом с картошкой — в магазин!

    Отношение к общественной собственности на селе традиционно было особенным. Это в городах каждый подъезд на замке и железные двери, а в деревнях дома до сих пор не закрывают: украсть у своих — последнее дело. Вор сразу становится изгоем. На него показывают пальцем. Другое дело — государственная или общественная собственность, которая как бы ничья.

    Тринадцать лет назад 50% опрошенных признались, что «несут» с работы, практически каждый третий (29%) считал, что «взять что-то с работы не грех». Есть ли перемены к лучшему?

    — В те годы, по данным наших опросов, 33% жителей указали, что селяне воруют то, что «плохо лежит», сегодня так отвечают лишь 4%. И еще наш анализ показал, что главной причиной является не бедность, — констатирует профессор Эфендиев. — Наоборот, больше несут те, кто богат. Потому что главной преградой к воровству является отсутствие доступа к тем или иным ресурсам. Чем выше ранг, тем больше возможностей.

    Также обнаружилась огромная роль семьи. Если родители никогда не брали чужого и жестко осуждали воровство, то их дети в 7 раз реже шли на это. То есть воровство носило социально-культурный характер.

    По словам моего собеседника, современному агрохолдингу благодаря новой организации социальной жизни практически удалось искоренить воровство и в большой степени пьянство. Усилили контроль: чуть ли не на каждых 10 работающих приходится один охранник. Но дело не только в контроле, изменилось и внутреннее отношение к воровству, возрос уровень неприятия этого явления. Как, впрочем, и другой российской беды — пьянства. Если 13 лет назад каждый пятый указал, что пьет на работе «очень часто», то сегодня лишь 7% отметили регулярность возлияний на рабочем месте. 74 процента сельских жителей считают «служебное» пьянство «абсолютно недопустимым» (против 59% в 2000-м).

    Современное село модернизируется: у 40% трудоспособного населения в доме есть Интернет, больше половины имеют компьютеры. Бытовые условия тоже приближаются к городским. У 86% есть водопровод в доме, у 64% — туалет, у 72% — ванная или душ. 73% имеют легковой автомобиль. Забавный штрих — на селе появилась должность озеленителя!

    Для сравнения, тринадцать лет назад водопроводом в доме могли похвастаться 40% сельского населения, теплым туалетом — лишь 23%, легковым автомобилем — 43%. Даже цветной телевизор был лишь у 68%. Надо подчеркнуть: речь идет о семьях без пенсионеров. В стариковских хозяйствах все по старинке. Приведу самую яркую цифру: 86% бегали до ветру в уличный туалет.

    В 2000 году бедных было 11%, сейчас всего 2%, и это явные маргиналы. Подавляющее большинство живут неплохо, по крайней мере все сытые. Самый высокий уровень у предпринимателей, которые основы своего благосостояния заложили в конце 90-х — начале нулевых. Иначе говоря, это не выскочки. Хуже ситуация у лиц без постоянной занятости и бюджетников. Интересно, что и в 2000-м они жили бедно.

    — Решающим фактором образа жизни перестало являться личное подсобное хозяйство, — отмечает участник социологического проекта Павел Сорокин. — В 2000-м доходы от реализации превышали зарплату, а сейчас все наоборот. В то же время резко упала доля людей, реализующих основные виды продукции. Их было 69%, стало 25. Молоко и мясо сдают в 3 раза меньше селян, чем раньше. Исчезают коровы. Из 150 голов осталось всего 10–20. В результате около 80% жителей покупают мясо и молоко в магазинах, а 27% идут на рынок за картофелем, превращаясь в дачников. Хиреет приусадебное хозяйство, черноземы зарастают бурьяном. Но зато средний доход от заработной платы увеличился в 5 раз.

    Жить стало лучше, но не веселее

    На селе испокон веку высоко ценились соседские отношения. К кому еще было бежать за помощью, как не к соседу? Увы, эти почти кровные узы рвутся на глазах.

    — Произошли существенные изменения жизненных принципов. Они стали более достиженческими, что приходит порой в противоречие с нравственным благородством. Современное село может стать селом индивидуалистов, то есть людей, которые хотят отвечать только за себя. Соседские отношения резко сокращаются, а начало было заложено, когда полностью разрушили колхозы и крестьянин остался наедине со своими проблемами. Что интересно, люди об этом сожалеют, — отмечает Азер Эфендиев.

    В 2000 году больше половины опрошенных отмечали, что часто помогают друг другу в быту, а в 2013-м таких осталось лишь около 15%. Если деньги давали в долг соседям почти 60%, то сегодня это число уменьшилось вдвое. Селяне реже стали совместно проводить праздники и дни рождения. Соседей считают близкими людьми, на которых можно положиться и в радости, и в беде, всего 22% селян — в два раза меньше, чем тогда.

    Если раньше была в ходу поговорка «пусть у меня корова сдохнет, чем у соседа две будет», то сегодня завистливых оценок практически нет. Почти каждый второй сельский житель расписался в уважении к успеху преуспевающего соседа, каждый третий не прочь перенять его опыт. Около 20% относятся к богатству «дяди Пети» безразлично и лишь 0,3% — неодобрительно.

    Не менее интересны ответы на вопрос, касающийся правил, которых следует придерживаться в сегодняшней жизни. Так вот, 33% респондентов признались, что ради решения важных личных проблем в отдельных случаях можно пренебречь приличиями, нравственными нормами. В 2000-м таких людей было меньше — всего 21%. Готовность работать с душой только ради себя и своих близких выразили 66% селян (против 54%). И, наконец, за выгодный брак проголосовали свыше 34%.

    Пессимизм властно входит в деревенский дом. Социологи спросили: «С каким чувством вы смотрите в будущее?» «С надеждой и оптимизмом» — этот вариант выбрали почти 40% жителей. «Спокойно, но без особых надежд» — 29%. «С тревогой и неуверенностью» — 26,1%, «со страхом и отчаянием» — 3%, почти столько же (2,8%) дали ответ «безразлично».

    — Существенная часть населения со страхом смотрит в будущее, — комментирует цифры профессор Эфендиев. — Если раньше главной причиной пессимизма был низкий уровень жизни, фактически нищета, то теперь это связано с появлением новых проблем, в частности с негативным отношением к низким закупочным ценам на сельхозпродукцию, со сложностями трудоустройства, клановостью при подборе кадров, взяточничеством. Колхоз принимал на работу всех. А сегодня, чтобы устроиться шофером, зачастую надо заплатить завгару или быть его родственником. Это очень напоминает социальную изнанку российского бизнеса. («МК» писал об этом исследовании в материале «Связи — двигатель карьеры». — Е.С.)

    Очевидна тревожная тенденция: еще не старые люди, способные к труду, не могут найти себе работу на селе. Ответ «очень часто» на соответствующий вопрос дали 66%. Тринадцать лет назад так считали лишь 14% респондентов. Похожая ситуация с молодежью.

    Социологические опросы выявили группы повышенного риска, которые смотрят в будущее с тревогой, неуверенностью, страхом и отчаянием. 60% составляют сезонные работники, 45% — медработники, с незначительным отрывом следуют индивидуальные предприниматели, учителя и воспитатели, замыкают круг сотрудники агропромышленных комплексов (33%).

    Такой срез сельской жизни мы увидели глазами социологов. Конечно, Белгородская область — особый случай. Она считается образцовым районом сельскохозяйственной России.

    В депрессивных областях Нечерноземья картина совсем другая. Там нет ни работы, ни Интернета. Мобильники не ловят, автобусы не ходят, а туалеты по-прежнему на улице. Молодежь бежит куда глаза глядят, старики доживают. Жизнь возвращается только в дачный сезон. Еще немного, и на деревню к дедушке никто не поедет. Не будет ни дедушки, ни деревни..."

    Елена Светлова Опубликован в газете "Московский комсомолец" №26536 от 30 мая 2014
     
  12. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Не поднимается рука разобрать этот текст на цитаты. Размещу его в несколько приёмов целиком.

    "Как же она все-таки передается, травма?
    Понятно, что можно всегда все объяснить «потоком», «переплетениями», «родовой памятью» и т.д., и, вполне возможно, что совсем без мистики и не обойдешься, но если попробовать? Взять только самый понятный, чисто семейный аспект, родительско-детские отношения, без политики и идеологии. О них потом как-нибудь.
    Живет себе семья. Молодая совсем, только поженились, ждут ребеночка. Или только родили. А может, даже двоих успели. Любят, счастливы, полны надежд. И тут случается катастрофа. Маховики истории сдвинулись с места и пошли перемалывать народ. Чаще всего первыми в жернова попадают мужчины. Революции, войны, репрессии – первый удар по ним.
    И вот уже молодая мать осталась одна. Ее удел – постоянная тревога, непосильный труд (нужно и работать, и ребенка растить), никаких особых радостей. Похоронка, «десять лет без права переписки», или просто долгое отсутствие без вестей, такое, что надежда тает. Может быть, это и не про мужа, а про брата, отца, других близких. Каково состояние матери? Она вынуждена держать себя в руках, она не может толком отдаться горю. На ней ребенок (дети), и еще много всего. Изнутри раздирает боль, а выразить ее невозможно, плакать нельзя, «раскисать» нельзя. И она каменеет. Застывает в стоическом напряжении, отключает чувства, живет, стиснув зубы и собрав волю в кулак, делает все на автомате. Или, того хуже, погружается в скрытую депрессию, ходит, делает, что положено, хотя сама хочет только одного – лечь и умереть. Ее лицо представляет собой застывшую маску, ее руки тяжелы и не гнутся. Ей физически больно отвечать на улыбку ребенка, она минимизирует общение с ним, не отвечает на его лепет. Ребенок проснулся ночью, окликнул ее – а она глухо воет в подушку. Иногда прорывается гнев. Он подполз или подошел, теребит ее, хочет внимания и ласки, она когда может, отвечает через силу, но иногда вдруг как зарычит: «Да, отстань же», как оттолкнет, что он аж отлетит. Нет, она не него злится – на судьбу, на свою поломанную жизнь, на того, кто ушел и оставил и больше не поможет.
    Только вот ребенок не знает всей подноготной происходящего. Ему не говорят, что случилось (особенно если он мал). Или он даже знает, но понять не может. Единственное объяснение, которое ему в принципе может прийти в голову: мама меня не любит, я ей мешаю, лучше бы меня не было. Его личность не может полноценно формироваться без постоянного эмоционального контакта с матерью, без обмена с ней взглядами, улыбками, звуками, ласками, без того, чтобы читать ее лицо, распознавать оттенки чувств в голосе. Это необходимо, заложено природой, это главная задача младенчества. А что делать, если у матери на лице депрессивная маска? Если ее голос однообразно тусклый от горя, или напряжено звенящий от тревоги?



    [​IMG]


    Пока мать рвет жилы, чтобы ребенок элементарно выжил, не умер от голода или болезни, он растет себе, уже травмированный. Не уверенный, что его любят, не уверенный, что он нужен, с плохо развитой эмпатией. Даже интеллект нарушается в условиях депривации. Помните картину «Опять двойка»? Она написана в 51-ом. Главному герою лет 11 на вид. Ребенок войны, травмированный больше, чем старшая сестра, захватившая первые годы нормальной семейной жизни, и младший брат, любимое дитя послевоенной радости – отец живой вернулся. На стене – трофейные часы. А мальчику трудно учиться.
    Конечно, у всех все по-разному. Запас душевных сил у разных женщин разный. Острота горя разная. Характер разный. Хорошо, если у матери есть источники поддержки – семья, друзья, старшие дети. А если нет? Если семья оказалась в изоляции, как «враги народа», или в эвакуации в незнакомом месте? Тут или умирай, или каменей, а как еще выжить?
    Идут годы, очень трудные годы, и женщина научается жить без мужа. «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик». Конь в юбке. Баба с яйцами. Назовите как хотите, суть одна. Это человек, который нес-нес непосильную ношу, да и привык. Адаптировался. И по-другому уже просто не умеет. Многие помнят, наверное, бабушек, которые просто физически не могли сидеть без дела. Уже старенькие совсем, все хлопотали, все таскали сумки, все пытались рубить дрова. Это стало способом справляться с жизнью. Кстати, многие из них стали настолько стальными – да, вот такая вот звукопись – что прожили очень долго, их и болезни не брали, и старость. И сейчас еще живы, дай им Бог здоровья.
    В самом крайнем своем выражении, при самом ужасном стечении событий, такая женщина превращалась в монстра, способного убить своей заботой. И продолжала быть железной, даже если уже не было такой необходимости, даже если потом снова жила с мужем, и детям ничего не угрожало. Словно зарок выполняла.
    Ярчайший образ описан в книге Павла Санаева «Похороните меня за плинтусом».
    А вот что пишет о «Страшной бабе» Екатерина Михайлова («Я у себя одна» книжка называется): «Тусклые волосы, сжатый в ниточку рот…, чугунный шаг… Скупая, подозрительная, беспощадная, бесчувственная. Она всегда готова попрекнуть куском или отвесить оплеуху: «Не напасешься на вас, паразитов. Ешь, давай!»…. Ни капли молока не выжать из ее сосцов, вся она сухая и жесткая…» Там еще много очень точного сказано, и если кто не читал эти две книги, то надо обязательно.



    [​IMG]


    Самое страшное в этой патологически измененной женщине – не грубость, и не властность. Самое страшное – любовь. Когда, читая Санаева, понимаешь, что это повесть о любви, о такой вот изуродованной любви, вот когда мороз-то продирает. У меня была подружка в детстве, поздний ребенок матери, подростком пережившей блокаду. Она рассказывала, как ее кормили, зажав голову между голенями и вливая в рот бульон. Потому что ребенок больше не хотел и не мог, а мать и бабушка считали, что надо. Их так пережитый голод изнутри грыз, что плач живой девочки, родной, любимой, голос этого голода перекрыть не мог.
    А другую мою подружку мама брала с собой, когда делала подпольные аборты. И она показывала маленькой дочке полный крови унитаз со словами: вот, смотри, мужики-то, что они с нами делают. Вот она, женская наша доля. Хотела ли она травмировать дочь? Нет, только уберечь. Это была любовь.
    А самое ужасное – что черты «Страшной бабы» носит вся наша система защиты детей до сих пор. Медицина, школа, органы опеки. Главное – чтобы ребенок был «в порядке». Чтобы тело было в безопасности. Душа, чувства, привязанности – не до этого. Спасти любой ценой. Накормить и вылечить. Очень-очень медленно это выветривается, а нам-то в детстве по полной досталось, няньку, которая половой тряпкой по лицу била, кто не спал днем, очень хорошо помню.
    Но оставим в стороне крайние случаи. Просто женщина, просто мама. Просто горе. Просто ребенок, выросший с подозрением, что не нужен и нелюбим, хотя это неправда и ради него только и выжила мама и вытерпела все. И он растет, стараясь заслужить любовь, раз она ему не положена даром. Помогает. Ничего не требует. Сам собой занят. За младшими смотрит. Добивается успехов. Очень старается быть полезным. Только полезных любят. Только удобных и правильных. Тех, кто и уроки сам сделает, и пол в доме помоет, и младших уложит, ужин к приходу матери приготовит. Слышали, наверное, не раз такого рода рассказы про послевоенное детство? "Нам в голову прийти не могло так с матерью разговаривать!" -- это о современной молодежи. Еще бы. Еще бы. Во-первых, у железной женщины и рука тяжелая. А во-вторых -- кто ж будет рисковать крохами тепла и близости? Это роскошь, знаете ли, родителям грубить.
    Травма пошла на следующий виток".


    Людмила Петрановская, "Травмы поколений"


    [​IMG]
     
  13. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Начало см. выше.

    "Настанет время, и сам этот ребенок создаст семью, родит детей. Годах примерно так в 60-х. Кто-то так был «прокатан» железной матерью, что оказывался способен лишь воспроизводить ее стиль поведения. Надо еще не забывать, что матерей-то многие дети не очень сильно и видели, в два месяца – ясли, потом пятидневка, все лето – с садом на даче и т.д. То есть «прокатывала» не только семья, но и учреждения, в которых «Страшных баб» завсегда хватало.
    Но рассмотрим вариант более благополучный. Ребенок был травмирован горем матери, но вовсе душу ему не отморозило. А тут вообще мир и оттепель, и в космос полетели, и так хочется жить, и любить, и быть любимым. Впервые взяв на руки собственного, маленького и теплого ребенка, молодая мама вдруг понимает: вот он. Вот тот, кто наконец-то полюбит ее по-настоящему, кому она действительно нужна. С этого момента ее жизнь обретает новый смысл. Она живет ради детей. Или ради одного ребенка, которого она любит так страстно, что и помыслить не может разделить эту любовь еще на кого-то. Она ссорится с собственной матерью, которая пытается отстегать внука крапивой – так нельзя. Она обнимает и целует свое дитя, и спит с ним вместе, и не надышится на него, и только сейчас, задним числом осознает, как многого она сама была лишена в детстве. Она поглощена этим новым чувством полностью, все ее надежды, чаяния – все в этом ребенке. Она «живет его жизнью», его чувствами, интересами, тревогами. У них нет секретов друг о друга. С ним ей лучше, чем с кем бы то ни было другим.
    И только одно плохо – он растет. Стремительно растет, и что же потом? Неужто снова одиночество? Неужто снова – пустая постель? Психоаналитики тут бы много чего сказали, про перемещенный эротизм и все такое, но мне сдается, что нет тут никакого эротизма особого. Лишь ребенок, который натерпелся одиноких ночей и больше не хочет. Настолько сильно не хочет, что у него разум отшибает. «Я не могу уснуть, пока ты не придешь». Мне кажется, у нас в 60-70-е эту фразу чаще говорили мамы детям, а не наоборот.
    Что происходит с ребенком? Он не может не откликнуться на страстный запрос его матери о любви. Это вывшее его сил. Он счастливо сливается с ней, он заботится, он боится за ее здоровье. Самое ужасное – когда мама плачет, или когда у нее болит сердце. Только не это. «Хорошо, я останусь, мама. Конечно, мама, мне совсем не хочется на эти танцы». Но на самом деле хочется, ведь там любовь, самостоятельная жизнь, свобода, и обычно ребенок все-таки рвет связь, рвет больно, жестко, с кровью, потому что добровольно никто не отпустит. И уходит, унося с собой вину, а матери оставляя обиду. Ведь она «всю жизнь отдала, ночей не спала». Она вложила всю себя, без остатка, а теперь предъявляет вексель, а ребенок не желает платить. Где справедливость? Тут и наследство "железной" женщины пригождается, в ход идут скандалы, угрозы, давление. Как ни странно, это не худший вариант. Насилие порождает отпор и позволяет-таки отделиться, хоть и понеся потери.
    Некоторые ведут свою роль так искусно, что ребенок просто не в силах уйти. Зависимость, вина, страх за здоровье матери привязывают тысячами прочнейших нитей, про это есть пьеса Птушкиной «Пока она умирала», по которой гораздо более легкий фильм снят, там Васильева маму играет, а Янковский – претендента на дочь. Каждый Новый год показывают, наверное, видели все. А лучший – с точки зрения матери – вариант, если дочь все же сходит ненадолго замуж и останется с ребенком. И тогда сладкое единение можно перенести на внука и длить дальше, и, если повезет, хватит до самой смерти.


    [​IMG]


    И часто хватает, поскольку это поколение женщин гораздо менее здорово, они часто умирают намного раньше, чем их матери, прошедшие войну. Потому что стальной брони нет, а удары обиды разрушают сердце, ослабляют защиту от самых страшных болезней. Часто свои неполадки со здоровьем начинают использовать как неосознанную манипуляцию, а потом трудно не заиграться, и вдруг все оказывается по-настоящему плохо. При этом сами они выросли без материнской внимательной нежной заботы, а значит, заботиться о себе не привыкли и не умеют, не лечатся, не умеют себя баловать, да, по большому счету, не считают себя такой уж большой ценностью, особенно если заболели и стали «бесполезны».
    Но что-то мы все о женщинах, а где же мужчины? Где отцы? От кого-то же надо было детей родить?
    С этим сложно. Девочка и мальчик, выросшие без отцов, создают семью. Они оба голодны на любовь и заботу. Она оба надеются получить их от партнера. Но единственная модель семьи, известная им – самодостаточная «баба с яйцами», которой, по большому счету, мужик не нужен. То есть классно, если есть, она его любит и все такое. Но по-настоящему он ни к чему, не пришей кобыле хвост, розочка на торте. «Посиди, дорогой, в сторонке, футбол посмотри, а то мешаешь полы мыть. Не играй с ребенком, ты его разгуливаешь, потом не уснет. Не трогай, ты все испортишь. Отойди, я сама». И все в таком духе. А мальчики-то тоже мамами выращены. Слушаться привыкли. Психоаналитики бы отметили еще, что с отцом за маму не конкурировали и потому мужчинами себя не почувствовали. Ну, и чисто физически в том же доме нередко присутствовала мать жены или мужа, а то и обе. А куда деваться? Поди тут побудь мужчиной…
    Некоторые мужчины находили выход, становясь «второй мамой». А то и единственной, потому что сама мама-то, как мы помним, «с яйцами» и железом погромыхивает. В самом хорошем варианте получалось что-то вроде папы дяди Федора: мягкий, заботливый, чуткий, все разрешающий. В промежуточном – трудоголик, который просто сбегал на работу от всего от этого. В плохом --- алкоголик. Потому что мужчине, который даром не нужен своей женщине, который все время слышит только «отойди, не мешай», а через запятую «что ты за отец, ты совершенно не занимаешься детьми» (читай «не занимаешься так, как Я считаю нужным»), остается или поменять женщину – а на кого, если все вокруг примерно такие? – или уйти в забытье.
    С другой стороны, сам мужчина не имеет никакой внятной модели ответственного отцовства. На их глазах или в рассказах старших множество отцов просто встали однажды утром и ушли – и больше не вернулись. Вот так вот просто. И ничего, нормально. Поэтому многие мужчины считали совершенно естественным, что, уходя из семьи, они переставали иметь к ней отношение, не общались с детьми, не помогали. Искренне считали, что ничего не должны «этой истеричке», которая осталась с их ребенком, и на каком-то глубинном уровне, может, были и правы, потому что нередко женщины просто юзали их, как осеменителей, и дети были им нужнее, чем мужики. Так что еще вопрос, кто кому должен. Обида, которую чувствовал мужчина, позволяла легко договориться с совестью и забить, а если этого не хватало, так вот ведь водка всюду продается.



    [​IMG]


    Ох, эти разводы семидесятых -- болезненные, жестокие, с запретом видеться с детьми, с разрывом всех отношений, с оскорблениями и обвинениями. Мучительное разочарование двух недолюбленных детей, которые так хотели любви и счастья, столько надежд возлагали друг на друга, а он/она – обманул/а, все не так, сволочь, сука, мразь… Они не умели налаживать в семье круговорот любви, каждый был голоден и хотел получать, или хотел только отдавать, но за это – власти. Они страшно боялись одиночества, но именно к нему шли, просто потому, что, кроме одиночества никогда ничего не видели.
    В результате – обиды, душевные раны, еще больше разрушенное здоровье, женщины еще больше зацикливаются на детях, мужчины еще больше пьют.
    У мужчин на все это накладывалась идентификация с погибшими и исчезнувшими отцами. Потому что мальчику надо, жизненно необходимо походить на отца. А что делать, если единственное, что о нем известно – что он погиб? Был очень смелым, дрался с врагами – и погиб? Или того хуже – известно только, что умер? И о нем в доме не говорят, потому что он пропал без вести, или был репрессирован? Сгинул – вот и вся информация? Что остается молодому парню, кроме суицидального поведения? Выпивка, драки, сигареты по три пачки в день, гонки на мотоциклах, работа до инфаркта. Мой отец был в молодости монтажник-высотник. Любимая фишка была – работать на высоте без страховки. Ну, и все остальное тоже, выпивка, курение, язва. Развод, конечно, и не один. В 50 лет инфаркт и смерть. Его отец пропал без вести, ушел на фронт еще до рождения сына. Неизвестно ничего, кроме имени, ни одной фотографии, ничего.
    Вот в таком примерно антураже растут детки, третье уже поколение.
    В моем классе больше, чем у половины детей родители были в разводе, а из тех, кто жил вместе, может быть, только в двух или трех семьях было похоже на супружеское счастье. Помню, как моя институтская подруга рассказывала, что ее родители в обнимку смотрят телевизор и целуются при этом. Ей было 18, родили ее рано, то есть родителям было 36-37. Мы все были изумлены. Ненормальные, что ли? Так не бывает!
    Естественно, соответствующий набор слоганов: «Все мужики – сволочи», «Все бабы – суки», «Хорошее дело браком не назовут». А что, жизнь подтверждала. Куда ни глянь…
    Но случилось и хорошее. В конце 60-х матери получили возможность сидеть с детьми до года. Они больше не считались при этом тунеядками. Вот кому бы памятник поставить, так автору этого нововведения. Не знаю только, кто он. Конечно, в год все равно приходилось отдавать, и это травмировало, но это уже несопоставимо, и об этой травме в следующий раз. А так-то дети счастливо миновали самую страшную угрозу депривации, самую калечащую – до года. Ну, и обычно народ крутился еще потом, то мама отпуск возьмет, то бабушки по очереди, еще выигрывали чуток. Такая вот игра постоянная была – семья против «подступающей ночи», "против «Страшной бабы», против железной пятки Родины-матери. Такие кошки-мышки.
    А еще случилось хорошее – отдельное жилье стало появляться. Хрущобы пресловутые. Тоже поставим когда-нибудь памятник этим хлипким бетонным стеночкам, которые огромную роль выполнили – прикрыли наконец семью от всевидящего ока государства и общества. Хоть и слышно было все сквозь них, а все ж какая-никакая – автономия. Граница. Защита. Берлога. Шанс на восстановление.
    Третье поколение начинает свою взрослую жизнь со своим набором травм, но и со своим довольно большим ресурсом. Нас любили. Пусть не так, как велят психологи, но искренне и много. У нас были отцы. Пусть пьющие и/или «подкаблучники» и/или «бросившие мать козлы» в большинстве, но у них было имя, лицо и они нас тоже по своему любили. Наши родители не были жестоки. У нас был дом, родные стены.
    Не у все все одинаково, конечно, были семьи более и менее счастливые и благополучные.
    Но в общем и целом.
    Короче, с нас причитается".


    Людмила Петрановская, "Травмы поколений"


    [​IMG]
     
  14. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Начало см. выше.

    "Итак, третье поколение. Не буду здесь жестко привязываться к годам рождения, потому что кого-то родили в 18, кого-то – в 34, чем дальше, тем больше размываются отчетливые «берега» потока. Здесь важна передача сценария, а возраст может быть от 50 до 30. Короче, внуки военного поколения, дети детей войны.
    «С нас причитается» - это, в общем, девиз третьего поколения. Поколения детей, вынужденно ставших родителями собственных родителей. В психологии такое называется «парентификация».
    А что было делать? Недолюбленные дети войны распространяли вокруг столь мощные флюиды беспомощности, что не откликнуться было невозможно. Поэтому дети третьего поколения были не по годам самостоятельны и чувствовали постоянную ответственность за родителей. Детство с ключом на шее, с первого класса самостоятельно в школу – в музыкалку – в магазин, если через пустырь или гаражи – тоже ничего. Уроки сами, суп разогреть сами, мы умеем. Главное, чтобы мама не расстраивалась. Очень показательны воспоминания о детстве: «Я ничего у родителей не просила, всегда понимала, что денег мало, старалась как-то зашить, обойтись», «Я один раз очень сильно ударился головой в школе, было плохо, тошнило, но маме не сказал – боялся расстроить. Видимо, было сотрясение, и последствия есть до сих пор», «Ко мне сосед приставал, лапать пытался, то свое хозяйство показывал. Но я маме не говорила, боялась, что ей плохо с сердцем станет», «Я очень по отцу тосковал, даже плакал потихоньку. Но маме говорил, что мне хорошо и он мне совсем не нужен. Она очень злилась на него после развода». У Дины Рубиной есть такой рассказ пронзительный «Терновник». Классика: разведенная мама, шестилетний сын, самоотверженно изображающий равнодушие к отцу, которого страстно любит. Вдвоем с мамой, свернувшись калачиком, в своей маленькой берлоге против чужого зимнего мира. И это все вполне благополучные семьи, бывало и так, что дети искали пьяных отцов по канавам и на себе притаскивали домой, а мамочку из петли вытаскивали собственными руками или таблетки от нее прятали. Лет эдак в восемь.
    А еще разводы, как мы помним, или жизнь в стиле «кошка с собакой» (ради детей, конечно). И дети-посредники, миротворцы, которые душу готовы продать, чтобы помирить родителей, чтобы склеить снова семейное хрупкое благополучие. Не жаловаться, не обострять, не отсвечивать, а то папа рассердится, а мама заплачет, и скажет, что «лучше бы ей сдохнуть, чем так жить», а это очень страшно. Научиться предвидеть, сглаживать углы, разряжать обстановку. Быть всегда бдительным, присматривать за семьей. Ибо больше некому.
    Символом поколения можно считать мальчика дядю Федора из смешного мультика. Смешной-то смешной, да не очень. Мальчик-то из всей семьи самый взрослый. А он еще и в школу не ходит, значит, семи нет. Уехал в деревню, живет там сам, но о родителях волнуется. Они только в обморок падают, капли сердечные пьют и руками беспомощно разводят.
    Или помните мальчика Рому из фильма «Вам и не снилось»? Ему 16, и он единственный взрослый из всех героев фильма. Его родители – типичные «дети войны», родители девочки – «вечные подростки», учительница, бабушка… Этих утешить, тут поддержать, тех помирить, там помочь, здесь слезы вытереть. И все это на фоне причитаний взрослых, мол, рано еще для любви. Ага, а их всех нянчить – в самый раз.
    Так все детство. А когда настала пора вырасти и оставить дом – муки невозможной сепарации, и вина, вина, вина, пополам со злостью, и выбор очень веселый: отделись – и это убьет мамочку, или останься и умри как личность сам.
    Впрочем, если ты останешься, тебе все время будут говорить, что нужно устраивать собственную жизнь, и что ты все делаешь не так, нехорошо и неправильно, иначе уже давно была бы своя семья. При появлении любого кандидата он, естественно, оказывался бы никуда не годным, и против него начиналась бы долгая подспудная война до победного конца. Про это все столько есть фильмов и книг, что даже перечислять не буду.
    Интересно, что при все при этом и сами они, и их родители воспринимали свое детство как вполне хорошее. В самом деле: дети любимые, родители живы, жизнь вполне благополучная. Впервые за долгие годы – счастливое детство без голода, эпидемий, войны и всего такого.
    Ну, почти счастливое. Потому что еще были детский сад, часто с пятидневкой, и школа, и лагеря и прочие прелести советского детства, которые были кому в масть, а кому и не очень. И насилия там было немало, и унижений, а родители-то беспомощные, защитить не могли. Или даже на самом деле могли бы, но дети к ним не обращались, берегли. Я вот ни разу маме не рассказывала, что в детском саду тряпкой по морде бьют и перловку через рвотные спазмы в рот пихают. Хотя теперь, задним числом, понимаю, что она бы, пожалуй, этот сад разнесла бы по камешку. Но тогда мне казалось – нельзя.


    [​IMG]



    Это вечная проблема – ребенок некритичен, он не может здраво оценить реальное положение дел. Он все всегда принимает на свой счет и сильно преувеличивает. И всегда готов принести себя в жертву. Так же, как дети войны приняли обычные усталость и горе за нелюбовь, так же их дети принимали некоторую невзрослость пап и мам за полную уязвимость и беспомощность. Хотя не было этого в большинстве случаев, и вполне могли родители за детей постоять, и не рассыпались бы, не умерили от сердечного приступа. И соседа бы укоротили, и няньку, и купили бы что надо, и разрешили с папой видеться. Но – дети боялись. Преувеличивали, перестраховывались. Иногда потом, когда все раскрывалось, родители в ужасе спрашивали: «Ну, почему ты не сказал? Да я бы, конечно…» Нет ответа. Потому что – нельзя. Так чувствовалось, и все.
    Третье поколение стало поколением тревоги, вины, гиперотвественности. У всего этого были свои плюсы, именно эти люди сейчас успешны в самых разных областях, именно они умеют договариваться и учитывать разные точки зрения. Предвидеть, быть бдительными, принимать решения самостоятельно, не ждать помощи извне – сильные стороны. Беречь, заботиться, опекать.
    Но есть у гиперотвественности, как у всякого «гипер» и другая сторона. Если внутреннему ребенку военных детей не хватало любви и безопасности, то внутреннему ребенку «поколения дяди Федора» не хватало детскости, беззаботности. А внутренний ребенок – он свое возьмет по-любому, он такой. Ну и берет. Именно у людей этого поколения часто наблюдается такая штука, как «агрессивно-пассивное поведение». Это значит, что в ситуации «надо, но не хочется» человек не протестует открыто: «не хочу и не буду!», но и не смиряется «ну, надо, так надо». Он всякими разными, порой весьма изобретательными способами, устраивает саботаж. Забывает, откладывает на потом, не успевает, обещает и не делает, опаздывает везде и всюду и т.п. Ох, начальники от этого воют прямо: ну, такой хороший специалист, профи, умница, талант, но такой неорганизованный…
    Часто люди этого поколения отмечают у себя чувство, что они старше окружающих, даже пожилых людей. И при этом сами не ощущают себя «вполне взрослыми», нет «чувства зрелости». Молодость как-то прыжком переходит в пожилой возраст. И обратно, иногда по нескольку раз в день.
    Еще заметно сказываются последствия «слияния» с родителями, всего этого «жить жизнью ребенка». Многие вспоминают, что в детстве родители и/или бабушки не терпели закрытых дверей: «Ты что, что-то скрываешь?». А врезать в свою дверь защелку было равносильно «плевку в лицо матери». Ну, о том, что нормально проверить карманы, стол, портфель и прочитать личный дневник... Редко какие родители считали это неприемлемым. Про сад и школу вообще молчу, одни туалеты чего стоили, какие нафиг границы… В результате дети, выросшие в ситуации постоянного нарушения границ, потом блюдут эти границы сверхревностно. Редко ходят в гости и редко приглашают к себе. Напрягает ночевка в гостях (хотя раньше это было обычным делом). Не знают соседей и не хотят знать – а вдруг те начнут в друзья набиваться? Мучительно переносят любое вынужденное соседство (например, в купе, в номере гостиницы), потому что не знают, не умеют ставить границы легко и естественно, получая при этом удовольствие от общения, и ставят «противотанковые ежи» на дальних подступах.


    [​IMG]



    А что с семьей? Большинство и сейчас еще в сложных отношения со своими родителями (или их памятью), у многих не получилось с прочным браком, или получилось не с первой попытки, а только после отделения (внутреннего) от родителей.
    Конечно, полученные и усвоенный в детстве установки про то, что мужики только и ждут, чтобы «поматросить и бросить», а бабы только и стремятся, что «подмять под себя», счастью в личной жизни не способствуют. Но появилась способность «выяснять отношения», слышать друг друга, договариваться. Разводы стали чаще, поскольку перестали восприниматься как катастрофа и крушение всей жизни, но они обычно менее кровавые, все чаще разведенные супруги могут потом вполне конструктивно общаться и вместе заниматься детьми.
    Часто первый ребенок появлялся в быстротечном «осеменительском» браке, воспроизводилась родительская модель. Потом ребенок отдавался полностью или частично бабушке в виде «откупа», а мама получала шанс таки отделиться и начать жить своей жизнью. Кроме идеи утешить бабушку, здесь еще играет роль многократно слышанное в детстве «я на тебя жизнь положила». То есть люди выросли с установкой, что растить ребенка, даже одного – это нечто нереально сложное и героическое. Часто приходится слышать воспоминания, как тяжело было с первенцем. Даже у тех, кто родил уже в эпоху памперсов, питания в баночках, стиральных машин-автоматов и прочих прибамбасов. Не говоря уже о центральном отоплении, горячей воде и прочих благах цивилизации. «Я первое лето провела с ребенком на даче, муж приезжал только на выходные. Как же было тяжело! Я просто плакала от усталости». Дача с удобствами, ни кур, ни коровы, ни огорода, ребенок вполне здоровый, муж на машине привозит продукты и памперсы. Но как же тяжело!
    А как же не тяжело, если известны заранее условия задачи: «жизнь положить, ночей не спать, здоровье угробить». Тут уж хочешь - не хочешь… Эта установка заставляет ребенка бояться и избегать. В результате мама, даже сидя с ребенком, почти с ним не общается и он откровенно тоскует. Нанимаются няни, они меняются, когда ребенок начинает к ним привязываться – ревность! – и вот уже мы получаем новый круг – депривированого, недолюбленного ребенка, чем-то очень похожего на того, военного, только войны никакой нет. Призовой забег. Посмотрите на детей в каком-нибудь дорогом пансионе полного содержания. Тики, энурез, вспышки агрессии, истерики, манипуляции. Детдом, только с английским и теннисом. А у кого нет денег на пансион, тех на детской площадке в спальном районе можно увидеть. «Куда полез, идиот, сейчас получишь, я потом стирать должна, да?» Ну, и так далее, «сил моих на тебя нет, глаза б мои тебя не видели», с неподдельной ненавистью в голосе. Почему ненависть? Так он же палач! Он же пришел, чтобы забрать жизнь, здоровье, молодость, так сама мама сказала!


    [​IMG]


    Другой вариант сценария разворачивает, когда берет верх еще одна коварная установка гиперотвественных: все должно быть ПРАВИЛЬНО! Наилучшим образом! И это – отдельная песня. Рано освоившие родительскую роль «дяди Федоры» часто бывают помешаны на сознательном родительстве. Господи, если они осилили в свое время родительскую роль по отношению к собственным папе с мамой, неужели своих детей не смогут воспитать по высшему разряду? Сбалансированное питание, гимнастика для грудничков, развивающие занятия с года, английский с трех. Литература для родителей, читаем, думаем, пробуем. Быть последовательными, находить общий язык, не выходить из себя, все объяснять, ЗАНИМАТЬСЯ РЕБЕНКОМ. И вечная тревога, привычная с детства – а вдруг что не так? А вдруг что-то не учли? а если можно было и лучше? И почему мне не хватает терпения? И что ж я за мать (отец)?
    В общем, если поколение детей войны жило в уверенности, что они – прекрасные родители, каких поискать, и у их детей счастливое детство, то поколение гиперотвественных почти поголовно поражено «родительским неврозом». Они (мы) уверены, что они чего-то не учли, не доделали, мало «занимались ребенком» (еще и работать посмели, и карьеру строить, матери-ехидны), они (мы) тотально не уверены в себе как в родителях, всегда недовольны школой, врачами, обществом, всегда хотят для своих детей больше и лучше.
    Несколько дней назад мне звонила знакомая – из Канады! – с тревожным вопросом: дочка в 4 года не читает, что делать? Эти тревожные глаза мам при встрече с учительницей – у моего не получаются столбики! «А-а-а, мы все умрем!», как любит говорить мой сын, представитель следующего, пофигистичного, поколения. И он еще не самый яркий, так как его спасла непроходимая лень родителей и то, что мне попалась в свое время книжка Никитиных, где говорилось прямым текстом: мамашки, не парьтесь, делайте как вам приятно и удобно, и все с дитем будет хорошо. Там еще много всякого говорилось, что надо в специальные кубики играть и всяко развивать, но это я благополучно пропустила. Оно само развилось до вполне приличных масштабов.
    К сожалению, у многих с ленью оказалось слабовато. И родительствовали они со страшной силой и по полной программе. Результат невеселый, сейчас вал обращений с текстом «Он ничего не хочет. Лежит на диване, не работает и не учится. Сидит, уставившись в компьютер. Ни за что не желает отвечать. На все попытки поговорить огрызается». А чего ему хотеть, если за него уже все отхотели? За что ему отвечать, если рядом родители, которых хлебом не корми – дай поотвечать за кого-нибудь? Хорошо, если просто лежит на диване, а не наркотики принимает. Не покормить недельку, так, может, встанет. Если уже принимает – все хуже.
    Но это поколение еще только входит в жизнь, не будем пока на него ярлыки вешать. Жизнь покажет.
    Чем дальше, чем больше размываются «берега», множатся, дробятся, причудилво преломляются последствия пережитого. Думаю, к четвертому поколению уже гораздо важнее конкретный семейный контекст, чем глобальная прошлая травма. Но нельзя не видеть, что много из сегодняшнего дня все же растет из прошлого".


    Людмила Петрановская, "Травмы поколений".


    [​IMG]

    Фотографии Владимира Соколаева, Игоря Пальмина, Александра Петросяна, Валерия Баркова.
     
  15. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "...существуют разные оценки возрастных границ «поколения Z». Например, по одной классификации к нему относят тех, кто рожден с начала «нулевых». По другой − тех, кто к началу «нулевых» еще не вышел из подросткового возраста. И для того, чтобы объединить разные подходы, уместно говорить о переходном поколении из ХХ века в век XXI – тех, кто родился в 1990-е годы и вплоть до 2010.
    С другой стороны, внутри этого поколения, как большой и довольно неоднородной возрастной группы, есть субпоколения. В частности, нужно отдельно говорить о тех, кто рожден с начала и до середины 90-х годов. У этого субпоколения есть четкие социально значимые психологические отличия. Его условное название – поколение «Жесть». «Жесть», как вы понимаете, – то, что в молодежном жаргоне означает «замечательно» или «круто», но на самом деле является производным от слова «жестокость». Для этого субпоколения жестокость не только является нормой поведения, но и оценивается его представителями как нечто позитивное, как достоинство. Соответственно его представители характеризуются повышенной агрессивностью, конфликтностью, их жестокость в прямом смысле выплескивается наружу – особенно в среде себе подобных, когда они объединяются в группы («сбиваются в стаи»). Не случайно в социальных эксцессах, происходящих в последнее время, связанных со всплеском насилия (например, Манежная площадь), роль основной «ударной силы» играют подростки 15-17 лет. Отсюда же в значительной мере проистекает и рост подростковой преступности, отмеченный в нашей стране во второй половине «нулевых».
    Описанное явление роста подростково-молодежной агрессивности совершенно закономерно и характерно не только для России, но и для большей части стран постсоветского пространства. Оно захватывает в них одну и ту же возрастную когорту – последних «детей перестройки» и первых «постсоветских» детей. Почему эти «новые молодые» повышенно агрессивны? Сказывается «эхо» социальных стрессов их далекого детства, создавших своего рода социально-психологическую «мину замедленного действия», антиобщественный эффект которой проявляется сейчас, «двадцать лет спустя». Исследования американских психологов, призванные дать ответ на вопрос, откуда берутся люди с агрессивным, антисоциальным поведением, или социопаты, показали, что причина подобных расстройств поведения взрослого человека кроется в его раннем детском опыте. Чем в большей степени беременная женщина или молодая мама в первые два-три года жизни ребенка испытывает стрессы, тем больше вероятность того, что этот ребенок, вырастая, в подростковом возрасте и старше будет проявлять агрессивность и вести себя неадекватно. Он не будет справляться со своими негативными эмоциями, не будет сочувствовать и сопереживать другим людям, поскольку просто не умеет этого делать, не впитал соответствующие стереотипы с молоком матери. И поскольку начало и первая половина 90-х годов для всего постсоветского пространства были очень тяжелым временем массовых социальных стрессов, это и отразилось на детях, появившихся на свет в те годы. Вот сейчас мы и пожинаем плоды социальной катастрофы тех далеких лет...
    <...>
    ...из специфики такого привычного для нового поколения виртуального способа коммуникации с окружающим миром и вытекают дальнейшие психологические особенности этого поколения. Меньше человеческой коммуникации, больше техногенной. Уже сейчас видно, что дети и подростки лучше разбираются в технике, в чем-то материальном, чем в человеческих эмоциях и в человеческом поведении. Это отражается даже на общении детей с родителями: коммуникативная дистанция между ними увеличивается, и цепочка социального наследования, передачи опыта прерывается. Нынче родители все меньше играют роль авторитета для своих детей; всезнающим авторитетом для последних становится интернет. Ну, а если дети не учатся у родителей, тогда родители начинают учиться у своих детей (префигуративное общество, которое начинает формироваться уже сегодня).
    Какими они будут, когда вырастут, сегодняшние Z-дети? Это будет в полной мере «цифровое» поколение, представителям которого легче будет устанавливать контакт с компьютером, чем друг с другом. Пожалуй, в наиболее ярком виде психологические особенности нового поколения можно наблюдать в их крайних проявлениях, в форме определенных психологических синдромов.
    Во-первых, это гиперактивность. Сейчас происходит роста числа так называемых «детей индиго», или детей с синдромом дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ). Этим детям трудно долго оставаться сосредоточенными на чем-то одном, они очень непоседливы и потому расторможены, гиперактивны. Поэтому у таких детей часто возникают проблемы с успеваемостью из-за неусидчивости и нетерпеливости, хотя при этом они и могут быть одаренными в каких-то отдельных сферах деятельности. Существует миф, который поддерживается в родительской и отчасти педагогической среде, о том, что это якобы особые, одаренные дети, «люди будущего». Но это, к сожалению, не так. Реальность такова, что у «детей индиго» есть определенные проблемы медико-психологического характера. Недостаток эмоциональных контактов в семье, в первую очередь с матерью, и избыток информации, который обрушивается на детскую голову с первых лет жизни, приводят к нарушению возрастного развития нервной системы. Вот почему эти дети повышенно возбудимы, впечатлительны, непоседливы и менее послушны.
    <...>
    ...в будущем нас ждет общество бывших гиперактивных детей. Гиперактивный социум, в котором люди будут отличаться большей потребностью в новизне, поиске ощущений, меньшей терпеливостью и терпимостью, склонностью к повышенной конфликтности. Мышление таких людей ориентировано на то, чтобы перерабатывать информацию короткими порциями – это так называемое «клиповое мышление» (хотя этот термин еще не совсем устоялся в психологической среде, скорее можно сослаться на работы социальных философов, в частности А. Ашкерова). Эти люди не будут читать «Войну и мир», они будут читать комиксы и короткие тексты в интернете, тексты, которые помещаются на один экран. И переваривать информацию они будут точно таким же образом: быстрее, но короткими порциями. А это означает поверхностный подход к анализу информации и к принятию решений.
    Вторая черта «поколения будущего» − склонность к аутизации. Речь идет об аутизме не в виде расстройства (хотя детей-аутистов становится все больше), а о доклинических формах аутизма, рассматриваемых как крайнее проявление тренда эволюции человечества (теория Д. Скрипникова). Аутизация, как способ взаимодействия с миром людей, с детства погруженных в себя и неспособных общаться с окружающими, выступает как защита от проблем современного образа жизни, как способ отгораживания от мира, по сути – способ десоциализации.
    <...> ...с психологической точки зрения можно сказать, что это будет приводить к еще большей инфантилизации населения. Эта тенденция заметна уже сейчас на подростках и молодежи, составляющих отдельную потребительскую и социально-психологическую группу, описанную маркетологами как кидалты, или «взрослые дети». Для них характерен «синдром Питера Пэна», или «вечного ребенка»: они не хотят взрослеть и обременять себя взрослыми обязанностями и ответственностью. Соответственно, они настроены вести потребительский «детский» образ жизни. И рассмотренная закономерность имеет совершенно определенную подоплеку: это удобно. Удобно для того, чтобы новым поколением манипулировать в еще большей степени. Манипулировать не в целях политических, они тут неактуальны, новое поколение будет еще более аполитичным, скорее всего. А манипулировать именно в целях экономических, чтобы эти дети потребляли и покупали, снова потребляли и снова покупали.
    <...>
    Главный социально-психологический тренд для нового поколения – это инфантилизация. Она проявляется в том, что взрослые люди сохраняют детские черты и соответственно во «взрослых» ситуациях ведут себя по-детски, не осознавая этого. Соответственно, как работники, они будут менее ответственными, менее исполнительными, они не готовы признавать свою вину за срывы и неадекватное выполнение каких-то работ. Но при этом, как дети, будут постоянно ожидать от окружающих и от руководителя безусловной положительной оценки всего, что они делают на работе. Представьте: ребенок, получает от родителей похвалу за свои поделки и наивные детские рисунки, за прочитанные на детсадовском утреннике стихи – это естественно. Но когда человек вырастает, становится, к примеру, офисным сотрудником, а внутри остается все тем же ребенком, он ожидает такой же безусловно-принимающей позитивной оценки за свои «произведения», за свою работу, даже если он выполняет ее некачественно, неадекватно. Сюда же нужно добавить свойственный инфантильному поколению детский эгоцентризм и потребительское отношение к жизни. Уже сейчас молодые сотрудники, особенно столичные «кадры», нередко претендуют на то, чтобы получать заработную плату не по результату своей деятельности, не за надлежащее выполнение функциональных обязанностей, а просто за сам факт присутствия на рабочем месте...
    <...>
    ...инфантильное отношение к труду, свойственное новому поколению, сводится к простому принципу: поменьше напрягаться, вообще поменьше делать и за это побольше получать. Это не совмещается ни с рабочими, ни с инженерными профессиями. И престиж и тех, и других в обществе давно уже упал".


    Марк Сандомирский, психолог, психотерапевт, кандидат медицинских наук, из интервью "Поколение Z: те, кто будет после", 2011г.
    Источник.


    [​IMG]


    "Комитет гражданских инициатив (КГИ) Алексея Кудрина на днях заслушал и обсудил доклад эксперта Совета Европы по вопросам гражданского образования молодежи Анатолия Ермолина "О молодежной политике как национальной системе воспитания и подготовки провинциальных кадров". В докладе были приведены некоторые из выводов работавшей в ноябре 2013 года секции Общероссийского гражданского форума "Молодежная политика" о том, что нынешняя молодежная политика не является приоритетным направлением государства, а та политика, что реализуется, не востребована обществом (прежде всего самой молодежью).
    Государство нацелено не на развитие молодежи, а на контроль, при этом отсутствует системное видение молодежных проблем, отмечалось в докладе. "На практике мы видим бессистемный "горох" звонких программ, устроенных по принципу "веселой камеры хранения" для юношества: танцуют все! На ладан дышат экономические воспитание, граждановедение, предпринимательские курсы. Это очень похоже на историю об упущенных возможностях, так как за те же деньги можно не только развлекать, отвлекать и оздоравливать, но и развивать - то есть действительно решать серьезные стратегические задачи для страны в сфере создания успешного человеческого капитала", - цитирует NEWSru.com экспертов.
    В докладе, представленном КГИ, утверждается, что у нас нет "поколения Игрек", а молодежь этого возраста предпочитает не творческую реализацию, а "гарантированную работу под началом мудрого, авторитетного руководителя". "С другой стороны, из культуры "поколения Игрек" российская молодежь с удовольствием присваивает неимоверные, необоснованные амбиции, завышенную самооценку, пренебрежение к профессиональным авторитетам. В сухом остатке все очень похоже на Остров дураков из сказок про Пиноккио и Незнайку, где праздные лентяи постепенно превращаются в ослов: сложившаяся среда производит для страны не трудолюбивых рабочих и увлеченных работников интеллектуального труда, а амбициозных приживал (даже не карьеристов), мечтающих о теплом месте в муниципальной или государственной системе, оправдывающих свой профессиональный примитивизм лояльностью", - делает вывод эксперт.
    Члены комитета полагают: для того, чтобы молодежная политика России имела смысл и цель, в стране должен быть разработан эталонный портрет гражданина, профессионала и гармонично развитой личности, который специалисты молодежной политики и педагоги-организаторы могли бы "взять за ориентир при организации своих содержательных влияний на молодежь".
    Глава Росмолодежи Сергей Поспелов не согласился с утверждением о пассивности российской молодежи. "Достаточно приехать на один из наших форумов, которых в этом году только на федеральном уровне будет девять, и станет ясно, что у молодежи есть идеи и проекты, которые они хотят развивать", - заявил он, вероятно, приглашая заглянуть на скандально известный форум "Селигер". А Росмолодежь, по словам Поспелова, уже работает над стратегией развития молодежной политики до 2020 года и собирается обозначить качества, необходимые молодым людям, "которые через 10 лет встанут у руля государства".
    В свою очередь член КГИ, руководитель Центра философских исследований идеологических процессов Александр Рубцов полагает, что у власти вообще нет запроса на "креативные личности", поскольку нынешняя государственная идеология развернута в сторону "духовных скреп". Стоит отметить, вопрос поиска идеалов для подражания как для молодежи, так и для россиян в целом зачастую затрагивает проблему формирования новых идеалов для нашей страны в XX веке и подмены аристократии эстрадой. "Аристократия была мерилом хорошего вкуса, образованности, стиля - образец для подражания, если человек стремился в высшие круги. Советская власть полностью уничтожила этот класс. Образовался вакуум, который, конечно же, начал заполняться - эстрадой... Певцы, актеры, артисты и другие, как сейчас говорят, медийные люди заняли в современной России место аристократии. Полусвет стал светом", - рассуждает пользователь "Живого Журнала" Denvision".


    "Частный корреспондент", "России угрожает подрастающее поколение "амбициозных приживал"", 2014г.
    Источник.


    [​IMG]


    В заключение созвучная мысль (при всей наивности и невинности представлений довоенной эпохи) из текста восьмидесятилетней давности:

    "Мне иногда кажется, что есть и прямые, биологические факторы влияния - особый режим образования, питания и физического воспитания произвел на свет новый вид человека, с врожденным нарушением баланса натуры. Этого человека перекормили витаминами, влили в него силы, превосходящие способности его интеллекта к самоконтролю. Ему дали образование, освободившее его от ограничений. Он силен телом, и дитя разумом. Его душа не получила почти никакого внимания.
    <...>
    Есть веселая -- мрачная, но веселая -- игра, "кто станет нацистом". Когда задаешь этот вопрос про определенного человека, ответ упрощает ситуацию.
    <...>
    Возьмите деревенского философа с фамилией из справочника аристократии, или подростка из бесплатного колледжа, которому демократия дала возможность разрабатывать самолеты -- никогда из них не сделаете нацистов.
    Возьмите неудачника, униженного интеллектуала, богатого спекулянта, избалованного наследника, тирана от профсоюзов, любого человека, добившегося успеха путем следования по течению -- в случае национального кризиса они все станут нацистами.
    Можете мне поверить, нациста нельзя сделать из хорошего человека. Национальность, цвет кожи, религия, статус - не критерий. Дело в том, что внутри человека.
    Нацистом станет тот, внутри которого нет ничего, помогающего отличить -- что следует любить, а что нет. Это "что-то" может быть семейной традицией, мудростью, кодексом поведения, простым счастьем -- годится любой старомодный или новый способ.
    Веселая игра. Попробуйте на следующей большой вечеринке".


    Дороти Томпсон, "Кто станет нацистом?"
    Источник.


    [​IMG]

    Фотографии Александра Петросяна
     
  16. Ондатр

    Ондатр Super Moderator

    Сообщения:
    24.705
    Симпатии:
    6.364
    Могу добавить, что по наблюдениям моей подруги-иппотерапевта последние годы наблюдается просто стремительный рост числа аутистов (в процентном отношении к другим пациентам). Как раз из поколения нулевых.
     
  17. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    "Любопытно наблюдать, как имперское сознание россиян проходит все те же стадии, которые описаны для переживания потери.
    Когда развалился СССР, "никто ничего не понял". И других проблем было много. То есть шок от развала империи слился с шоком от развала еще такого многого, что осознать его как отдельный было сложно.
    Возможно, поэтому произошло длительное застревание в следующей стадии - стадии отрицания. На 23 года.
    Отрицание - это вот это все: "да мы на самом деле один народ", "мы же братья, что нам делить", "границы - это все условность, придуманная политиками", "совсем с ума сошли: НАША Украина - другое государство, да как такое может быть, мы же вместе воевали!", "как это - говорят не на русском? А НА КАКОМ??? " и все такое прочее.
    Главными жертвами стадии отрицания, видимо, были все это время русские и украинские пограничники на пропускных пунктах: сколько гражданам ни объясняли, что для пересечения границы нужны определенные документы, они все равно продолжали ехать "к свату, к брату" с чем им было удобно, а погранцам, которые их ссаживали, закатывали слезные или сердитые истерики на тему "что ж это делается, люди добрые, почему все не так, как на самом деле".
    Первым звонком, вырвавшим часть россиян из отрицания, стал Майдан 2004 года, тогда украинцы впервые, пока наивно и непоследовательно, заявили о себе как о гражданской нации. "Ну, хохлы, совсем одурели!" - была реакция с севера. Примеры неласкового отношения украинцев к "старшему брату" и его вмешательству в политическую жизнь страны сопровождались озадаченным и недоверчивым: "Чего это они, а? Это на них так западенцы влияют? Это их Америка купила?". Подобно тому, как родитель, обнаруживший, что больше не может контролировать своего подростка, обычно начинает с версии про "плохую компанию" и "влияние Интернета".
    Впрочем, тогда все довольно быстро сошло на нет, лишь временами пробиваясь в сознание полемиками про русский язык и предлоги в/на.
    Стадия отрицания закончилась внезапно, как оно всегда и бывает, с Майданом. Защиты затрещали и рухнули под напором событий. Что бы ни говорили по телевизору, стало невозможно не видеть фотографий с полумиллионными митингами. Стало невозможно вытеснить из сознания факт, что люди шли под пули, рисковали и погибали - ради чего-то же? Стало невозможно не слышать голоса своих украинских знакомых и друзей, которые твердили: да, это НАШ выбор, да, это НАША страна.
    И вот тут отрицание сменилось тем, чем оно обычно сменяется - гневом. Бешенством. Протестом. Истерикой. "Да как вы смеете? Недо-нация, недо-страна, государство-недоразумение. Мы вас кормили, мы вас любили, мы вас считали СВОИМИ, а вы в душу плюнули, изменники".
    Постоянно, как мантра повторяемое обвинение: "Вы разрушили свою страну, вас ждет хаос и гражданская война" на самом деле значат: "Вы разрушили НАШ мир, НАС ждет дезориентация и кризис идентичности" (ибо что есть гражданская война, если не самое острое проявление кризиса идентичности, внутреннего конфликта нации?).
    Люди в стадии гнева малоприятны и маловменяемы. В чем мог убедиться каждый желающий и нежелающий в последние месяцы. Они несправедливы, нетерпимы, жестоки, они избирательно видят факты, им больно - и они эту боль вышвыривают обратно в мир, не разбирая, кому куда прилетит".


    [​IMG]


    "Почему некоторые оказались не захвачены процессом?
    Есть много лестных объяснений на тему "потому что мы умнее и лучше", но я не думаю, что все так просто. Раскол ведь прошел внутри всех сообществ, всех идеологий и политических сил, всех социальных страт, "про Украину" переругались между собой, внутри сообществ, все, кого ни возьми: левые, либералы, националисты, интеллигенты, феминистки, приемные родители, любители котиков, и, думаю, даже члены кооператива "Озеро", только мы про это не знаем. Люди весьма умные и достойные во многих отношениях оказывались по обе стороны раскола.
    Мне-то кажется, что не накрыло тех, у кого к этому времени и не было особой имперской идентичности, в силу тех или иных причин.
    Устойчивы оказались либо те, кто живет частной, индивидуальной жизнью, либо те, кто внутренне космополитичен и чувствует себя "гражданином мира", будь то бедные интеллигенты или богатые воротилы бизнеса, либо честные, "нормальные", я бы сказала, националисты. Тот же Навальный, к примеру.
    У них у всех "точка сборки" в другом месте.
    У первых (индивидуалистов) это я сам, мое дело, мой успех, моя социальная сеть, мои ценности и вера, которые служат достаточным контейнером и не оставляют места потребности принадлежать, быть частью "чего-то большого и великого".
    У вторых (космополитов) - чувство принадлежности к единому "цивилизованному миру", его ценностям, его правилам, его инструментам обеспечения прав и безопасности, неслучайно люди постили в утешение себе и френдам видео флешмобов с исполнением гимна ЕС - "Оды к радости", обозначая этим свой контейнер - общий, единый путь человечества "через страдание к радости".
    У третьих (честных националистов) краеугольный камень идентичности - СВОЙ народ, СВОЯ гражданская нация, которой, может, еще пока нет, но они ее уже чувствуют и видят, как "стоящую рядом" возможность, и, конечно, им имперская ветошь с облезающей позолотой и прочей кургинянщиной неинтересна. Ну, это как в наши дни, выбирая машину, всерьез мечтать об обкомовской "Волге" с вертушкой для связи, да простят меня националисты за столь приземленный образ.
    Наверняка и комбинации случались.
    Эти люди ничего не утрачивали с обретением Украиной подлинной независимости, то бишь с крушением Российской империи, поэтому их не накрывало и не ломало, а окружающие им казались, мягко говоря, неадекватными.
    Когда в сильном гневе пребывает один человек, находиться с ним рядом бывает небезопасно. Когда это почти целиком население большой страны, мало может не показаться никому. Если человек может кидаться предметами, то страна может кинуть танки.
    Понятно, что у всего происходящего есть много других составляющих, экономических, политических и т. п., я сейчас только про эмоциональную линию всего этого.
    Тут отдельно интересно, почему именно утрата Украины воспринимается как символический конец империи, но это мне извне имперского сознания не понять, просто принимаю как данность.
    Ну, а сейчас мы наблюдаем переход к следующей стадии: торга и поиска виноватых. За последние несколько дней все "новороссцы" переругались в дым, обвинили друг друга во всем, досталось и Гиркину, и Путину, и жителям Донбасса, и, как обычно, евреям (они-то привыкли).
    Торг тоже стал уместен: слово "Хасавюрт" не сходит с уст.
    И типичное для этой стадии "пиление опилок": "Вот если бы... Вот надо было... Вот тогда бы...".
    Все это было бы можно наблюдать просто с профессиональным интересом, если бы в процессе не гибли люди.
    На стадии торга, если она затянется, могут быть всякие неприятные эксцессы в духе "здесь не получилось, ну, хотя бы здесь свое возьмем". То есть это какое-то время продлится, наверное.
    Следующая стадия, если по науке, - стадия депрессии.
    Тут и экономические факторы должны сыграть в унисон, увы. Депрессия в экономике может наложиться на депрессию у населения.
    Есть вероятность, что многие из тех, кто был в ажитации, начнут пить или захотят уйти из жизни, или просто сдадут в плане здоровья.
    Будьте внимательны к родителям, если они были вовлечены.
    <...>
    ...за стадией депрессии приходит наконец принятие потери, обретение новой идентичности, нового плана жизни, которое субъективно переживается как возрождение, выздоровление после тяжкой болезни, возвращение интереса, радости, веры в себя, но уже нового себя, в новых условиях.
    Тогда есть шанс, что Россия расстанется наконец с имперскими фантомами и начнет свой путь нормальной, сильной, здоровой страны. Молодой страны, совсем молодой".

    Людмила Петрановская


    [​IMG]

    Фотографии Александра Петросяна
     
  18. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Брежнев как идеальный правитель; разрушение СССР как главная психотравма; колбаса как главный символ потребления; политика – чужое дело; религия вне поля интересов. Таковы основные установки поколения 40-летних. А это значит, что нынешняя модель власти и общества в России никуда не денется и в 2020-е.
    Социологи и психологи из РГГУ Владимир и Ирина Солодовниковы в 2008-2009 годах исследовали россиян из поколения «среднего возраста» – каким они видят своё прошлое и чего хотят от будущего. «Средним» был определён возраст в 42-49 лет (т.е. в 2009 году это были люди 1960-1967 годов рождения). Солодовниковы видели важность своего исследования в том, что их респонденты примерно в этом возрасте начинают определять политику и общественную жизнь в России. Следовательно, из «настроя» этих людей можно предположить, как будет жить Россия в среднесрочной перспективе (т.е. примерно до конца 2020-х – начала 2030-х годов). Результаты этого исследования опубликованы в «Мониторинге общественного мнения: экономические и социальные перемены», №2, 2009 год, стр. 199-220.
    Солодовниковы уверены, что жизнь большинства этих людей до сих пор определяется прошлым, идеальная жизнь осталась позади, в СССР. Нынешнее время просто «переживается», а устремления в будущем – спокойная жизнь на пенсии. В целом собирательный образ этого поколения можно описать одной фразой. «Образ типичного представителя своего поколения весьма красноречиво описала одна участница исследования: Довольно забитая тётенька с детьми, с пьющим мужем или без оного, без копейки, пытающаяся как-то свести концы с концами».
    «Участникам биографических интервью и фокус-групп было предложено составить коллаж на тему «Моё поколение»; описать своё поколение несколькими словами (прилагательными); и далее, в ходе индивидуальных интервью объединить социальные события (по составленному нами перечню) в три группы по степени важности лично для каждого опрошенного.
    Из политиков прошлого с большим отрывом лидирует Л.Брежнев. Это вполне закономерно, поскольку взросление и вхождение большинства респондентов в взрослую жизнь происходило именно в период его правления. Встречались также В.Ленин и Ю.Андропов.
    Персонифицированными символами начинающихся перемен, затронувших анализируемое нами поколение, выступили М.Горбачев, Б.Ельцин и А.Сахаров. Кроме того, в коллажах были известные россияне – Р. Абрамович, И. Хакамада, М. Ходорковский, добившиеся успеха и оказавшие влияние на политику.
    Из зарубежных деятелей первая тройка – Дж.Кеннеди, принцесса Диана, М.Тэтчер.
    В следующую персонифицированную группу вошли представители эстрады, кино и музыки. Здесь лидируют А.Макаревич, А.Пугачева, В.Высоцкий, В.Цой и Б.Гребенщиков. Среди зарубежных исполнителей — группы ABBA, Kiss, Beatles, Deep Purple, изображения афиши рок-оперы «Иисус Христос — суперстар» и Дж. Леннона; среди деятелей кино — В. Тихонов (в роли Штирлица) и Э. Рязанов.
    Из зарубежных фильмов – это изображение афиши с Рембо.
    Две главные книги этого поколения – роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита» и Большая Советская Энциклопедия.
    Наиболее яркий архитектурный символ поколения среднего возраста — Красная площадь. Далее следуют ВДНХ, скульптура В. Мухиной «Рабочий и колхозница», Белый дом в момент его штурма в октябре 1993 года и Берлинская стена во время её разрушения.
    Некоторые опрошенные включили в свои коллажи изображения церквей.
    Значительное место в коллажах занимают идеологические символы Советского Союза: герб СССР, демонстрации трудящихся, съезды КПСС, Знак качества, октябрятский, пионерский и комсомольский значки, горн, пионерский галстук, пионерская линейка, сами пионеры. Особое место занимает Звезда Давида, вероятно, как знак начавшейся еврейской эмиграции из страны.
    Значительное место в субъективном пространстве респондентов занимают события, связанные с войной и вооружёнными силами: Парад Победы, ветераны Великой Отечественной войны, атомный взрыв, вывод войск из Афганистана, солдаты, военный корабль. Присутствуют иллюстрации вооруженного противостояния времен постсоветской эпохи, а также изображение спецназа, задействованного для контроля мирных демонстраций.
    Среди предметов символического потребления лидируют автомобили. Еще один символ потребления — джинсы. В нескольких коллажах изображены частные дома как индикатор перемен, легализовавших частную собственность.
    Что касается современных форм символического потребления, то это ресторан, казино, показы мод и эстрадные шоу.
    Из продуктов питания главные символы счастья – это колбаса, пиво, мармеладные дольки, яблоки, водка. Из продуктов, появившихся в обиходе россиян в последние годы — пиво Гиннес и сок J7. Наиболее яркое выражение наступившего продуктового изобилия — коллаж фруктового магазина, прилавки которого завалены экзотическими фруктами.
    Ещё одна содержательная сторона хорошей жизни встречается только в коллажах женщин. Это изображения молодой матери с маленьким ребёнком на руках, семьи, улыбающейся девушки и свадьбы.
    Негативные проявления поколения 40-летних респонденты описывали сами. Среди основных – это страх, покорность судьбе, отказ от карьеры, от состязательности, цинизм, бегство в детство или в прошлое – лежит ощущение проигранности жизни. Они запуганы, не стремятся к переменам, не хотят бороться, закомплексованные, усталые, не верящие в изменения, идеализирующие прошлое (профсоюзные путёвки, низкие цены), псевдорелигиозные, потерянные во времени.
    Говоря о себе, 40-летние гораздо чаще и с использованием разнообразных синонимов отмечают душевность, которой противопоставляется эгоизм.
    Важная составляющая — это патерналистские установки представителей среднего возраста: переживание брошенности властью. Люди убеждены в выполнении своей части социального контракта с государством и нарушении обязательств последнего. Позиционирование ими своего положения в обществе ― как состояние жертвы социальных процессов («мы те, кто страдал, перенёс тяготы, обижен, забыт и т.д.) присуща всем четырём поколениям советских людей — от тех, кто родился в 1920–1940 годы, до родившихся после второй половины 1980-х годов.
    Анализ вариантов некой жизненной миссии рассматриваемого поколения позволяет обнаружить два фундаментальных обстоятельства. Во-первых, подавляющее большинство видят себя вне политики и политической активности. Отчуждение от политики отмечается несмотря на все разнообразие политического анамнеза (их взглядов) — от пацифизма через полную аполитичность до активности на уровне организации; законопослушность, электоральное (не)участие; неприятие современного государства и его критика и даже отчуждение от родины. Проявления гражданской активности локальны (школа, двор, место работы).
    Во-вторых, респонденты ощущают себя вне институционализированной религии, с недоверием относятся к церкви как институту, считая, что она занимается коммерческой деятельностью и живёт по законам бизнес-структур, использует государственное покровительство.
    Ещё одно проявление негативизма, задающее широкий диапазон жизненных траекторий – описание своего будущего через отрицание (не сойти с ума, не впасть в маразм, не черстветь душой, не потерять здоровье, не остаться без работы, чтобы не было войны, терактов).
    Своеобразной пассивной жизненной стратегией, основанной на понимании исчерпанности своего человеческого потенциала в социальном измерении, является ожидание отдыха на пенсии. Иногда пассивно-выжидательная жизненная позиция сопровождается бегством из города ―возвращением к природе, стремлением вести натуральное хозяйство («закончить все дела и уйти на пенсию в огород»).
    Более сложные зависимости значимости социальных событий наблюдаются применительно к выделенным типам Я-идентичности 40-летних.
    Аутсайдеры и негативисты прежде всего усматривают большее количество связей между различными социальными событиями и собственной. Особенно значимыми им представляются распад СССР и путч 1991 года, на них указали 100% аутсайдеров.
    Отношение к краху СССР респондентов других Я-идентичностей существенно различается. Так, для хранителей — при некоторой умозрительности оценок (распад СССР уподобляется разводу супругов; украинцы в качестве иностранцев воспринимаются как абсурд) и театрализованности «путча» — эти события закономерны и впрямую не затронули интересы семьи и личности.
    Поколение среднего возраста в условиях радикальных социально-экономических преобразований 1980–1990-х годов несколько раньше нормативного этапа жизни столкнулось с задачей возраста. Другими словами, они ощущают себя преждевременно постаревшими, их жизненные установки соответствуют установкам пожилых людей в менее травмированных обществах (в первую очередь в западных).
    «Разочарование/отчаяние — переживание упущенных жизненных возможностей, зацикленность на прошлом, ощущение фрагментированности собственной жизни. Значимой характеристикой жизни россиян среднего возраста является их артикуляция через отрицание (―чтобы не было …). Более того, как уже отмечалось, практически все они проектируют свое будущее вне большой политики и институционализированной религии», – так заканчивают описание своих результатов исследователи Солодовниковы.
    Каково краткое резюме будущего России, исходя из такого обобщённого портрета «поколения 40-летних»?

    - Их ностальгия по СССР будет определять политику России как «имперскую» (точнее, уже с элементами «имперскости», т.к. сужен коридор возможностей для её реализации).

    - При этом политика рассматривается ими как чуждое и грязное дело, и она, как и сегодня, будет отдана в «управление» каким-либо кланам (сегодня – чекистскому, завтра, как условный вариант, – имперско-либеральному из «крепких хозяйственников»).

    - Отчуждение от государства и его институтов никуда не денется. Отсюда – невысокая вероятность внедрения каких-либо западных институтов – парламентских, развитого местного самоуправления, репутации, общественного контроля и т.п.

    - Потребление является основным устремлением обществом, как и замкнутость на семью.

    - Общество останется секулярным, далёким от религии".


    Источник.


    [​IMG]


    "Революционный общественный слом (а именно это и пережила наша страна в начале 1990-х годов) – в каком-то смысле всегда бунт молодых против старших. Вне зависимости от того, что многие в старших поколениях всей своей жизнью готовили этот революционный слом.
    Мне не раз приходилось выступать с тезисом о существовании некоторого периодического закона смены политических поколений с 17-летним циклом перемен. Конечно, 17 лет – цифра условная. Чисто демографически это примерно тот срок, за который пришедшее к власти молодое поколение взрослеет и раскалывается. Одна его часть, как правило, более молодая и менее удачно воспользовавшаяся предыдущей сменой власти, начинает сметать со сцены более удачливую часть.
    Так в 1934–1937 годах (1917 + 17) ленинскую гвардию уничтожает сталинская. В 1951–56 годах происходит вытеснение сталинистов умеренными (в стиле борьбы с «культом личности») антисталинистами.
    В 1968 году и этому политическому классу приходит очередь быть сметенным гораздо более радикальными противниками тоталитаризма, хотя и в этой новой политической элите сохранялись «умиравшие социалистические и коммунистические идеалы», вера в «социализм с человеческим лицом», возврат к «чистому Ленину». Противники тоталитаризма даже в их умеренном варианте не были допущены к власти. Для проигравших это событие стало личной трагедией. Радикальные антитоталиристы укреплялись в своем понимании советского режима как разновидности фашизма. Сохранявшие идеалы переживали свое поражение ещё сильнее, вплоть до самоубийства.
    Следствием неудачи в смене поколений было установление вместо «социализма с человеческим лицом» геронтократии, «тоталитаризма с человеческим лицом» или «вегетарианского» брежневского режима, о котором большинство россиян до сих пор вспоминают как о лучшем времени в их жизни и вообще в истории страны.
    Теперь прибавьте к 1968 году 17 лет и вы получите перестройку 1985–1988 годов, то есть приход к власти нового политического поколения, исторической задачей которого было смести со сцены элиту, утвердившуюся в период власти геронтов. Дальше, следуя этим путем, мы увидим 2002 год, приход к власти путинской элиты и вытеснение реформаторской элиты 1990-х годов. Впереди, согласно этой схеме, 2019 год, когда можно ожидать конец путинской элиты.
    Очевидно, что приближающийся электоральный цикл не внесёт сколько-нибудь решительных перемен в политическое положение страны. Наверху «вертикали власти» и в роли политического лидера нации останется в том или ином качестве В. Путин, а в четырехпартийном парламенте тон будет задавать «Единая Россия». Вероятно, Путин в 2012 году переизберётся на президентский пост, а судьба Д. Медведева на сегодняшний день представляется крайне туманной.
    Однако ничто не вечно, и достигнутая таким образом мнимая стабильность чревата кризисом всех сфер жизни страны. Уже к 2015 году государство исчерпает свои возможности по выполнению социальных обязательств. После 2012 года вдвое подорожает добыча газа, и произойдёт резкое увеличение цен на газ и электроэнергию для населения с последующим общим ростом цен, что повлечёт экономический спад.
    Нетрудно предвидеть усиление социальной напряжеённости и обострение внутриэлитных конфликтов, в частности распада сложившегося на настоящий момент альянса олигархов и бюрократов. Межэтнические конфликты приобретут характер вялотекущей гражданской войны, а сепаратизм окраин (Калининградского анклава, Дальнего Востока, Якутии) станет весомой частью общего кризиса. С очевидностью обозначится и тяготение российских мусульман к исламскому миру.
    К 2015 году окончательно даст себя знать катастрофичность проводимого Россией внешнеполитического курса, всё более отдаляющего страну от Запада. В условиях полуразрыва отношений с Америкой и Европейским союзом и возобновления холодной войны внутренний кризис будет протекать ещё болезненнее, а у значительной части общества откроются глаза на необходимость возобновления начатых М. Горбачевым и Б. Ельциным реформ, ориентированных на западные модели и тесные отношения с Западом.
    Скорее всего, именно около 2015 года с политической арены сойдёт, добровольно или иным путем, Путин и на 2-4 года наступит «смутное время» борьбы за власть.
    Как раз к этому моменту в соответствии с 17-летним циклом смены политических поколений подоспеет время прихода к власти нового поколения 30–40-летних. Это люди, детство которых (первичная социализация) протекало в переломный год победы Ельцина над путчем. Условно можно назвать их «детьми краха коммунизма и конца империи», или «детьми эпохи Ельцина»".


    Леонид Седов, "Поколенческий прогноз", январь 2011г.


    [​IMG]


    "О проблемах поколения, рожденного в 1991—98 годы, рассказала Людмила Владимировна Бадмаева, канд. социологических наук, ст. научный сотрудник отдела истории, этнологии и социологии ИМБИТ СО РАН.
    — Поколение детей, рожденных в 1991-98 годы, заранее обречено на проблемную ситуацию, — рассказывает специалист. — Превышение в те годы смертности над рождаемостью обусловлено всем известными социально-экономическими условиями. В 1993 году рождаемость упала на 15% и составила 9 человек на тысячу населения.
    Основной причиной низкой рождаемости специалисты называют резкий рост числа абортов: по негласным данным, родами заканчивались лишь 33% беременностей. По официальной статистике, в 1991—98 гг. на сто рожденных детей приходилось от 182 до 205 абортов. Больше всего тогда абортов делали представительницы "среднего" класса, недовольные своим уровнем жизни женщины, для которых рождение ребенка было непосильной экономической ношей. И, наоборот, для женщин асоциальных, выкинутых из нормальной жизни, рождение ребенка было возможностью поправить свое материальное положение за счет "детских" пособий.
    Сегодня дети из обеспеченных семей обладают всем необходимым для успешной социализации и повышения своего статуса. Дети из семей низкого достатка — а их, получается, родилось больше, заранее обречены на проблемную ситуацию. Где бы они ни жили — в семье, в детдоме или на улице — у них будет гораздо более низкий уровень образования, которое является бесплатным только номинально, а следовательно — и жизни. Поэтому так называемый "социальный лифт" для них почти не работает. Они остаются замкнутыми в том же социальном статусе, что и родители. Необходимо отметить, что самих родителей не занимает вопрос того, как они обеспечат существование своих отпрысков. Недостаток не только внимания, но и элементарной заботы гонит детей и подростков на улицу, и они пополняют огромную армию безнадзорных и беспризорных.
    — Начиная с 90-х годов наблюдается колоссальный рост беспризорных, — говорит Людмила Бадмаева, — сейчас, по данным Генпрокуратуры, в России два миллиона беспризорных. Это и сироты, и те, у кого есть родители, но они живут за счет детей, пропивая детские пособия. Изначально эти дети ориентированы на девиантное поведение — нарушающее общепринятые в данном обществе нормы и правила (правонарушения, преступность, алкоголизм, наркомания и др.). — Эти родители напиваются и калечат своих детей, живут за их счет — на пособия. Дети вынуждены побираться, воровать и изначально обречены на девиантное поведение. Это будущие и алкоголики, и наркоманы, и проститутки.
    Будущий девиант получает те нормы поведения, которые считает нормальными. С другой стороны, девианты встречаются и среди детей из нормальных семей, когда социальные правила ребенок постигает самостоятельно, и его привлекают иные нормы, более интересные и манящие. Девиантная или конфликтная семья — это основной источник беспризорности, а сами беспризорники — питательная среда и естественный ресурс уголовного мира. Беспризорников в стране в целом и в нашей республике в частности огромное количество. Официальная статистика, как всегда в таких случаях, подобна айсбергу: мы можем видеть лишь его вершину.
    — Хотя специальные органы и занимаются проблемами детства, однако хронический недостаток финансирования не позволяет охватить вниманием каждого ребенка, — говорит специалист. — К тому же такие дети лишены жизненного опыта, опыта той же семейной жизни.
    После того, как они достигают совершеннолетия, вместе с дверью детдома за ними захлопывается дверь в нормальную жизнь. Минимальный социальный успех можно прогнозировать лишь для тех, кто сразу же сумел поступить в учебное заведение. У них в перспективе — профессия и небольшой кусок хлеба, не более. Выше "социальный лифт" не поднимется. Но и таких детей — только 10% от числа всех подобных. 40% вовлекаются в преступную деятельность, еще 40% становятся алкоголиками и наркоманами: по данным на 2001 год, в республике четверо из пяти наркоманов были подростками, встречались даже 10-летние дети. Оставшиеся 10% заканчивают свою жизнь самоубийством. Живущие на улице, в трущобах дети, в большинстве своем даже не владеют грамотой, так что говорить о каком-то свете в конце тоннеля для них вообще не имеет смысла — его просто нет, да и сам тоннель оканчивается тупиком либо колючей проволокой.
    — Детьми-правонарушителями по-прежнему занимается взрослая юстиция, — говорит Людмила Бадмаева, — а нужна особая юстиция, потому что нужно не только выявить проблему, наказать виновных, но предупреждать, заниматься профилактикой. Проблемами детства сейчас занимаются либо не финансируемые госорганы, либо общественные организации, и эти усилия никем не объединены.
    Таким образом, и без того уменьшившееся общество детей, рожденных в девяностые (только в 1995—99 гг. их стало меньше на 3 миллиона 625 тысяч), стало очередным потерянным поколением, породив при этом третью волну детской беспризорности, сопоставимую по размаху с послевоенным периодом".


    Материал 2005 года.
    Источник.
     
  19. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]
    Евгений Фельдман


    "С 1 марта я регулярно слушаю четыре радиостанции — «РСН», «Говорит Москва», «Вести ФМ» и «КП». Радио (даже прогосударственное, пропагандистское) в отличие от ТВ — прямой эфир. Там всегда больше пробелов, оговорок, пауз. Эти оговорки для исследователя — самое дорогое, потому что они, по Фрейду, обнажают истинные намерения говорящих. Зачем я все это слушаю? Бессознательно — я ведь должен и к себе применять фрейдистский метод: вероятно, я все время жду, «когда это кончится», надеясь, что пропаганда делается по указке и что после условного сигнала «отбой» все прекратится.
    Так я думал долгое время и жадно ловил малейшие изменения в риторике. При желании их можно заметить: да, слово «каратели» заменено на нейтральное «украинские военные» (два месяца «киевские каратели» были нормой в новостях), как и слово «хунта». Эти слова, впрочем, употребляют и сегодня в эфире представители ДНР и слушатели.
    Сегодня я констатирую: это ложные надежды, что «риторика меняется», — потому что риторика государственных СМИ меняется примерно так же, как пульс у впавшего в кому.
    Когда мимо проносится поезд, зрители цепенеют, писал Кафка. Всякий раз, когда я слушаю этот «язык зверя», «язык ада», «розжиг ненависти», меня охватывает подобное оцепенение. Я заворожен этим. У меня уже болезненная привычка слушать это и читать. Антон Долин очень верно назвал это «ядовитым удовольствием».
    <...>
    10 июля, «РСН». 15:20, очередное интервью с Пушилиным. Ведущие Даша и Никита. «Сколько у вас оружия?», «Будете ли вы отбивать захваченные города?» — интересуются ведущие. Другой стороны конфликта там просто нет — она деперсонифицирована. Боевую обстановку на радио «КП» и «РСН» обсуждают подробно: в новостях первым делом сообщают о потерях украинских войск. «Украинские военные потеряли еще один самолет», «потеряли до 30 военных». О потерях ДНР не сообщают, поскольку «о потерях ополченцев данных нет». Появилась информация о том, что в Луганск можно проникнуть под землей, и буквально сразу — комментарий военного эксперта и дальнейшее обсуждение на полчаса: «Могут ли украинские войска проникнуть в Луганск через шахтерские тоннели?» Сообщается о военных планах «Игоря Ивановича». Например, корреспондент «КП» рассказывает в эфире (и в газете), как «Игорь Иванович» по тактике «образует котел и рассечет на три части прорвавшиеся на южный фас обороны украинские войска».
    Газета и радио «КП» по жанру — развлекательные СМИ, причем именно в духе 1990-х годов. Обычное дело: гость в студии — «парапсихолог, нумеролог Мирослав», он посылает лучи энергии звонящим; днем раньше там ведет программу ясновидящая. По субботам есть регулярная программа, посвященная группе Дятлова, и там обсуждают буквально каждую косточку погибших 50 лет назад. Эта смесь парапсихологии, некрофилии и ностальгии по советскому — плюс ядреная душевность — составляет неповторимый стиль «КП», и война органично со всем этим сочетается.
    Безусловно, есть директивные новости, которые спускаются сверху. Их легко различить по интенсивности и навязчивости. Все станции один в один повторяют новости о залетевших снарядах; предыдущая директива была про беженцев, еще ранее — «гуманитарная катастрофа». Это обязаловка, это следует вбивать в голову — и каждый это делает как умеет: на «КП» и «Вестях» делают репортажи о спасшихся из Славянска (особенно потряс репортаж о собаке, вывезенной оттуда), а «Говорит Москва» позволяет себе даже поругивать беженцев за то, что они в России не хотят работать.
    Случаются и какие-то совсем неожиданные вещи: 8 июля на «Говорит Москва» политолог Дмитрий Орлов сообщает, что Россия «не несет ответственности» за «воинствующие группировки» (!) на Украине и что ДНР неспособна контролировать территории — даже так, как в Приднестровье. Орлов объясняет, что Владимир Путин ничего никому не обещал. В общем, «сдает Донбасс» по полной. Ведущая в шоке. Слушатель звонит в эфир и буквально говорит: «Вы же два месяца подначивали». Или вот другая программа, звонит слушатель — из тех, кого за два месяца это радио воспитало: «Надо вводить... надо вводить... почему молчит государство... оружие надо...» И тут ведущий отвечает: «А кто говорил, что мы должны помогать оружием?..» Слушатель в полной растерянности: «Как?.. Вы же сами... говорили». Ведущий: «Не-е-ет, а кто говорил? Кто призывал?»
    То есть может показаться, что накал спадает и официальные спикеры уже повторяют формулу «нас провоцируют на войну, нельзя поддаваться на провокации», — но вот какая вещь: сами ведущие уже не хотят снижать и гасить. Эти люди, повинуясь именно каким-то внутренним убеждениям, не дают этому напору ослабнуть — на радио, по крайней мере, и они видят в этом свою сверхзадачу. Там, внутри редакций, уже сложились за эти годы свои идеалы, их можно назвать реваншистскими. Ненависть к Америке и взбунтовавшемуся «младшему брату», глобальная мечта о «компенсации травмы». Все то, что они лет пять назад обсуждали в курилках, теперь можно говорить в эфире. Это выросло путинское поколение, неосоветское.


    [​IMG]
    Александр Петросян


    Большинство из тех, кто все это говорит в эфире, — люди молодые, от 20 до 30 лет.
    Тут нет, в общем, ничего удивительного. Они с детства видели фильмы, прославляющие СССР: ведь у нас так получается, что любой сериал, даже про ГУЛАГ, даже по Солженицыну, являлся скрытой ностальгией по советскому времени. Все это казалось безобидным — но на самом деле имело огромное воздействие на поколение, выросшее при Путине, которое, оказывается, поняло это так, что СССР был лучшей страной и его надо вернуть. Недаром в рекламе «Сникерса» (футбольной) двое из массовки стоят в майках с надписью «СССР»: компания знает, что это реальный массовый потребитель 20—30 лет. Работники радиостанций являются такими вот молодыми людьми в майках «СССР». И как было не появиться этому поколению, если «РСН» 10 лет назад назвалась «Русское радио — 2» и крутила советские песни 24 часа в сутки; и слоган там был «Наша родина — СССР». Собственно, это результат путинской пропаганды, но она породила вовсе не путинистов, а реваншистов гораздо более радикальных, чем Путин. Путин для них является не богом, а компромиссом; богом является Стрелков. И когда они по сути ругают Путина «за нерешительность», они служат высшей идее, являющейся логичным продолжением того, чему их учили в детстве. Это неудивительно опять же — потому что их единственной настоящей религией была война. И эти постоянные сравнения с Великой Отечественной — «котел как сталинградский» — это все тоже странный, непредсказуемый результат пропаганды, которая вроде бы славила подвиг народа, а фактически породила милитаризм. По сути эти дети не знают мирной этики, никто и никогда не говорил им, что в современной жизни может быть что-то, чему можно служить и верить. И вывод тут такой: даже если какие-то команды «притушить градус» сверху спускаются, они попросту игнорируются на местах, на низовом уровне — власть в идеологическом и, я бы даже сказал, духовном смысле уже не контролирует СМИ. Она сталкивается с тихим массовым сопротивлением этих людей.
    <...>
    Суббота, 12 июля. «Говорит Москва». Программа «Русский дух». Ведущая Евгения Волгина беседует с президентом Российского еврейского конгресса Юрием Каннером. Ведущая: «Киевские власти называют нацистами. Почему Европа не реагирует на это?»
    Каннер уклончиво отвечает что-то. Ведущую это не устраивает: «То, как себя ведет Киев, — это проявления нацизма и фашизма?»
    — Нет, — отвечает наконец собеседник. — Это не отличается от того, что было в Чечне и Дагестане. Это обеспечение безопасности границ.
    — Коломойского называют лидером нацистского движения...
    — У Коломойского можно больше найти хорошего, чем у Геббельса, — иронизирует Каннер.
    — То есть Еврейский конгресс России не осуждает действий Киева?
    — Еврейский конгресс России не имеет к этому отношения. То, что происходит в Украине, не касается нас.
    — Как это не касается? Но отношение, позиция у вас есть?
    — Мы не оцениваем действия чужого государства.
    Этот ответ ей действительно непонятен. Она не понимает, что значит «дела соседней страны». Она выросла с представлением о том, что все эти «соседние страны» есть вещь довольно условная.
    <...>
    Она же в воскресенье, 13 июля, разговаривает с Францем Клинцевичем: «Ну вот, уже убило человека на нашей территории. Что мы будем делать? Как отвечать?» Клинцевич, зампред комитета Госдумы по обороне, сам в замешательстве, хотя ведущая «Женя» (он так ее называет) его, конечно, в хорошем смысле завораживает. Он действительно втайне восхищен, я думаю, этим неосоветским радикализмом — комсомольцы во времена юности Клинцевича, в 70-е, не были так пламенны (Сергей Миронов в эфире в прошлую пятницу точно так же был заворожен этим напором и тоже вынужден оправдываться перед поколением «бури и натиска»). 40 минут Волгина буквально атакует Клинцевича — главная и единственная ее мысль: «Давайте введем войска».
    <...>
    Это не работа. Не установка начальства. Начальство не могло бы заставить так себя вести. Собственно, эти люди — они радикальнее того, что им спускают сверху. И между ними тоже солидарность — как, допустим, солидарность между либеральными журналистами. И у них тоже — идея. Трудно сказать, что контролирует на сегодняшний день Стрелков в Донбассе, но государственные СМИ сегодня точно контролирует он. И правильнее было бы называть этих людей уже не поколением Путина, а поколением Стрелкова".

    Андрей Архангельский, "День стрелка"

    Источник.


    [​IMG]
    Евгений Фельдман
     
    Последнее редактирование: 2 авг 2014
  20. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Николай Копосов: ...сравнивать российскую или постсоветскую ситуацию и ситуацию в Германии после Второй мировой войны вообще очень сложно. Советский режим существовал более семидесяти лет. Фашистский режим просуществовал двенадцать лет. В рамках фашистского режима не успело сформироваться несколько поколений немецких граждан. Фашистский режим совершил, разумеется, чудовищные преступления, и сталинский режим тоже совершил чудовищные преступления. Но после того как сталинский режим совершил свои преступления, еще тридцать или даже более лет существовала куда как менее преступная система. То есть она все равно была системой на любителя, но, тем не менее, массовых репрессий такого масштаба, которые были при Сталине или при Гитлере, в 70–80-е годы в СССР не было.
    <...>
    ...только в том мире, в котором восторжествовала идеология прав человека, гуманистическая идеология, — а случилось это к 70-м годам, — и могло возникнуть чувство коллективной ответственности за прошлое. На самом деле, это драгоценнейшее чувство. Это одно из высших достижений человеческого духа, которые мы можем вообще наблюдать в истории. Почему в России этого отношения не сложилось? Или, точнее, почему оно только отчасти сложилось? В России тоже раздавались голоса, призывающие к покаянию, к осознанию своей ответственности, того, что мы все вышли из Советского Союза и должны задуматься над тем, что в нас хорошего от нашего прошлого, а что в нас неправильного, в чем мы виноваты перед самими собой, перед своими детьми, перед другими странами. Почему такого рода отношение не восторжествовало? Я думаю, что Кирилл [Кобрин] здесь совершенно прав: дело в характере формирования постсоветских элит и вырастании их из элит советских. Ну, а в 2000-е годы был выбран такой путь развития исторической политики, при котором такого рода размышления просто изгонялись, причем целенаправленно, и при котором восстанавливалась идея величия государства.
    <...>

    Кирилл Кобрин: Здесь две стороны. Первая — это то, что и общество, и власть, как казалось на первый взгляд, странным образом стали жертвами того естественного мифологического представления уже о советской истории, которое сложилось, в основном, благодаря советской поп-культуре: кинематографу, телевизору и так далее. Гражданская война и так-то, естественно, была героизирована, но в 60-е годы, особенно когда была «оттепель» и сразу после «оттепели», она стала отдушиной для проявления свободомыслия. Я прекрасно знаю, помню, что очень многие молодые люди в 1970–80-е годы себя ассоциировали то с героями фильма про неуловимых мстителей, потом еще был фильм «Свой среди чужих, чужой среди своих» и так далее. Можно вспомнить и художественную литературу, и прочее, прочее, прочее. Образ сокрушительной — героической, с одной стороны, но деструктивной — с другой, — огромной гражданской войны, в которой брат шел на брата, доминировал одновременно с окончательно сложившимся к середине 1980-х советским мифом о Великой Отечественной войне.
    Потом, не забывайте второе обстоятельство. Помните лозунг, появившийся, если я не ошибаюсь, при раннем Горбачеве еще в 1987 году: «Есть у революции начало, нет у революции конца». Этот лозунг тоже, на самом деле, исходил из того же поп-культурного позднесоветского представления, которое героизировало революцию и Гражданскую войну. Потом перестройка стала всех разочаровывать, или большинство, особенно так называемых «простых людей». Когда исчезли продукты, стало все очень тревожно, непонятно. И вот это все вместе сыграло очень дурную шутку с теми, кто действительно настаивал на революционных переменах. То есть, иными словами, нынешнее охранительство (предполагающее следующую позицию: давайте сохраним хотя бы то, что есть, потому что потрясения — это еще хуже) и психологически, и исторически, как мне кажется, коренится в этом.
    Второе — давайте попробуем проанализировать идеологические процессы в связи с социопсихологическими процессами. Когда рухнул Советский Союз, вместе с ним — или даже еще до него — рухнул и извод марксизма-ленинизма и коммунистической идеологии. И, несмотря на все потуги коммунистов и людей, которые им симпатизировали, эта идеология исчезла. Даже если мы возьмем КПРФ и ее сторонников — это же не настоящие коммунисты. Перед нами смесь заскорузлого национализма с туманными идеями социальной справедливости, которые они даже проговорить толком не могут, потому что не знают, на самом деле, что это такое. Произошло исчезновение идеологии, оставившее огромную дырку, вакуум в общественном сознании — и его сразу начали пытаться заполнить разными вещами. Помните заказ Ельцина году в 96-м, что ли, на изготовление новой национальной идеологии? Так вот, тут же стали возникать идеи, попытки сконструировать некую новую идеологию. Они провалились, и, я утверждаю, они проваливаются до сегодняшнего дня. И та идеология, которую сейчас называют «идеология путинского режима», не является идеологией, потому что у нее нет основания. За этой идеологией нет теории. Это идеология происходит из простейшей вещи, что существует некое вечное русское государство, которое всегда оборонялось от врагов, которое всегда было великим и так далее. И вот как раз на такой основе пригодилась эта психологическая, или социопсихологическая, или, если угодно, историческая травма — во многом вымышленная боязнь гражданской войны.
    <...>
    ...то, что мы сейчас наблюдаем, безусловно, это прорыв архаики, архаики модерного мира, который во многом был националистическим в своем начале, в мир уже совершенно другой. И поэтому сегодняшний российский национализм такой примитивный. Он архаичен не в смысле каменных топоров и человеческих жертвоприношений, он архаичен как исторически завершенная, закончившаяся вещь, которую вдруг оживили и заставили действовать в абсолютно ином мире. Это архаика паровых машин в эпоху компьютеров. <...>
    Империя — все-таки торжество универсализма над партикуляризмом, и в том числе над национализмом. Национализм уничтожает, подрывает империю. Это мы видели в русской истории, как Александр III, начав вводить русский национализм, практически подорвал основу существования собственной империи. И здесь до какого-то времени Путин и его окружение были довольно осторожны. Они никогда не говорили о «русских». Они говорили о Российской Федерации, об истории России и так далее. Но если вы обратите внимание на риторику последнего времени, то довольно часто начинает использоваться слово «русский» в значении «российский». И это, конечно, очень серьезная, прежде всего политическая, ошибка, не говоря уже о другом. Тем не менее, на самом деле, точка сборки для этого нового русского или российского национализма — это можно обсуждать, это очень интересная тема, мне кажется, — не «русская», не «российская», а «позднесоветская». Причем на бытовом, на культурном уровне...
    <...>

    Николай Копосов: ...центральным фактором для обоснования этой самой идентичности с самого момента появления Путина у власти стал миф о Второй мировой войне, так называемой Великой Отечественной войне. Этот миф, глубоко сталинский, является одновременно проявлением и русского национализма, и попыток создания советского патриотизма, и имперскости, потому что миф о войне — это, разумеется, миф, который требует признания за Россией ее доли в разделе Европы после падения Третьего рейха...
    <...>

    Кирилл Кобрин: ...позднесоветский проект, а я бы стал его рассматривать отдельно от всего советского проекта, оказался невероятно убедительным. Когда ругательно используют слово «совок», ведь имеют в виду типаж человека позднесоветского. Более того, этот типаж зафиксирован в художественной литературе, в кино того времени. Вот уж где там лошадь, где повозка, сказать сложно. Кто там кого формировал? Этим хорошо бы заняться. Но то, что странным образом сознание значительного количества людей разных поколений скроено по одним и тем же лекалам… Ну, не идеология же это сделала марксистско-ленинская, не выступление Брежнева на XXIV съезде партии сформировало всех этих людей. И настолько эта штука оказалась убедительной, что она абсолютно все переиграла — все, что создавалось в постсоветской России.
    <...>

    Николай Копосов: ...в той же Германии в 70-е годы для того, чтобы показать, что ничего особенно страшного в фашизме не было, что большинство немцев не совершали преступлений, а просто радовались тому, что они молодые, строили дома, рожали детей. В общем, люди были как люди, ну а то, что там был холокост, — это прискорбное обстоятельство. Такое же восприятие у нас достаточно часто встречается по отношению к советскому периоду. Действительно, люди имели какие-то хорошие моменты в своей жизни того времени, и не все в Советском Союзе было плохо. Но, тем не менее, не видеть, что в этом советском прошлом, даже в поздний советский период, было много и ужасного, и страшного, и темного, не совсем правильно. И нельзя говорить о том, что люди, вспоминая себя такими, просто ностальгируют. Они не просто ностальгируют. Они, ностальгируя, извиняют в себе зверскую составляющую, которая имелась и в поздней советской культуре, и до сегодняшнего дня вполне дожила. <...>
    Они оправдывают тем самым свои антигуманные, античеловеческие инстинкты, которые, конечно, в большей степени проявлялись во времена сталинские, конечно, смягчились во времена брежневские, но, тем не менее, тоже пережили советскую власть. И что это? Откуда происходят эти инстинкты? Я бы не стал относиться к этому так примиренчески и спокойно. Я старался бы наоборот показывать, до какой степени это опасная позиция.


    Кирилл Кобрин: ...предлагают такую картину: вечная Россия, в которой все вполне мирно и благолепно, причем всегда. Ну, когда-то по недоразумению хорошие русские люди резали друг другу глотки, и то явно не по своей воле; но даже после неприятного кровопролития, тем не менее, все они мирно в этой мифологической концепции соседствуют. Да, она, на самом деле, внеисторическая. И Петр I, и старообрядцы, и большевики, и Николай II, убитый большевиками, и так далее. Потому что они все, на самом деле, лишь некие феномены абсолютной, вечно онтологически существующей русской государственности. И кто, кроме как не интеллигенция — как с одной стороны политической баррикады, так и с другой — на самом деле, не способствовала созданию этого образа и провалу постсоветского проекта? Я не говорю о каких-то «других людях», я и о себе говорю. Я понимаю, что это и моя вина тоже, потому что отсутствие рефлексии по поводу того момента, где мы находимся, и ответственности по поводу того, что мы творим, я думаю, сыграло огромную роль. Другое дело, что одни это делали — и делают — сознательно, а другие — абсолютно бессознательно. Мне кажется, что вот здесь настоящая катастрофа. Не крах никчемного Советского Союза, настоящая катастрофа — это исчезновение вообще каких бы то ни было перспектив развития российского общества.
    <...>

    Николай Копосов: ...мы приходим к принципиально важному моменту: конец будущего, исчезновение истории, мир механических экономических законов, мир надличностных сущностей — это глубоко антигуманный мир. И здесь встает вопрос о роли интеллигенции. Ведь вне этого поля человеческой субъективности интеллигенция тоже невозможна. Для интеллигенции борьба за гуманистическое понимание истории как поле приложения человеческой субъективности является борьбой за свое собственное существование".


    14 мая 2014г.


    [​IMG]


    "Николай Копосов: В России понятие «интеллигенция» само в значительной степени было определено ее специфическими отношениями с властью, которые никогда не были очень уж дружественными, очень близкими. Интеллигенция, скорее, воспринималась всегда как нечто маргинальное, противоположное власти, многие бы сказали, что именно интеллигенцию власть, прежде всего, и подавляла. Поэтому не было бы уж слишком значительным преувеличением сказать, что именно интеллигенция эту власть периодически и подрывала. Понятно, что падение Советского Союза, распад всего этого кошмара были связаны в значительной степени с тем, что западническая — более либеральная, демократическая — идеология сравнительно небольшой части интеллигенции постепенно завладевала все большей частью интеллигенции, а потом завладела и группами вне пределов интеллигенции, в частности даже и в самой бюрократии. И это было тоже очень важным — не единственным, конечно, но достаточно важным — фактором падения коммунизма. Понятно, что эта западническая интеллигенция в конце 80-х — начале 90-х годов пережила момент своего наивысшего влияния на общество. Понятно, что потом, с не очень большим успехом рыночных и особенно демократических реформ, это влияние стало сокращаться. И сегодня мы, конечно, находимся в ситуации, когда настоящая интеллигенция — западническая, демократическая (потому что мне кажется, что «националистическая интеллигенция» — это некоторое противоречие в терминах) — не пользуется большим влиянием.
    И больше того, поскольку вот эта западническая интеллигенция уже один раз подорвала тоталитарный колосс, на нее сейчас спецслужбы, находящиеся при власти, натравливают общественное мнение, обвиняют ее во всех национальных бедах. Сейчас ей присвоено имя пятой колонны. Тем не менее, некоторые представители этой интеллигенции занимают проправительственную позицию. Не хочу, что называется, указывать на них пальцем, но мы все их знаем, они влияют, в том числе, и на политику памяти государства.
    <...>

    Кирилл Кобрин: ...есть некоторое заблуждение, когда мы рассуждаем о роли интеллигенции в становлении Российского государства, в его истории, в социальной жизни. Мы воспринимаем русскую интеллигенцию как некую, если угодно, вещь в себе, которая, не меняясь, проходит через века русской истории. И это довольно опасное заблуждение, потому что русская интеллигенция появилась в результате модернизации русской жизни в XIX веке, когда фактически распалась социальная система, оттиснутая в «Табели о рангах», которая не предполагала людей свободных профессий вообще. И вот эта интеллигенция оказалась где-то между существующими или развивающимися социальными группами (классами) и государством, которое абсолютно не было заинтересовано в этой самой интеллигенции. Нет большей пропасти, чем пропасть между двором — и вообще высшим эшелоном государственной системы Российской империи — и интеллигенцией во второй половине XIX века. <...>
    Ленин, Троцкий и некоторые другие были блестящими полемистами и публицистами. И в смысле текстового и идейного обеспечения им услуги интеллигенции не особенно были нужны, да, известно, в Гражданскую войну интеллигенты что-то там делали во «Всемирной литературе» и вообще на ниве просветительского большевистского проекта, но, в сущности, большевики не очень-то сильно в интеллигентах нуждались, потому что они сами были интеллигентами и сами знали слова, которые надо произносить. И так было до конца 20-х годов. В 20-е годы советская уже интеллигенция, которая отчасти состояла из людей, уцелевших в Гражданской войне (и после) и не уехавших, оказалась в ситуации, отчасти напоминающей ту, в которой она была в XIX веке и в начале ХХ века. То есть, с одной стороны, часть этой интеллигенции была враждебна к властям; однако была уже и другая часть, набирающая силу и мощь советская интеллигенция, которая хотела работать, быть частью власти и определять ее язык. Ситуация, как мне представляется, сильно поменялась в начале 30-х годов, с началом вытеснения, потом уничтожения большевиков и с приходом к власти совершенно других людей, становлением другого режима. И вот здесь как раз интеллигенция понадобилась. История советской интеллигенции на службе у власти в чистом виде — это, конечно, 30-е годы.
    <...> ...то, что происходит с советской интеллигенцией уже в 30-е годы, и особенно в 40-е и начале 50-х годов, — это формирование нового типа «специалистов по словам» (говорю только о гуманитариях, не о технарях). В 30-е годы кого-то уничтожили, кто-то сам умер, кто-то погиб в войну, но все равно советская интеллигенция, сформировавшаяся в 20-е годы, не говоря уже об остатках дореволюционной, сразу после войны отчасти еще была. Суть известной идеологической кампании конца 40-х—начала 50-х годов связана прежде всего с творческой, с академической интеллигенцией. Смысл был в том, чтобы избавиться от остатков наследия двух периодов русской интеллигенции — дореволюционной в меньшей степени и, в большей, советской интеллигенции 20-х годов, которая своими «словами» конкурировала с властью. Теперь конкуренция была не нужна: власть заказывала — интеллигенция выполняла. Это другой тип, который существовал и все последующие периоды советской истории, и сейчас он во многом возрождается, как говорил Николай Евгеньевич. Но «оттепель» сформировала еще один тип интеллигента — интеллигента, который чувствовал — или хотел чувствовать себя — отчасти независимым от власти. И это возвращение как раз к паттерну второй половины XIX века, но при новых обстоятельствах. И я осмелюсь предположить, что нет никакой русской или советской интеллигенции, есть совершенно разнообразные русские и советские интеллигенции, которые почему-то довольно часто принимают одну за другую, одну начинают судить, исходя из особенностей и правил существования другой, и от этого происходит невероятная путаница. Предъявлять довольно высокие требования классической русской интеллигенции второй половины XIX века к сотрудникам какой-нибудь, условно говоря, Академии государственной службы в русском провинциальном городе бессмысленно, потому что эти люди выполняют разные функции, и, по сути, они принадлежат к абсолютно разным слоям населения — с разной историей и с разной психологией. Есть огромная разница между, например, учителями, библиотекарями и журналистами. Поэтому мне кажется, что само понятие русской, или советской, или постсоветской интеллигенции невероятно размыто...
    <...>

    Николай Копосов: ...большая часть людей, на которых опирался Горбачев, и которые, развивая свои собственные идеи, создавали тот климат, в котором политика Горбачева казалась естественной и нормальной, были в том или ином смысле западниками. Они хотели, чтобы все было в России как везде, как во всех демократических странах.

    — В том-то и дело, что они были и западниками, и государственниками одновременно — вот в чем проблема.

    Николай Копосов: Это да, но это вообще свойственно для российского западничества в какой-то степени. Так что мне не кажется, что в данном случае надо резко противопоставлять маленькую кучку людей, которая с самого начала была против политики социалистического выбора Горбачева, всем остальным. Началось с социализма с человеческим лицом, и постепенно стали понимать, что можно сказать больше, еще больше, потом еще больше, и, наконец, практически отказались от этого языка социализма с человеческим лицом и просто перешли к системе демократических, западнических либеральных взглядов. На самом деле, я думаю, что многие из них эту систему взглядов носили в себе, просто нужны были тектонические сдвиги в стране в целом, в общественном сознании...
    <...>

    Кирилл Кобрин: В каком-то смысле это были люди действительно незаурядных способностей. И в условиях советского истеблишмента они мыслили довольно либерально. Но здесь надо точно определить, что либерально — имеется в виду не в западном смысле. А в том смысле, что они, попросту говоря, не были держимордами: они довольно много читали, они довольно много понимали и они довольно много хотели применить того, что было в другом спектре, а именно в спектре диссидентства. Потому что многие идеи перестройки взяты у Сахарова. Не называя его, хоть и выписав его из ссылки, хоть и дав ему возможность стать народным депутатом, они фактически как официальный язык использовали очень многие вещи, которые были им проговорены в конце 60-х — начале 70-х годов, но при этом не ссылаясь на автора, что вполне естественно: это происходит сплошь и рядом.
    <...>

    Николай Копосов: Общественное мнение — это, прежде всего, те люди, которые пишут и говорят. Верно?

    — Ну, не совсем.

    Николай Копосов: Те люди, которые пишут и говорят, отчасти выражают мнение тех людей, которые читают и слушают. И здесь существует масса организационных механизмов, которые приводят к тому, что слово дают в основном тем, кого будут слушать, будут читать их дальше. Ну, а с другой стороны, и сам процесс говорения вовлекает в свою орбиту все более и более широкие группы людей. И социологические опросы, например, совершенно четко показывают, что доминирование демократического дискурса в средствах массовой информации на протяжении конца 80-х и начала 90-х годов просто заставило замолчать довольно высокий процент, я бы сказал, порядка трети наших соотечественников, которые в социологических опросах стали отвечать: «Я не знаю, трудно сказать» и так дальше. Хотя они, очевидно, не соглашались по сути с доминирующим демократическим дискурсом, но просто не знали, что можно сказать, какие слова доступны, как говорить, стоит ли говорить. Словом, общественное мнение — вещь довольно сложная, предполагающая механизмы влияния в обе стороны, но все-таки в центре этого механизма — люди, которые говорят и которые пишут. Поэтому когда мы говорим об интеллигенции и общественном мнении, общественное мнение существенно шире, чем интеллигенция, но позиция говорящих и пишущих людей, то, что им при этом позволяют говорить и писать, — это центральные элементы общественного мнения. И сегодня мы видим, с учетом того, что у нас пишется и говорится, особенно по телевизору, что та истерия, которая фиксируется социологическими опросами и которую мы все сами чувствуем, — это тоже результат формирования общественного мнения говорящими, скорее, допущенными к говорению, людьми.
    <...> ...недавно перечел «Архипелаг ГУЛАГ» и проникся в особенности теми главам, на которые как-то раньше, когда я его читал, особого внимания не обращал, — а именно до какой степени внутри лагерей люди обращали внимание на то, у кого какая идейность, кто за что сидит. И там были коммунисты-идеалисты, были националисты или просто религиозно настроенные люди и те, кого мы сейчас называем западнической интеллигенцией. И все эти категории людей друг с другом в лагерях чаще всего не ладили. Во всяком случае, такое ощущение у меня сложилось в этот раз при перечитывании «Архипелага».

    Кирилл Кобрин: Но в той иной степени, я думаю, симпатий друг к другу они испытывали больше, чем к тем, кто их там, как сейчас бы сказали, закрыл.

    Николай Копосов: Ну, например, коммунисты-идеалисты считали, что им ВОХРа ближе, чем репрессированные священники. У Солженицына это тоже есть. У него об этом огромное количество вещей написано.
    <...>
    ...сегодня очень мало известно о том, как в реальности функционируют правящие круги: они все функционируют под знаком глубокой тайны. И никакой достоверной информации на эту тему нам не предлагается. Поэтому здесь очень трудно гадать. Да и, по большому счету, это не очень важно, от кого и кто конкретно услышал ту или иную идею. Важно то, что власть сегодня эту идею взяла на вооружение и ею пользуется. И дальше мы можем размышлять, какие отдельные лица в результате восторжествовали, в рамках функционального анализа того, на что ныне правящие группы идут и как это объясняется. Мне кажется, что курс, который у этой правящей группы есть, во многом прагматичен, и Кирилл прав в том, что внешние обстоятельства здесь очень важны. Но любопытно, что реакция на эти обстоятельства идет все время в одном и том же направлении. За всем этим просматривается некая ментальность, и она, разумеется, имеет отношение к традициям того богоспасаемого учреждения, к которому принадлежат очень многие нынешние наши правители. Смешно, порой, бывает сравнивать, до какой степени политические схемы, стереотипы 30-х годов живы в нашем современном политическом дискурсе, как будто, знаете, стены Лубянки продолжают нашептывать нашим правителям те же самые речи, которые нашептывались в 30-е годы".


    16 июля 2014г.

    Из бесед историка, доктора философских наук, преподавателя Технологического института Джорджии Николая Копосова и историка, эссеиста, редактора журнала «Неприкосновенный запас» Кирилла Кобрина.

    Источники
    "По праву памяти"
    "Интеллигенция и история: клинч"


    [​IMG]

    Фотографии с I съезда Союза писателей СССР, 1934 год.
     
  21. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Помните финал феллиниевского «Восемь с половиной»? Уже не живые — мертвые, тени, призраки, а посреди — мальчик, играющий на флейте!
    А вот вы замените мальчиком, играющим на пионерском горне, который просит у своей мудрой бабушки (поскольку в отряде решили сделать костер из разных молитвенных книг) — он просит отдать ему эту еврейскую молитвенную книгу… И бабушка, любящая внука, отдает, она только снимает старинный переплет, оставляя себе на память! Так вот, где-то вот мы пришли к тому… вот к этому мальчику… с пионерским горном — ужаснуться, пожалеть его; сказать следующим: помните, что они были и что их, к счастью, уже нет и, может быть, не будет?!
    И тут всплывает такое расхожее слово — поколение. Поколение. Тоже вроде ясная вещь: вы из такого-то поколения? я из такого-то поколения; давайте познакомимся, поймем друг друга или разойдемся. А что ж такое поколение? Что это — какой-то биологически отмеренный отрезок времени? Ну, скажем там, имея время привычного рождения детей — значит, какая-нибудь разница в 25 лет… И тут сразу две трудности. Понимаете, одна трудность такая: а всегда они есть — поколения? То есть, если по биологическим часам, — вроде бы… А почему-то мы не замечаем, что они есть всегда. А потом еще оказывается, когда мы начинаем всматриваться: одно поколение как-то дольше задержалось, а другому как-то времени было отпущено меньше — откуда эта такая пульсация? — краткость одних, долгота других… И потом что? — поколение? — это все на одно лицо? Тоже неясность.
    Значит, чем-то определяется поколение. Кем? Вероятно, детьми. <...> И тут еще всплывает такая тема для отсчета поколений — это конфликт детей и отцов; он что — в каждом поколении? Да нет. Вот, скажем, в XIX веке, да? Тургенев — это 50–60-е годы, Базаров: конфликт, вызов, схватка! А вот в 80-е годы эти яростные, непререкаемые и идущие к своей цели народовольцы — это дети благополучных родителей — там конфликта детей и отцов нет. Нет! Произошел и ушел. И тогда вот смотришь: где ж были, вообще говоря, эти конфликты? Вот был в 50–60-х [годах] XIX века. Был после Октября, правда? В 20-е, скажем, годы — уходили; состоятельные дети шли в революцию; разрывы, переворачивания… А потом, пожалуй, в 50–60-е годы, правда? нашего века; в послесталинское время снова вспыхнул конфликт между детьми и отцами. А сейчас? Он есть? Его нет. Или он… или он несколько в прошлом, или он неявленный…


    [​IMG]


    …Может быть, подспудный, а может быть, его нет?! Так что — и поколения нет? И вот, когда начинаешь обо всем этом думать, то приходит в голову такая мысль. Что, понимаете, есть точки! Скажем, XIX век — сейчас мы упомянули его, поклонились ему и оставим на время в покое. Вот есть точки. Скажем, 20-е, к началу 30-х идущие, — вот конфликт, да? детей и отцов; и 50–60-е — конфликт детей и отцов. Вот как бы поставили ножку циркуля в одно место, другое — и очертили. А что между? Ну, сказать: одно поколение — это вроде бы как-то странно, да? учитывая течение времени и быстроту этого течения… А что-то, знаете, вроде метапоколения! Вот берешь оттуда, берешь отсюда и вот это все вместе — не на одно лицо, не на одну судьбу, но с множеством могил, роднящих людей; с переизбытком смертей, сближающих людей. Какое-то метапоколение! Так как мы его назовем, это метапоколение?! Постоктябрьским? по хронологии? Постреволюционным? по образу действия? Социалистическим? по той цели, надежде, иллюзии, которая многими двигала — особенно активным меньшинством (которое, кстати, всегда образует лицо поколения — не все подряд, а именно оно: активное меньшинство образует).
    Трудно дается определение, правда? Трудно дается определение этому метапоколению! А ведь оно в чем-то было — вот между этими двумя конфликтами детей и отцов — оно в чем-то было. И вот… хочется посмотреть: что ж там такое, понимаете? Что ж там такое? Беспокоит вот что… Как бы, разговаривая с вами об этом, я бы не стал себя и своих ближних друзей (уже мертвых) выставлять всем поколением, а с другой стороны, я как бы ощущаю (или считаю себя вправе) говорить, что: а поколение все-таки это (вот что я избрал такое словечко — метапоколение) — оно все же было.
    Знаете, был такой замечательный человек — Михаил Михайлович Герасимов. Если вы знаете, кто такой неандерталец, или кроманьонец, или питекантроп, — это вы знаете благодаря Михаилу Михайловичу Герасимову; вам-то может казаться, что вы с ними виделись, а это он — такой замечательный антрополог и одновременно скульптор. И вот у меня с ним был как-то разговор… Я говорю: ну вот, Михаил Михайлович, вот говорят — неуловимое сходство. Ну, сын, да? отец, внук, дед… (ну, можно в женском роде) — а оно — что? Кажущееся? Действительное? Почему кажущееся? Это, — говорит, — все человеческие лица асимметричны (ну, посмотрите в трельяж, и вы это увидите). Вот, — говорит, — есть гамма асимметрии. Вот это вот и есть неуловимое сходство.
    Вот давайте посвятим наш разговор той гамме асимметрии, которая позволяет нам каким-то образом соединять судьбы, биографии, смерти и жизни людей вот этого метапоколения. По поводу которого сейчас такая фундаментальная неясность — отпихнуть его, навсегда забывши о нем, или все-таки, пожалевши, сказать: да, конечно, много дурного делали, но все же — как Воланд говорил — люди!


    [​IMG]


    Так вот, значит, гамма асимметрии… Что же она? Что за общую скобку? Я, конечно, не буду оригинален, скажу вам: это прежде всего отношение к истории. Вот понимаете, такое странное, теперь даже трудно передаваемое… Я даже сам вот рассказываю как будто бы о себе, о своих сверстниках, а как будто бы говорю о каких-то людях, о которых я просто больше знаю, чем о других. И вот это вот ощущение того, что вы… не просто там соучаствуете в истории… знаете, это вот — творите историю… Вы в ней присутствуете. Понимаете? Утром встаете — и вы в истории; спать ложитесь — и вы в истории. Все, что вас окружает, этот эфир, так сказать, жизни — это все история. Вы — в ней, она — в вас. Это сильное чувство? Да. Страшное? Должен вам сказать — да. Ведь это растворение в истории, когда все то — вне истории… вот это вот обычное человеческое существование — оно не исключается, но оно как бы не замечается. Оно как бы не в цене, а в цене только то, что в истории; только то, что называется историей… И уже гримасой этого отношения (вы можете его назвать романтизмом, фанатизмом — как угодно!), уже гримасой, так сказать, этого ощущения постоянного являются вот эти вот наши словесные штампы-идиотизмы. Каждый пленум — наперед — исторический; каждый съезд уже заведомо исторический: каждая речь, конечно, историческая… А уж каждое слово ОДНОГО — это уж… не подлежит сомнению, что оно будет историческим! И он произносил эти слова так, чтобы мы их действительно ощущали как исторические.
    Так вот эта вот штука — когда все измеряется историей — это двигатель очень сильный и яма провальная, капкан. Знаете, было такое довольно пошлое выражение: война все спишет, да? Но ведь такое вот ощущение, что история все списывает. Списывает — жертвы ей по праву. Она и жертвы — едина суть. Жаловаться? Или быть готовым стать жертвами? раз ты присутствуешь в ней и раз она зиждется на избирательности жертв!? Раз она утверждает этим свою непрерывность! свою вездесущность! свою всегдашнюю правильность! то вы ж привыкаете к тому, что вы можете быть жертвой, но вы привыкаете и к тому, что объявляют другого, превращают другого в жертву…
    И к этому прибавляется еще плотность времени; история — она ведь очень плотная. Это, конечно, довольно такое иллюзорное ощущение — вы же… если у вас есть часы… У нашего поколения часов не было, это появились сначала трофейные вот, потом уж стали… Да, но вы понимаете, что плотность времени исторического — это не 24 часа там… там не 60 минут и так далее — это что-то совсем другое… Это из той самой области, где гамма асимметрии, правда? И вот эта плотность времени, совмещенная вот с этим вот растворением в истории, которое в свою очередь немыслимо без жертв, которое зовет и осуждает, — вот это вот все где-то формулируется, где-то… сводится вот к этому понятию, идущему еще со времен раннего катакомбного христианства, с этих заповедей: новая тварь… говорили: Судный День, а тут — революция… значит, не новая тварь — новый человек… А если старый? — то как с ним быть? А если устаревающий из новых? — то как с ними быть? Вычерк?! Нужно согласиться с этим?! Если есть в основе… новые люди, где все, сказанное мною (не стану повторять), как-то совмещается, да? как в фокусе, то есть и новые старые, устаревающие, подлежащие вычерку, — они-то и есть кандидаты в жертвы, и чему удивляться?


    [​IMG]


    Вот в 37-м году… Тут вот недавно… в третьем номере журнала «Источник» (есть такой) за этот год напечатана речь Сталина (я сейчас не буду о ней говорить, это довольно страшная штука, но очень важная) после уничтожения Тухачевского и других полководцев… Сталин говорит — вот речь там на военном совете, и он говорит — такая примечательнейшая по откровенности и точности его фраза: «Вот где наша сила, — он сказал, — люди без имени!» Понимаете? Вот где наша сила. Значит, вот эти вот — новые, которые были сразу после Октября… как-то с именем, а вот теперь пришла пора других новых людей, которые без имени, их множество; вот где наша сила — люди без имени. Это тоже поколение.
    И знаете вот — Иван Денисович в лагере, да? А представьте себе: вот он у себя в деревне и соседский мальчишка в деревне, а этот мальчишка — уже начальник лагеря, где Иван Денисович сидит. Что, это невозможно? Вполне! Лотерея! Сталинская рулетка, постоктябрьская рулетка! Или своего рода селекция, проистекающая из того, о чем мы говорили, и происходящая по убывающей человечности. Вот эта вот селекция — по убывающей человечности (которая не очень замечалась нашим поколением, которому мы исподволь сопротивлялись, но по отношению к которому мы были беззащитны) — это тоже черта поколения, подводящая нас к очень важному пункту, который я не счел бы себя вправе обойти.
    Это поколение (вот это — как мы сказали — мета-, да? вот эта гамма асимметрии и все прочее), это поколение — оно было, что? — совестливым или безнравственным? Замечательный человек, замечательный человек в эмиграции первой, Георгий Федотов, говорил: имморализм Ленина!.. Имея в виду и его, и нас, кто от него. Конечно, дословно можно сказать: имморализм — значит безнравственность. Вот знаете, не одно и то же, тут… словарь не все говорит. Имморализм — это не то, чтобы, понимаете, безнравственность по расчету (хотя она имела место) или безнравственность из карьеристских соображений… Это… падающий до почти нулевой величины иммунитет вот к этой дурной безнравственности; имморализм — это вот этот самый низкий, до нуля идущий иммунитет.
    А почему? Если все — история, которая всегда действие, которая всегда в спешке; если все — история, то что может быть ей оценкой вне ее самой? Где эта нравственная оценка вне самого действия?! Вы мне скажете: а 10 заповедей? Не надо обманываться. Когда история правит бал, когда действие вербует людей, когда эти люди рвутся вперед и в бой! и вместе с тем готовы соглашаться с тем, что уничтожаются, убывают, уходят, исчезают многие из них, то если есть этому совестливое разрешение, — то быть ли ему вне действия, вне истории? Не работает то, что вне. А работает то, что внутри, но работает на потребу этой самой истории. И вот мы — поколение, отождествившее себя с ней… сотворившее многое благодаря этому! (это мы в 41–42-м смертями своих друзей остановили Гитлера!) но это поколение не может считать себя не в ответе. Не может. Вот так. Пожалуй, нам пристало сказать об имморализме, а другим, которые после нас, услышавши это от нас, — подумать о себе. Вот такое разделение труда, такая встреча, такой разговор был бы полезен".

    Михаил Гефтер
    август 1994г.


    Источник.


    [​IMG]
     
  22. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    "Греческий философ Сократ прислушивался к жившему в нем «демонию» - существу, которое вмешивалось в дела Сократа только тогда, когда наш философ собирался совершить какую-нибудь ошибку. Позднейшие ученые знатоки Сократа решили, что «демоний», внутренний божок или чертик, живущий в человеке, это и есть совесть – субстанция довольно неуловимая.
    Что обозначает само это слово – «совесть» – очень трудно объяснить. Легче, говорят, увидеть человека, у которого нет совести, чем такого, у которого совесть как раз имеется. И все это – в подтверждение слов Сократа: ведь если нет в тебе такой мыслящей субстанции, которая сама предупреждала бы тебя об ошибке, то, стало быть, у тебя нет совести, и ты способен на все.
    <...>
    ...каждый знает, что охотно рассуждают о совести и призывают других «иметь совесть» как раз люди совершенно бессовестные. Избыточное присутствие «совести» в разговоре часто служит отличным основанием для прекращения самого этого разговора.
    Стало быть, слово «совесть» оказывается интересным примером понятия-невидимки: мы слышим это слово именно тогда, когда понятия, им описываемого, нет на месте. А не говорим о ней, чтобы не спугнуть.
    Похожих понятий-невидимок, явно существующих, но не данных нам в речевом опыте, довольно много. Есть такие, что определяют не только недавнее прошлое постсоветских стран и их жителей, но и их довольно смутное настоящее. Одно из таких понятий – бывший советский человек. На чем держится сейчас то, что осталось от распущенного четверть века назад советского государства?
    Попробуем увидеть это понятие-невидимку, вспомнив три трагические истории, приключившиеся с нашими соотечественниками за последние несколько лет. И даже не сами истории, а то, что сделали с их фигурантами постсоветские государства и общества.
    История первая – убийство датско-швейцарского диспетчера, которое совершил в феврале 2004 года Виталий Калоев, таким образом отомстивший за гибель в авиакатастрофе над Боденским озером в 2002 году своей семьи. История вторая – про азербайджанского офицера Рамиля Сафарова, убившего своего армянского коллегу Гургена Маргаряна во время стажировки в Венгрии в феврале 2004 года.
    Наконец, история третья – убийство в ноябре 2006 года в Лондоне Александра Литвиненко, совершенное, по предположению британских спецслужб, при непосредственном соучастии российского агента-бизнесмена Андрея Лугового. Сразу оговорюсь: в отличие от осужденных в Венгрии и в Швейцарии, гражданин Луговой под суд так и не попал: он остается для Скотланд-Ярда всего лишь подозреваемым в убийстве Литвиненко. Но подозрения эти были на удивление щедро оценены и поддержаны в Москве. Учитывая, возможно, непреодолимые правовые трудности, которые возникли бы у Лугового в британском суде, российский законодатель оказал подозреваемому в дальнейшем непропорциональную политическую поддержку. <...>
    Итак, последствия трех историй совпадают на трех уровнях.
    Первый довольно очевиден: «наш человек» убивает на чужбине враждебного нашей стране гражданина. Там, на чужбине, убийцу задерживают, судят и приговаривают к строгому наказанию, соразмерному, впрочем, совершенному преступлению.
    Второй уровень – это правовое сознание постсоветских госорганов: они начинают защищать убийцу (или предполагаемого убийцу), применяя не правовые, а политико-административные аргументы, с общим для всех трех случаев моральным подтекстом. Главный аргумент второго уровня гласит: ну да, убийство, конечно, имело место, но при сложившихся обстоятельствах это событие не может и не должно, говорят, истолковываться как убийство. Это – либо «подвиг» во имя родины, либо проявление особо ценного человеческого свойства. <...>
    Убийство (или предполагаемое убийство), объявленное актом героизма, наделяет убийцу (или предполагаемого убийцу) новым государственным, политическим статусом. Калоева за убийство швейцарского диспетчера во Владикавказе вместо камеры сажают в кресло заместителя министра, Сафарова в Баку повышают в звании, выплачивают компенсацию за отсидку в будапештской тюрьме и объявляют героем. Андрей Луговой – за официально отрицаемое, но все же признаваемое его соратниками подвигом, убийство «предателя», – стяжал депутатский мандат, а в дальнейшем – роль зачинателя целой линейки репрессивных законов вполне советского пошиба.
    Сафаров, Калоев и Луговой, наверное, никогда не видели друг друга, и события, которые привели (или предположительно привели) каждого к его личному несчастью, никак друг с другом не связаны. А вот постсоветским обществом, которое вынесло по всем трем делам свой оправдательный приговор, и двумя с половиной постсоветскими государствами (Азербайджаном, Россией и Республикой Осетией) руководила общая сила, для описания которой Сократ непременно потребовал бы найти подходящие слова. Найди мы эти четыре опорные точки, и станет понятнее не просто логика конкретных событий, но само существо того самого постсоветского человека, которого сейчас пытаются гальванизировать в Восточной Украине.


    [​IMG]


    Первое ключевое слово, которое и употребляли многие, когда говорили о случившемся по горячим следам, - это, конечно, «месть». Именно она объединяет все три убийства и – в глазах общества – освобождает «мстителя» от обычной ответственности. Таким образом, все три сообщества – части бывшего СССР – следует, на основании вынесенного вердикта, признать сообществами мести. Всякий говорящий о Советах угрожает своим собеседникам местью.
    Особую окраску этой мстительности придает «злорадство». Высокий статус, подаренный предполагаемым «мстителям» за совершенное ими, должен показать коллективной «другой стороне», что за мстителями стоят целые государства и народы, что частная судьба несчастных членов семей убитых – продолжать испытывать горечь без конца. Хотя «злорадство» можно считать частью комплекса «мести», все же это разные категории: сам мститель, скорее всего, вовсе и не думал о судьбе членов семьи убитого в порядке отмщения. Поэтому «злорадная мстительность» – это концепт, работающий в головах внешних наблюдателей, а вовсе не обязательно у самих преступников или подозреваемых. Этот концепт поддерживают те, кто и возвел мстителей в вершителей высшей справедливости.
    Но есть еще два опорных слова, на которые непременно указал бы нам Сократ, если бы только взялся построить логический квадрат для описания и анализа состояния постсоветского общества. <...>
    Итак, третье ключевое слово постсоветских обществ и государств – страх. Страх – богатейший спутник и фон любых социальных перемен. Помимо так называемого «страха неизвестности», который охватывает людей, вырванных из привычных жизненных обстоятельств, есть и страх остаться наедине с более решительным, бесстрашным, презревшим социальные нормы человеком. Не поддержать такого человека, вступить с ним в конфронтацию, оказаться на стороне слабых, страх самому стать жертвой, – вот ключ к массовой поддержке слабым обществом сильных бандитов. Иногда этот страх называют «стокгольмским синдромом», но Сократ такого психиатрического термина знать не мог. Зато он прекрасно понимал, что страх – обоюдоострое оружие, и чем сильнее некто боится сам, тем скорее он готов устрашать других.
    Страшно ли заседать в парламенте рядом с предполагаемым убийцей? Думаю, что страшно. Ведь исполнивший свой воинский или спецслужбистский долг один раз, да еще вознагражденный за это государством с неслыханной щедростью, разве он станет медлить, когда и тебя нужно будет пустить в расход? Да ни секунды. Государство зачем-то само объявило человека профессиональным убийцей.
    Но мстительности, злорадства и даже страха было бы все же недостаточно для той массовой народной поддержки, какую получило государство при возведении своих убийц-мстителей (или предполагаемых убийц-мстителей) в ранг государственно-политических деятелей нового типа. Четвертым ключевым словом, которое заставляет человека принять разрыв его государства с правом как таковым, является ожидание чуда, которое Сократ определил бы просто как лень.
    Лень – субстанция общественной апатии и беспомощности, выросшая из страха. Вернувшись из похода на Донбасс, «стрелковцы» еще, говорят, покажут сытым столичным пингвинам, что такое настоящая свобода и настоящий политический суверенитет. Ведь только они, «стрелковцы» и «ополченцы», являются, согласно этой концепции, поистине свободными людьми, бесповоротно отвернувшимися от бездействующего права – Конституции и прочих смешных законов. Поддержка со стороны руководства РФ поначалу заставляла их действовать «вежливо» и даже временами «стеснительно». Но ведь они – мстители. Прекратить действие выписанной им индульгенции мог бы только новый Общественный договор и Закон. Но кто захочет поверить, что за этой скучной материей только и возможна сколько-нибудь сносная человеческая жизнь – разве ж это не предательство интересов великой державы? Разве это не сдача коварному врагу? Разве не легче просто «построить» беспомощных шпаков?
    И – да: разве сам поиск логики не губителен для непосредственного глубокого чувства?
    Дьявольской изобретательности мстительного злорадства могла бы помешать страсть творчества и даже искренняя вера в доброго бога-творца – пусть в маленького и невидимого, как «демоний» у Сократа. Но как-то… лень. Да и страшно. А мертвые «неуловимые мстители» пока побеждают живых людей. Страх, злорадство, мстительность и лень – эти четыре дохлые клячи совкового апокалипсиса полезно назвать поименно".


    Гасан Гусейнов, "Клячи советского апокалипсиса"

    Источник.



    [​IMG]
    Фотографии Бориса Михайлова
     
  23. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Мы догадывались, что в нацистской Германии и в сталинском Советском Союзе не все происходило исключительно под влиянием прямого насилия. Кое-что делалось вполне снизу. И теперь мы понимаем, как это могло происходить, например, в «деле врачей» и с антисемитизмом конца 1940-х — начала 1950-х годов. Здесь многое исходило не сверху, а из самых разных слоев, включая самые донные, самые нижние, которые наконец благодаря сложившейся ситуации получили возможность почти не только открытого, но даже победоносного выхода в публичную сферу. Поэтому, конечно, все эти решения, принятые наверху, принятые посередине и принятые абсолютным большинством населения, повлекут очень серьезные последствия — не только для нас, а для всех, для мира и, наконец, для наших детей, включая еще не рожденных.
    <...> ...происходит процесс разложения социума. Раньше мне казалось, что все-таки в России есть какие-то уровни существования коллективного, которые не затронул процесс распада. Но сегодня я думаю, что нет угла, не затронутого этим распадом. Здравые, казалось бы, люди готовы верить совершенно немыслимым глупостям, отстаивать мнение, которое они никогда в жизни не считали своим, впадать в раж, терять голову и способность к критическому мышлению. Не говоря уже о потере человеческой солидарности, желания понять другого. Теоретически мы думали, что это состояние привычности, бессилия, общего неучастия, раздробленности, размазанности, рассеянности будет приводить к гниению и загниванию строя. Но оказалось, что можно быстро перевести его в состояние экстраординарности, очень свойственное России".

    Борис Дубин, "Нам нести всю тяжесть расплаты"
     
  24. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Алексей Левинсон: "«Свобода - это моя возможность», о массовом сознании 90-х, протесте как выборе и механизмах единства".

    "...Все наши партии и политические организации объединяет лозунг единства. Все хотят быть едиными внутри себя — и ЛГБТ-сообщества, и фашисты, и демократы, и респектабельные единороссы, и кто угодно. Если мы едины, мы непобедимы — это лозунг, который принимают все. Но что значит «едины»? Значит — неразличимы, ну а отсюда прямая дорога к невыбору.

    — Есть такое мнение, что, несмотря ни на какие свободы, в людях по-прежнему сильно именно советское мировоззрение. Изменили ли 90-е что-то качественно в этом отношении?

    — Я не сторонник ни слов о том, что вообще ничего не изменилось, ни слов о том, что вот сейчас происходит полное возвращение в «совок». Происходят совсем другие базовые процессы, но в политике за неимением лучшего совершается возврат к определенным символическим формам, так сказать, к старым, «доперестроечным» способам размещения людей в политическом пространстве. Конечно, по отношению к сегодняшнему дню 90-е выступают если не временем реально большего разнообразия, то точно временем, когда потенция разнообразия была гораздо выше. И можно считать, что 90-е — это оставшийся позади не то чтобы идеал, но момент, когда мы к идеалу разнообразия хотя бы как-то двигались, а теперь мы к нему двигаться перестали и, скорее всего, идем в обратном направлении.

    — Но есть что-то, что определенно изменилось?

    — Да. Очень важную роль сыграла появившаяся свобода общения с внешним миром, прежде всего, с западным миром, с которым российское общество традиционно себя соотносило. Это произошло благодаря численно выросшим поездкам наших людей за рубеж, за счет всякой визуальной и литературной продукции, импортировавшейся в больших количествах. Это, конечно, искусственно расширяло возможности выбора; плюс к тому реальному выбору, который был в стране, добавлялся или виртуальный выбор, создававшийся медиа, или дополнительный выбор в виде возможности пребывания на территории других стран, в других культурах, в других пространственно-временных конструкциях. Это, безусловно, крайне важная вещь, и возможность дополнительного выбора для части нашего общества, может быть, даже важнее, чем та жизнь, которой можно просто жить здесь.

    — А может быть, свобода выбора связана с проблемой поколений? Скажем, те, кто провел часть сознательной жизни в советское время, легче готовы смириться с отсутствием выбора, например, возможности выезда за границу, чем те, кто начал сознательную жизнь в 90-е.

    — В общем, конечно, есть такая закономерность, и молодые люди больше ценят свободу выбора и возможность выезда за рубеж. Но сила этого различия не так велика, как можно подумать, не в разы. Потому что эмиграция — это, конечно, выбор. Но насколько он свободный — это вопрос. И, честно говоря, это не вопрос политический. Если мы вспомним, скажем, еврейскую или немецкую эмиграцию советских времен, каждый уезжающий из СССР в Германию или Израиль, наверное, мог сказать, что он выбрал свободу и реализовал в этом смысле свое право на свободу выбора, — но в глазах социолога имел место совсем другой процесс. И важно, что имел место именно массовый процесс. Когда происходит социальный процесс, принявший демографическую форму миграции, нам кажется, что участие в этой миграции в каждом отдельном случае как бы результат выбора. Но это не совсем так. Например, лемминги мигрируют всей стаей — нет леммингов, которые остаются на месте, если они не больны. В случае людей происходит движение, которое охватывает не всю стаю, но некую социальную группу. И если ты находишься в этой социальной группе, то для тебя выбора уже фактически нет. Если ты по-настоящему еврей, ты должен уехать, если ты по-настоящему русский, ты должен креститься, если ты по-настоящему православный, ты должен пойти на пасхальную службу. А кроме того, мы еще в середине 90-х, к своему ужасу, заметили, что молодые люди, так отличающиеся от своих родителей в установках, касающихся свободы выезда, абсолютно совпадают с ними в установках по поводу цензуры. Объяснение, которое дает Лев Дмитриевич Гудков, состоит в том, что самые молодые члены общества, если можно так выразиться, не вооружены собственным мировоззрением и собственной позицией, а склонны забирать позицию существенно более старшего поколения, живут умом не отцов, а дедов, еще не набрав своего. Поэтому самые молодые респонденты наших опросов в очень многих случаях занимают самые консервативные или же самые провластные позиции.

    — То есть даже молодое поколение, выросшее в 90-е годы, все равно ориентировано на советское как тоталитарную систему?

    — Да. Но тут дело в том, что происходит некая передача эстафеты — советского как хорошего от одних старших к другим. Есть известная британская пословица: кто в молодости не был левым или либералом, у того нет сердца, кто к старости не стал консерватором, у того нет ума. А у нас работает противоположная закономерность. Насчет ума ничего не буду говорить. Но становиться с возрастом левым и поддерживать Зюганова — это пока реально действующая закономерность. Хотя опять же дело еще и в том, что выбор, в том числе выбор политических платформ, крайне убогий, и тут пусть у тебя будет установка на свободу выбора, но при ней ты очень мало из чего можешь выбирать.
    <...>

    — А протестная активность вообще связана с выбором? То есть человек вроде как выбирает выйти на митинг, присоединиться к некой общности, чтобы заявить о чем-то.

    — Ну, опять-таки, если ты принадлежишь к какой-то активной группе, то тут скорее выбором будет не пойти и в этом смысле отличиться от всех. Надо будет как-то объяснять это себе и другим. А реальный выбор — пойти или не пойти — зависит от твоей позиции в общественном поле. В этом смысле если ты на краю чего-то, если ты маргинал, то ты вынужден делать этот выбор, но это удел маргинала. И потом, когда на площадь выходили восемь человек, это все-таки был выбор одного рода, а когда выходит 80 тысяч, тут другая социальная механика. Об этом очень много писали, тот же Маяковский, «каплей льешься с массами» — ну какой тут выбор. Наоборот, возникает массовое чувство: идем, иначе нельзя. От этого и ощущение силы: мы едины — мы непобедимы.
    <...>

    — А вообще свобода выбора — это хорошо для общества? Может, было бы спокойно, если бы все двигались определенными социальными путями — получали образование, работали, перемещались массами.

    — Есть значительная часть общества, в которой ностальгия по советской ситуации очень широко распространена. Эти люди недовольны тем, что, как они полагают, у них нет гарантированного будущего, нет уверенности в завтрашнем дне — такая калька, которая существовала в советской пропаганде и касалась капитализма, а теперь перенесена к нам сюда. Да, для таких людей вынужденный выбор, неполная определенность будущего — признак неправильной жизни. И для них, кстати, все заклинания по поводу стабильности не работают, потому что какая же стабильность, если цены меняются? В советское время цена была отштампована на ложке. То, что она стоит 7 копеек, было таким же ее атрибутом, как название фабрики, где ее сделали. Сейчас этого нет, они от этого страдают. Их чувства — это выражение тоски по некой стабильности, которая, кстати, была часто связана с отсутствием выбора или очень узким выбором. По результатам наших опросов подавляющее большинство граждан, которых можно назвать избирателями, стоит за то, чтобы у нас была или одна, или две крупные партии. Иметь три-четыре или много партий — это уже желание незначительного меньшинства. <...>
    Казалось бы, если вам безразличны результаты выборов, зачем вам сами выборы. Но публика за них держится. Выборы самоценны. Для одних — как хотя бы потенциальная возможность проявить свою политическую волю, а для других — как традиционная демонстрация лояльности существующему строю. Для таких случаев вместо слова «выбирать» есть советское слово «голосовать»".
     
  25. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]
    Александр Бенуа


    "Иван Грозный, ни к каким кодексам не апеллируя, убивал бояр и не только бояр, Петр I рубил головы стрельцам, Сталин делал то, что делал. Это — произвол силы на вершинах власти. Но ведь и Разин с Пугачевым, казнившие государевых слуг, и народовольцы, убившие Александра II, и русские солдаты после Февральской революции, когда еще шла война, вырезавшие дворянский офицерский корпус, воспоминаниями о религиозных и юридических кодексах себя не обременяли. И когда люди у власти сменялись борцами с этой властью, верховенство силы воспроизводилось снова и снова. Разумеется, без апелляций к вере и законности не обходилось — без этого никакая государственная власть обойтись не может. Но в нашем случае они не означали, что сила ограничивала себя какими-то религиозными либо светскими кодексами. И до сих пор не ограничивает. <...>
    Декабристы, напомню, были осуждены на казни и ссылки по закону, но при этом в тогдашнем законодательстве не предусматривались не только наказания за действия, ими совершенные, но и за подобные действия вообще. Их осудили по статьям, которые к их поступкам не имели никакого отношения. Потом, разумеется, пробел в законодательстве был устранен, однако факт осуждения при отсутствии необходимой для этого правовой нормы остается фактом. А валютчик Рокотов был по настоянию Хрущева приговорен к расстрелу посредством придания закону, специально принятому уже после ареста Рокотова, обратного действия".

    "В Московии... не считали османское устройство власти правильным по той простой причине, что неправильной считалась османская вера. Интересовались же здесь, прежде всего, тем, почему эта неправильная вера не помешала одолеть правильную веру греков, роднившую тех с русскими. И пришли к выводу о вторичности веры по отношению к правде, а также к выводу о том, что к правде допустимо принуждать силой. Из этой идеологической конструкции, дополненной заимствованным из Ветхого Завета образом грозного, своенравного и непредсказуемого Бога, которому и надлежит уподобляться его земному наместнику, то есть московскому царю, и произрос потом террор Ивана Грозного. Из этой конструкции следовало, что царь, несущий ответственность только перед Богом, и есть эталон правды, а потому любое неповиновение его воле, пусть даже всего лишь подозреваемое, есть попрание правды, подлежащее возмездию".

    "...все императоры этого [XIX] столетия начинали свои царствования с деклараций насчет утверждения и укрепления законности, сохраняя свою власть как самодержавную и ничем не ограниченную, что тоже со времен Петра I было закреплено в законодательстве. Но причина их неудач не только в том, что законность на нижних этажах и неограниченная власть на этаже верхнем плохо друг с другом сочетались. В конце концов, после 1905 года власть эта была ограничена Государственной думой, избираемой населением, которое получило и политические права. И, тем не менее, правовое государство не состоялось, обвала государства с последующей новой милитаризацией избежать не удалось. Так что вопрос остается: почему?

    Дело в том, что заимствовавшиеся европейские права и свободы накладывались в России на сохранявшийся остов милитаристской системы, что не могло не сопровождаться их деформацией и, соответственно, не могло не лишать их жизнеспособности. Вводился, скажем, принцип равенства перед законом (это я о судебной реформе Александра II), но предусматривалось и ограничение: возбудить дело против чиновника дозволялось только с согласия чиновника вышестоящего. И экономические свободы тоже допускались дозированно. В результате же государство под воздействием чужеродных для него инъекций со временем не столько усиливалось, сколько ослаблялось, а экономика так и не получала импульсов, достаточных для ее трансформации из экстенсивной в интенсивную. Это, в свою очередь, понуждало к продолжению имперской политики присоединения новых территорий и после того, как «собирание земель» было завершено".

    "остов милитаристской системы и в данном случае [после Сталина] оставался нетронутым, а искусственно скрещиваемые с ним нововведения жизнеспособности ему не только не добавляли, но и лишали той, что была. Между тем, страна оказалась перед очередным технологическим вызовом со стороны Запада, ответить на который ей было нечем. Обнаружилось вдруг, что петровско-сталинские методы принудительно-силовой модернизации свой век отжили, что с их помощью из очередной ловушки экстенсивности выбраться уже не получится.
    Эту проблему и унаследовал Горбачев. Мы помним, как он ее решал. Он решал ее, пытаясь наложить на милитаристский остов такие несовместимые с ним вещи, как демократия, частная собственность и рынок, а от применения в политике силы отказавшись вообще. Тут-то и выяснилось, что без нее ни светская коммунистическая вера-идеология, ни «социалистическая законность» ничего не скрепляют, что без нее все рушится. Таков был итог первого (коммунистического) этапа послесталинской демилитаризации. Ну а те, кто Горбачева за все это ругают, пусть хотя бы задним числом поведают о том, как бы они сами решали выпавшую на его долю историческую проблему.
    А она ведь и до сих пор проблема. Проблема выхода из продолжающегося цикла послесталинской демилитаризации в правовое государство. Или, что то же самое, из демилитаризованной социальности в социальность добровольно-контрактную. А что препятствует ее решению?
    Ее решению мешает не только беспрецедентный эгоизм властвующих и околовластных групп, трансформировавших идею служения общему интересу в идею служения интересам частным. Этому мешает и то, что невоенное понятие об общем интересе, как подвижной равнодействующей интересов частных и групповых, отсутствует в российском социуме. Он столетиями приучался и научился делегировать представительство общего интереса первому лицу государства, что всегда сопровождалось стремлением его ставленников в центре и на местах государство приватизировать. И особенно заметно такие соблазны проявляются в демилитаризаторских циклах".


    [​IMG]
    Александр Бенуа


    "...вообще я не склонен к тому, чтобы специфическую цикличность российской истории выводить из менталитета населения. Никакой предрасположенности к милитаризации в этом менталитете не было. Когда Петр I отдал целые области в распоряжение армейским командирам, люди отвечали на это массовым бегством на окраины. Когда большевики ввели «военный коммунизм» с его «милитаризацией труда» и прочими прелестями, люди отвечали восстаниями…
    <...> Да, многие из них оказались готовы в свое время встать под знамена Пугачева, но двигало ими, скорее всего, то враждебное отношение ко всем «господам», находившимся между ними и царем, которое зафиксировано в упоминавшихся мной пословицах и поговорках. По отношению к этим сословиям и группам они чувствовали себя вправе применять силу, что соответствовало их представлениям о правде. Правде, которая не соотносилась ни с верой, слабо в их сознании укорененной, ни с законностью, укорененной еще меньше. Правде, следуя которой они без колебаний, о чем я уже упоминал, после Февраля 1917-го стали в массовом порядке убивать офицеров-дворян. Да и других такого рода примеров более чем достаточно. Не будь этой враждебности, возникшей независимо от большевиков и за столетия до них, им не удалось бы ни захватить власть, ни, тем более, удержать ее.
    <...>
    Если произвол силы наверху, если там нет правовых сдержек, произвол блокирующих, то представление о праве силы будет сохраняться и на других этажах социума. Причем не только на самых нижних — не крестьяне же убили императора Павла. Что касается советской милитаризации, то никаким народным представлениям она не соответствовала. Если опять же судить по пословицам и поговоркам, то в народном лексиконе не было места для таких слов, как «держава», «патриотизм», «великая Россия» и даже для слова «государство», а армия ассоциировалась не с героическими подвигами, но с дополнительными тяготами. Да, советский порядок возник и утвердился, используя враждебность низов к тем, кто стоял над ними. Милитаризация же в ее сталинском исполнении могла состояться только потому, что альтернативы ей в народном сознании не было, никакого собственного образа государства в нем исторически не сложилось.

    В изолированных друг от друга локальных общинных мирах, где преобладали анархические настроения, такой образ и не мог сложиться. И подобно тому, как поражение Пугачева выявило неконкурентоспособность казацкого идеала жизнеустройства, так разгром антоновского восстания большевиками выявил бессилие идеала крестьянского. Другое дело, что среди тех же крестьян нашлось немало людей, готовых осуществлять милитаризацию в роли больших и малых начальников, в роли сталинской бюрократии. Людей, чьи представления о насилии, будучи ассимилированными государственной системой, вполне вписывались в ее собственную идеологию и практику".

    "Мы наблюдаем судорожные попытки властей — причем не только светских, но и церковных — уцепиться за традицию, предписывающую верховенство силы над правом, с сопутствующей милитаристской риторикой. Эти попытки опереться на инерцию прошлого сродни желанию опереться на пустоту, воспринимаемую как твердую и надежную историческую почву. И потому сопровождаются они такой степенью деградации властвующих и привластных групп, каковой в России еще не наблюдалось. Ханна Арендт в свое время назвала эту последнюю стадию политического и морального разложения утратой лицемерия, которое, по Достоевскому, есть дань, которую порок платит добродетели. Сегодня нам демонстрируют порок, ничем не прикрытый, порок как норму существования.
    Мы живем в эпоху затухания российской цикличности милитаризаций-демилитаризаций, что было наглядно явлено распадом в мирное время сверхдержавной военной империи. Но оно, затухание это, плохо осознается. А плохо осознается, быть может, еще и потому, что в продолжающуюся сегодня послесталинскую эпоху воспроизводится послепетровская цикличность реформ-контрреформ, «оттепелей»-«подмораживаний», характерная для демилитаризаторских циклов.
    Исторические аналоги того, что происходит на наших глазах, можно при желании отыскать во временах того же Павла I или Николая I. В те времена самодержавная система пробовала укреплять свою консолидирующую и стимулирующую развитие субъектность принудительным дисциплинированием элиты и возведением, по выражению графа Уварова, «умственных плотин». Плотин, призванных преградить проникновение в страну европейских идей. Но стратегически ведь и тогда эти «подмораживания» оказались несостоятельными — почему же они могут стать спасительными при нынешних, несопоставимо более сложных обстоятельствах?
    Страна подошла к той точке, когда альтернативы добровольно-контрактному типу социальности и правовому государству у нее нет. Альтернатива ему — деградация на всех уровнях".


    Игорь Клямкин, "Затухающая цикличность". Июнь 2012г.

    Источник.


    [​IMG]
    Александр Дейнека
     
Статус темы:
Закрыта.

Поделиться этой страницей