Менталитет

Тема в разделе "Человеческий опыт", создана пользователем Мила, 6 апр 2013.

Статус темы:
Закрыта.
  1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Я предлагаю деление всех культур на культуры полезности и культуры достоинства. В культурах полезности человек — это вещь, определяемая по ее функциям, это винтик. Их ключевая характеристика — обезличивание, деперсонализация, девальвация ценности человеческой личности. В культурах полезности стараются избавиться — как это было в ряде племен Южной Африки — от стариков, которых выводят в пустыню, от детей, родившихся с дефектами, — их в Спарте сбрасывали со скалы. В культурах достоинства, наоборот, большинство не может решать судьбу личности, которая ставится превыше всего, у каждого личности там свой голос и свой путь развития.
    В культурах достоинства доминирует механизм поддержки вариативности, инаковости. В культуре полезности те, кого находят странными и необычными, могут называться диссидентами, донкихотами, Чаадаевыми, Андреями Сахаровыми — каждое время находит свои имена. Это не герои крика, а герои любви, они признают иных, и с большинством их всегда разделяет бездна непонимания.
    <...> Если культуры полезности живут по закону стремления к выживанию и равновесию, то культуры достоинства — по закону стремления к жизни, в них человек всегда находится в поисках смысла. Появление людей, непохожих на нас, — это проверка на то, пошло ли общество по пути культуры достоинства и решения главной задачи — как стать человеком — или же оно может скатиться к тоталитарной системе. То есть той, которая делает все, чтобы элиминировать иных, непохожих, где господствует монолог, а не диалог, власть авторитарности, а не авторитета".

    "Общественное развитие движется двумя механизмами, из которых мы все время выделяем один. Это механизм конфликта — и мы стали пленниками развития общества через конфликт. У конфликтологии есть три классика. Первый — Чарльз Дарвин. По Дарвину, вся эволюция в биологии, а потом и в социальной жизни — борьба за существование. Второй известный методолог конфликта сказал, что только через антагонизм классов развивается цивилизация. Это был великий исследователь Карл Маркс. Третий говорил, что двигатель развития личности — конфликт между «сверх-Я» и «оно»: это Зигмунд Фрейд. Мало каким идеям сложены такие гимны, как идее конфликта: возьмите, например, «Интернационал» — «весь мир насилья мы разрушим» — или «12» Блока: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем, мировой пожар в крови — Господи, благослови». Сегодня мы продолжаем петь те же песни и оказываемся заложниками поляризации. Мы смотрим на общество через оптику конфликта и даже детей учим истории, которая начинается от взятия Бастилии и продолжается до выстрела «Авроры». Это история войн. Это история конфликтов.
    Конфликт более заметен, чем взаимопомощь. Он существует в любой культуре, и каждое общество проходит через него. Сейчас нормой и социального, и политического поведения в России стала формула «бои без правил». Мы все оказались в ситуации таких боев и пожинаем их последствия в культуре, политике, международной жизни, в семье, где часто проходит линия раскола... Когда действует норма боев без правил, главной логикой развития культуры становится уничтожение разнообразия. И в культуре действуют все формулы в стиле «кто не с нами, тот против нас», «если враг не сдается, его уничтожают». Это этика расчеловечивания. Когда культура основана на боях без правил, в нее приходят варвары. Их главное дело — уничтожить иного".

    "Любая идеология ненависти стоит на трех китах. Первый — это философия и идеология фундаментализма как закрытого общества, которое должно быть гомогенно и однородно. Второй — это психология фанатизма. Третий — технология терроризма в широком смысле. Когда через террор решаются любые проблемы. Исходно террор — это кража человеческого достоинства и человеческой жизни. Они идут рука об руку. <...> В психологии есть закон смешанных линий развития. Как сказал бы Карл Юнг, есть архетипы бессознательного, которые актуализируются конкретными ситуациями. В 1848 году в журнале «Современник» был опубликован блестящий проект. Автор — коллективный, Козьма Прутков, название — «О введении единомыслия в России». Этот проект так или иначе воплощался в разные времена. Одним из наиболее ярких его аналитиков был Мережковский, который написал «Грядущего хама». Грядущий хам стал хамом нынешним. Ментальное крепостное право существует, все голосуют одинаково, большинство творит насилие над меньшинством, «иные» воспринимаются как угроза культуре.
    <...>
    Есть огромное количество социокультурных и ментальных причин, я даже боюсь их перечислять. Например, блокируется поддержка индивидуальных программ образования, все одеваются в одну форму, всем предлагается один учебник… Ключевая установка культуры — порождение солдат Урфина Джюса. <...> В начале 50-х годов Берия по амнистии выпустил уголовников, и они перерезали много людей. Также и мы можем оказаться в ситуации, когда люди, которые привыкли убивать и смысл существования видят только в этом, не будут знать, куда себя девать. Я боюсь прогнозировать, но это может вызвать чудовищные конфликты и чудовищную агрессию внутри самой страны. И тогда идеологи, породившие это насилие, столкнутся с тем, что не раз было описано в мифах: создание пожирает создателей".

    Александр Асмолов, "Грядущий хам стал хамом нынешним"

    Источник.
     
    La Mecha нравится это.
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Как-то, несколько недель тому назад, в самый разгар большевистской власти мою прислугу посетил ее брат, матрос, конечно, социалист до мозга костей. Все зло, как и полагается, он видел в буржуях, причем под буржуями разумелись все, кроме матросов, солдат. Когда ему заметили, что едва ли вы сможете обойтись без буржуев, например, появится холера, что вы станете делать без докторов? — он торжественно ответил, что все это пустяки. «Ведь это уже давно известно, что холеру напускают сами доктора». Стоит ли говорить о таком уме и можно ли на него возлагать какую-нибудь ответственность?
    Поэтому-то я и думаю, что то, о чем стоит говорить и характеризовать, то, что имеет значение, определяя суть будущего, — это, конечно, есть ум интеллигентский. И его характеристика интересна, его свойства важны. Мне кажется, что то, что произошло сейчас в России, есть, безусловно, дело интеллигентского ума, массы же сыграли совершенно пассивную роль, они восприняли то движение, по которому ее направляла интеллигенция. Отказываться от этого, я полагаю, было бы несправедливо, недостойно. Ведь если реакционная мысль стояла на принципе власти и порядка и его только и проводила в жизнь, а вместе с тем отсутствием законности и просвещения держала народные массы в диком состоянии, то, с другой стороны, следует признать, что прогрессивная мысль не столько старалась о просвещении и культивировании народа, сколько о его революционировании.
    Я думаю, что мы с вами достаточно образованны, чтобы признать, что то, что произошло, не есть случайность, а имеет свои осязательные причины и эти причины лежат в нас самих, в наших свойствах. Однако мне могут возразить следующее. Как же я обращусь к этому интеллигентскому уму с критерием, который я установил относительно ума научного. Будет ли это целесообразно и справедливо? А почему нет? — спрошу я. Ведь у каждого ума одна задача — это правильно видеть действительность, понимать ее и соответственно этому держаться".

    "Первое свойство ума, которое я установил — это чрезвычайное сосредоточение мысли, стремление мысли безотступно думать, держаться на том вопросе, который намечен для разрешения, держаться дни, недели, месяцы, годы, а в иных случаях и всю жизнь. Как в этом отношении обстоит с русским умом? Мне кажется, мы не наклонны к сосредоточенности, не любим ее, мы даже к ней отрицательно относимся. Я приведу ряд случаев из жизни. Возьмем наши споры. Они характеризуются чрезвычайной расплывчатостью, мы очень скоро уходим от основной темы. Это наша черта. Возьмем наши заседания. У нас теперь так много всяких заседаний, комиссий. До чего эти заседания длинны, многоречивы и в большинстве случаев безрезультатны и противоречивы! Мы проводим многие часы в бесплодных, ни к чему не ведущих разговорах. <...>
    Все вы знаете — стоит нам увидеть человека, который привязался к делу, сидит над книгой, вдумывается, не отвлекается, не впутывается в споры, и у нас уже зарождается подозрение: недалекий, тупой человек, зубрила. А быть может, это человек, которого мысль захватывает целиком, который пристрастился к своей идее! Или в обществе, в разговоре, стоит человеку расспрашивать, переспрашивать, допытываться, на поставленный вопрос отвечать прямо — у нас уже готов эпитет: неумный, недалекий, тяжелодум! Очевидно, у нас рекомендующими чертами являются не сосредоточенность, а натиск, быстрота, налет. Это, очевидно, мы и считаем признаком талантливости; кропотливость же и усидчивость для нас плохо вяжутся с представлением о даровитости. А между тем для настоящего ума эта вдумчивость, остановка на одном предмете есть нормальная вещь. Я слышал от учеников Гельмгольца, что он никогда не давал ответа сразу на самые простые вопросы. Сплошь и рядом он говорил потом, что этот вопрос вообще пустой, не имеет никакого смысла, и тем не менее он думал над ним несколько дней. Возьмите в нашей специальности. Как только человек привязался к одному вопросу, у нас сейчас же говорят: «А! Это скучный специалист»".


    [​IMG]


    "Второй прием ума — это стремление мысли прийти в непосредственное общение с действительностью, минуя все перегородки и сигналы, которые стоят между действительностью и познающим умом. В науке нельзя обойтись без методики, без посредников, и ум всегда разбирается в этой методике, чтоб она не исказила действительности. Мы знаем, что судьба всей нашей работы зависит от правильной методики. Неверна методика, неправильно передают действительность сигналы — и вы получаете неверные, ошибочные, фальшивые факты. Конечно, методика для научного ума — только первый посредник. За ней идет другой посредник — это слово.
    Слово — тоже сигнал, оно может быть подходящим и неподходящим, точным и неточным. Я могу представить вам очень яркий пример. Ученые-натуралисты, которые много работали сами, которые на многих пунктах обращались к действительности непосредственно, такие ученые крайне затрудняются читать лекции о том, чего они сами не проделали. Значит, какая огромная разница между тем, что вы проделали сами, и между тем, что знаете по письму, по передаче других. Настолько резкая разница, что неловко читать о том, чего сам не видел, не делал. Такая заметка идет, между прочим, и от Гельмгольца. Посмотрим, как держится в этом отношении русский интеллигентский ум.
    Я начну со случая, мне хорошо известного. Я читаю физиологию, науку практическую. Теперь стало общим требованием, чтобы такие экспериментальные науки и читались демонстративно, предъявлялись в виде опытов, фактов. Так поступают остальные, так веду свое дело и я. Все мои лекции состоят из демонстраций. И что же вы думаете! Я не видел никакого особенного пристрастия у студентов к той деятельности, которую я им показываю. Сколько я обращался к своим слушателям, столько я говорил им, что не читаю вам физиологию, я вам показываю. Если бы я читал, вы бы могли меня не слушать, вы могли бы прочесть это по книге, почему я лучше других! Но я вам показываю факты, которых в книге вы не увидите, а потому, чтобы время не пропало даром, возьмите маленький труд. Выберите пять минут времени и заметьте для памяти после лекции, что вы видели. И я оставался гласом вопиющего в пустыне. Едва ли хотя бы один когда-либо последовал моему совету. Я в этом тысячу раз убеждался из разговоров на экзаменах и т.д.
    Вы видите, до чего русский ум не привязан к фактам. Он больше любит слова и ими оперирует. Что мы действительно живем словами, это доказывают такие факты. <...>
    ...русская мысль совершенно не применяет критики метода, т.е. нисколько не проверяет смысла слов, не идет за кулисы слова, не любит смотреть на подлинную действительность. Мы занимаемся коллекционированием слов, а не изучением жизни".

    "Перейдем к следующему качеству ума. Это свобода, абсолютная свобода мысли, свобода, доходящая прямо до абсурдных вещей, до того, чтобы сметь отвергнуть то, что установлено в науке, как непреложное. Если я такой смелости, такой свободы не допущу, я нового никогда не увижу. Есть ли у нас эта свобода? Надо сказать, что нет. Я помню мои студенческие годы. Говорить что-либо против общего настроения было невозможно. Вас стаскивали с места, называли чуть ли не шпионом..."

    "Следующее качество ума — это привязанность мысли к той идее, на которой вы остановились. Если нет привязанности — нет и энергии, нет и успеха. Вы должны любить свою идею, чтобы стараться для ее оправдания. Но затем наступает критический момент. Вы родили идею, она ваша, она вам дорога, но вы вместе с тем должны быть беспристрастны. И если что-нибудь оказывается противным вашей идее, вы должны ее принести в жертву, должны от нее отказаться. Значит, привязанность, связанная с абсолютным беспристрастием, — такова следующая черта ума... Привязанность у нас есть. Много таких, которые стоят на определенной идее. Но абсолютного беспристрастия — его нет.
    Мы глухи к возражениям не только со стороны иначе думающих, но и со стороны действительности".


    [​IMG]


    "Следующая, пятая черта — это обстоятельность, детальность мысли. Что такое действительность? Это есть воплощение различных условий, степени, меры, веса, числа. Вне этого действительности нет. Возьмите астрономию, вспомните, как произошло открытие Нептуна. Когда расчисляли движение Урана, то нашли, что в цифрах чего-то недостает, решили, что должна быть еще какая-то масса, которая влияет на движение Урана. И этой массой оказался Нептун. Все дело заключалось в детальности мысли. И тогда так и говорили, что Леверье кончиком пера открыл Нептун.
    То же самое, если вы спуститесь и к сложности жизни. Сколько раз какое-либо маленькое явленьице, которое едва уловил ваш взгляд, перевертывает все вверх дном и является началом нового открытия. Все дело в детальной оценке подробностей, условий. Это основная черта ума. Что же? Как эта черта в русском уме? Очень плохо. Мы оперируем насквозь общими положениями, мы не хотим знаться ни с мерой, ни с числом. Мы все достоинство полагаем в том, чтобы гнать до предела, не считаясь ни с какими условиями. Это наша основная черта.
    Возьмите пример из сферы воспитания. Есть общее положение — свобода воспитания. И вы знаете, что мы доходим до того, что осуществляем школы без всякой дисциплины. Это, конечно, величайшая ошибка, недоразумение. Другие нации это отчетливо уловили, и у них идут рядом и свобода и дисциплина, а у нас непременно крайности в угоду общему положению. В настоящее время к уяснению этого вопроса приходит и физиологическая наука. И теперь совершенно ясно, бесспорно, что свобода и дисциплина — это абсолютно равноправные вещи. То, что мы называем свободой, то у нас на физиологическом языке называется раздражением то, что обычно зовется дисциплиной — физиологически соответствует понятию «торможение». И оказывается, что вся нервная деятельность слагается из этих двух процессов — из возбуждения и торможения. И, если хотите, второе имеет даже большее значение. Раздражение — это нечто хаотическое, а торможение вставляет эту хаотичность в рамки.
    Возьмем другой животрепещущий пример, нашу социал-демократию. Она содержит известную правду, конечно, не полную правду, ибо никто не может претендовать на правду абсолютную. Для тех стран, где заводская промышленность начинает стягивать огромные массы, для этих стран, конечно выступает большой вопрос: сохранить энергию, уберечь жизнь и здоровье рабочего. Далее, культурные классы, интеллигенция обыкновенно имеют стремление к вырождению. <...>
    Мы загнали эту идею до диктатуры пролетариата. Мозг, голову поставили вниз, а ноги вверх. То, что составляет культуру, умственную силу нации, то обесценено, а то, что пока является еще грубой силой, которую можно заменить и машиной, то выдвинули на первый план. И все это, конечно, обречено на гибель, как слепое отрицание действительности.
    У нас есть пословица: «Что русскому здорово, то немцу — смерть», пословица, в которой чуть ли не заключается похвальба своей дикостью. Но я думаю, что гораздо справедливее было бы сказать наоборот: «То, что здорово немцу, то русскому — смерть». Я верю, что социал-демократы немцы приобретут еще новую силу, а мы из-за нашей русской социал-демократии, быть может, кончим наше политическое существование.
    Перед революцией русский человек млел уже давно. Как же! У французов была революция, а у нас нет! Ну и что же, готовились мы к революции, изучали ее? Нет, мы этого не делали. Мы только теперь, задним числом, набросились на книги и читаем. <...>
    Но я скажу, что нам было бы гораздо полезнее читать не историю французской революции, а историю конца Польши. Мы были бы больше поражены сходством того, что происходит у нас, с историей Польши, чем сходством с французской революцией.
    В настоящее время этот пункт уже стал достоянием лабораторных опытов. Это поучительно. Это стремление к общим положениям, это далекое от действительности обобщение, которым мы гордимся и на которое полагаемся, есть примитивное свойство нервной деятельности".


    [​IMG]


    "Следующее свойство ума — это стремление научной мысли к простоте. Простота и ясность — это идеал познания. Вы знаете, что в технике самое простое решение задачи — это и самое ценное. Сложное достижение ничего не стоит. Точно так же мы очень хорошо знаем, что основной признак гениального ума — это простота. Как же мы, русские, относимся к этому свойству? В каком почете у нас этот прием, покажут следующие факты.
    Я на своих лекциях стою на том, чтобы меня все понимали. Я не могу читать, если знаю, что моя мысль входит не так, как я ее понимаю сам. Поэтому у меня первое условие с моими слушателями, чтобы они меня прерывали хотя бы на полуслове, если им что-нибудь непонятно. Иначе для меня нет никакого интереса читать. Я даю право прерывать меня на каждом слове, но я этого не могу добиться. Я, конечно, учитываю различные условия, которые могут делать мое предложение неприемлемым. Боятся, чтобы не считали выскочкой и т.д. Я даю полную гарантию, что это никакого значения на экзаменах не будет иметь, и свое слово исполняю.
    Почему же не пользуются этим правом? Понимают? Нет. И тем не менее молчат, равнодушно относясь к своему непониманию. Нет стремления понять предмет вполне, взять его в свои руки. У меня есть примеры попуще этого. Чрез мою лабораторию прошло много людей разных возрастов, разных компетенций, разных национальностей. И вот факт, который неизменно повторялся, что отношение этих гостей ко всему, что они видят, резко различно. Русский человек, не знаю почему, не стремится понять то, что он видит. Он не задает вопросов с тем, чтобы овладеть предметом, чего никогда не допустит иностранец. Иностранец никогда не удержится от вопроса. Бывали у меня одновременно и русские, и иностранцы. И в то время, как русский поддакивает, на самом деле не понимая, иностранец непременно допытывается до корня дела. И это проходит насквозь красной нитью через все.
    Можно представить в этом отношении много и других фактов. Мне как-то пришлось исторически исследовать моего предшественника на кафедре физиологии профессора Велланского. Он был, собственно, не физиолог, а контрабандный философ. Я знаю доподлинно от профессора Ростиславова, что в свое время этот Велланский производил чрезвычайный фурор. Его аудитория была всегда целиком набита людьми разных возрастов, сословий и полов. И что же? И от Ростиславова я слышал, что аудитория восторгалась, ничего не понимая, и у самого Велланского я нашел жалобу, что слушателей у него много, охотных, страстных, но никто его не понимает. Тогда я поинтересовался прочесть его лекции и убедился, что там и понимать было нечего, до такой степени это была бесплодная натурфилософия. А публика восторгалась.
    Вообще у нашей публики есть какое-то стремление к туманному и темному. Я помню, в каком-то научном обществе делался интересный доклад. При выходе было много голосов: «Гениально!». А один энтузиаст прямо кричал: «Гениально, гениально, хотя я ничего не понял!». Как будто туманность и есть гениальность. Как это произошло? Откуда взялось такое отношение ко всему непонятному?
    Конечно, стремление ума, как деятельной силы — это есть анализ действительности, кончающийся простым и ясным ее представлением. Это идеал, этим должно гордиться. Но так как то, что досталось уму, есть лишь кроха, песчинка по сравнению с тем, что осталось неизвестным, то понятно, что у каждого должно быть сопоставление этого небольшого известного и огромного неизвестного. И конечно, всякому человеку надо считаться и с тем и с другим. Нельзя свою жизнь располагать только в том, что научно установлено, ибо многое еще не установлено. Во многом надо жить по другим основаниям, руководясь инстинктами, привычками и т.д. Все это верно. Но позвольте, ведь это все задний план мысли, наша гордость не незнание, наша гордость в ясности. А неясность, неизвестное — лишь печальная неизбежность. Учитывать ее надо, но гордиться ею, стремиться к ней, значит переворачивать все вверх дном".

    "Следующее свойство ума — это стремление к истине. Люди часто проводят всю жизнь в кабинете, отыскивая истину. Но это стремление распадается на два акта. Во-первых, стремление к приобретению новых истин, любопытство, любознательность. А другое — это стремление постоянно возвращаться к добытой истине, постоянно убеждаться и наслаждаться тем, что то, что ты приобрел, есть действительно истина, а не мираж. Одно без другого теряет смысл. Если вы обратитесь к молодому ученому, научному эмбриону, то вы отчетливо видите, что стремление к истине в нем есть, но у него нет стремления к абсолютной гарантии, что это — истина. Он с удовольствием набирает результаты и не задает вопроса, а не есть ли это ошибка? В то время как ученого пленяет не столько то, что это новизна, а что это действительно прочная истина. А что же у нас?
    А у нас прежде всего первое — это стремление к новизне, любопытство. Достаточно нам что-либо узнать, и интерес наш этим кончается. («А, это все уже известно»)".


    [​IMG]


    "Перейдем к последней черте ума. Так как достижение истины сопряжено с большим трудом и муками, то понятно, что человек в конце концов постоянно живет в покорности истине, научается глубокому смирению, ибо он знает, что стоит истина. Так ли у нас? У нас этого нет, у нас наоборот. Я прямо обращаюсь к крупным примерам. Возьмите вы наших славянофилов. Что в то время Россия сделала для культуры? Какие образцы она показала миру? А ведь люди верили, что Россия протрет глаза гнилому Западу. Откуда эта гордость и уверенность? И вы думаете, что жизнь изменила наши взгляды? Нисколько! Разве мы теперь не читаем чуть ли не каждый день, что мы авангард человечества! И не свидетельствует ли это, до какой степени мы не знаем действительности, до какой степени мы живем фантастически!
    Я перебрал все черты, которые характеризуют плодотворный научный ум. Как вы видите, у нас обстоит дело так, что в отношении почти каждой черты мы стоим на невыгодной стороне. Например, у нас есть любопытство, но мы равнодушны к абсолютности, непреложности мысли. Или из черты детальности ума мы вместо специальности берем общие положения. Мы постоянно берем невыгодную линию, и у нас нет силы идти по главной линии. Понятно, что в результате получается масса несоответствия с окружающей действительностью.
    Ум есть познание, приспособление к действительности. Если я действительности не вижу, то как же я могу ей соответствовать? Здесь всегда неизбежен разлад. Приведу несколько примеров.
    Возьмите веру в нашу революцию. Разве здесь было соответствие, разве это было ясное видение действительности со стороны тех, кто создавал революцию во время войны? Разве не ясно было, что война сама по себе — страшное и большое дело? Дай Бог провести одно его. Разве были какие-либо шансы, что мы сможем сделать два огромных дела сразу — и войну, и революцию? Разве не сочинил сам русский народ пословицы о двух зайцах?.. <...>
    Много можно приводить примеров. Приведу еще один. Вот Брестская история, когда господин Троцкий проделал свой фортель, когда он заявил и о прекращении войны, и о демобилизации армии. Разве это не было актом огромной слепоты? Что же вы могли ждать от соперника, ведущего страшную, напряженную борьбу со всем светом? Как он мог иначе реагировать на то, что мы сделали себя бессильными? Было вполне очевидно, что мы окажемся совершенно в руках нашего врага. И однако, я слышал от блестящего представителя нашей первой политической партии, что это и остроумно, и целесообразно. Настолько мы обладаем правильным видением действительности.
    Нарисованная мною характеристика русского ума мрачна, и я сознаю это, горько сознаю. Вы скажете, что я сгустил краски, что я пессимистически настроен. Я не буду этого оспаривать. Картина мрачна, но и то, что переживает Россия, тоже крайне мрачно. А я сказал с самого начала, что мы не можем сказать, что все произошло без нашего участия. Вы спросите, для чего я читал эту лекцию, какой в ней толк. Что, я наслаждаюсь несчастьем русского народа? Нет, здесь есть жизненный расчет. Во-первых, это есть долг нашего достоинства — сознать то, что есть. А другое, вот что. <...> ...для будущего нам полезно иметь о себе представление. Нам важно отчетливо сознавать, что мы такое. Вы понимаете, что если я родился с сердечным пороком и этого не знаю, то я начну вести себя как здоровый человек и это вскоре даст себя знать. Я окончу свою жизнь очень рано и трагически. Если же я буду испытан врачом, который скажет, что вот у вас порок сердца, но если вы к этому будете приспособляться, то вы сможете прожить и до 50 лет. Значит, всегда полезно знать, кто я такой.
    Затем еще есть и отрадная точка зрения. Ведь ум животных и человека это есть специальный орган развития. На нем всего больше сказываются жизненные влияния, и им совершеннее всего развивается как организм отдельного человека, так и наций. Следовательно, хотя бы у нас и были дефекты, они могут быть изменены. Это научный факт. А тогда и над нашим народом моя характеристика не будет абсолютным приговором. У нас могут быть и надежды, некоторые шансы. <...> ...не взирая на то, что произошло, все-таки надежды мы терять не должны".

    Иван Павлов, из лекции 1918г.

    Источник.

    [​IMG]

    Фотографии Аркадия Шайхета, Михаила Трахмана, Михаила Прехнера и др.
     
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Я с большим интересом смотрю на сегодняшнее поколение. Они мне ужасно интересны, эти молодые люди. Они очень мало похожи на нас: по многим параметрам совершенно другие реакции. Они мне очень нравятся, особенно молодые женщины. Они очень сильно поколенчески отличаются, скажем, от поколения моей мамы или моей бабушки, когда для женщины главная задача жизненная была правильно выйти замуж. Это было очень непросто, потому что в России очень плохо дело обстоит с мужчинами. Поскольку наша страна воюет с 1904 года, с Русско-японской войны определенно. Войны то гласные, то негласные, то большие, то маленькие. Постоянно идет убыль мужчин детородного возраста. Молодые мужчины гибли на фронтах Русско-японской, Гражданской, во время революций.
    Когда мужчина берет в руки оружие, у него очень много шансов быть убитым. И это Афган, это Чечня, это Украина сегодня. Значит, убыль мужского населения в военных конфликтах. Вторая статья потерь очень серьезная – тюрьма. За последние годы у нас сильно уменьшилось тюремное население, сейчас у нас немногим больше 600 тысяч мужчин, а было под миллион. Это тоже молодые, в основном, мужчины, которые изъяты из демографического процесса. Они не рожают детей, они не женятся, они сидят в тюрьме.
    И третья убыль – наш знаменитый русский алкоголизм, потому что алкоголик тоже не в состоянии создать семью, рожать, воспитывать детей. То есть родить может, а воспитывать нет. Иногда больных детей рожают алкоголики – это я вам как генетик могу подтвердить (в прошлом я была генетиком). Вот обстоятельства, которые формировали то поколение, к которому я принадлежу, и отчасти продолжают работать и сейчас.
    Почему мне так нравятся молодые женщины сегодняшнего дня? Они как будто поняли, что замужество – вещь очень хорошая и замечательная, но не обязательная, потому что мужчин… Как это? Хороших мужчин на всех не хватает. Поэтому среди моих молодых подруг 35-летних, скажем, 40-летних я знаю довольно много таких, которые воспитывают детей в одиночку. И сегодня такого социального остракизма, который был во времена моей молодости, уже нет. Таким женщинам сочувствуют, они абсолютно (как мне представляется) не испытывают отрицательного социального давления. Впрочем, мои внуки, девочки ходят в школу, и там половина класса – безотцовщина, так же, как мои школьные годы, когда у половины детей отцы погибли на фронте.
    Это печальное обстоятельство, но оно имеет поколенческий характер.
    <...>
    Последний роман, который я написала, называется «Зеленый шатер». Он был посвящен теме диссидентства, моим друзьям, диссидентам. Я не могу сказать, что я была в первых рядах, но я была тем человеком, который стоял и мыл посуду на кухне в то время, как очень важные, замечательные люди вели разговоры. А я мыла посуду и слушала, я была помоложе, конечно. И этот роман – работа, тоже частично мотивированная разговорами с моими молодыми друзьями. Оказалось к моему изумлению, что довольно много людей поколением моложе меня плохо относятся к диссидентам. Считают, что они в чем-то виноваты, что за ту несколько кривую линию, по которой развивается сегодня наше общество, несут ответственность диссиденты, что они разрушили нечто прочное и крепкое. И в результате расшатали… да, лодку раскачали и, вот, значит, в результате мы имеем некоторое настроение, мягко назовем это так.
    <...>
    «Зеленый шатер» – это сборник рассказов, но построенный так, чтобы создавалось некое общее повествование. Это была довольно сложная техническая задача, и некоторые меня за это ругают, некоторые, наоборот, восхищаются. Если бы я хотела вычленить какую-то одну мысль из этой книжки, я бы, наверное, сказала так: «Это первое поколение людей, которые почувствовали, до какой степени они несвободны».
    Некоторые из этих людей воевали, прошли Европу и увидели, что может быть другая жизнь. А вернувшись победителями, они полагали, что сейчас будет счастье, завтра будет счастье. Мой отчим – он 4 года сидел в плену. У него было 5 побегов. Когда он в 1944 году, наконец, перешел линию фронта, его не посадили, его отправили штрафбат. А те, кто были в офицерском чине, их всех посадили.
    И это ужасное злодеяние, на самом деле. Вы, конечно, об этом знаете. А если не знаете, то я вам напомню: когда лозунг «Жить стало лучше, жить стало веселей» надо было претворять в действительность, в один прекрасный день в 1947 году всех инвалидов, которые во множестве на тележках, безногие и безрукие украшали города, забрали и вывезли. Собирала милиция, часть из них попала на остров Валаам, других просто убрали с глаз долой.
    Такое отношение к победителям – это, конечно, чудовищно. Оно говорит о гуманизме власти, конечно. И диссиденты выросли из этого послевоенного ожидания, что жизнь сейчас будет правильной и нормальной. Это было поколение, которое про 1937-й год уже отлично знало, как вы понимаете. Юлий Маркович ушел на фронт, когда ему было 17-18. Он пошел добровольцем, но папу его к этому времени уже расстреляли.
    А вместо очищенной и радостной послевоенной жизни, после всех жертв, которые народ принес, чтобы победить в этой войне, вдруг оказалось, что ничего, что ожидалось, не происходит. Стали возникать вопросы: «А где же справедливость? А почему мы так живем? А почему нет той самой свободы?» Опять начинаются репрессии, опять начинается режим… 1948-й год – дело космополитов. Затем, дело врачей. Репрессии идут полным ходом. Уже в 1944-м высылают татар из Крыма. Кроме татар еще там некоторое количество выслали – болгар, греков. Немцев еще раньше выселили.
    Почему мы так живем? Этот вопрос, который и заставил их войти в конфронтацию с обществом. Надо было обладать, конечно, очень большим мужеством, потому что они знали, на что они шли. Они все знали, на что шли. Наташа Горбаневская начала издавать «Хронику текущих событий», потом многие люди ее делали.
    <...>
    Для людей, живших в те времена, какие-то истории покажутся знакомыми, другие сюжеты придуманы. Это не слишком трагическая книга, потому что там много и смешного, и забавного. Сейчас я вспоминаю те годы и я думаю «Боже, как же мы весело жили». При царе была очень дешевая колбаса, и вообще было здорово. Вот, это происходит с нашей молодостью – в молодости мы вообще хорошо жили. Мы на кухне выпили много чаю и много водки, и нам было интересно, и мы читали книги. Вот книг сегодня читают меньше, а Самиздат – это замечательное, ярчайшее явление 60-х, 70-х, 80-х годов – и в нем я уже принимала участие, потому что читать очень хотелось. Садиться в тюрьму не хотелось, а читать очень хотелось.
    <...>
    Книжки перепечатывали, книжки перефотографировали. Целая большая команда занималась распространением Солженицына. Это совершенно отдельная точка, чрезвычайно для меня существенная – я всегда об этом вспоминаю, когда я говорю о самиздате.
    Книжки давали на ночь, быстренько прочитать, вернуть. А потом в 1991 году «Архипелаг ГУЛАГ» издали, и 1992-м он уже в лежал во всех подземных переходах. И страна его могла прочитать. И казалось, прочитала. И казалось бы, КГБ уже не должна была оставаться такой привлекательной для людей организацией. Проходит некоторое количество лет, и единодушный народ добровольно голосует за человека, который воспитан, выучен в КГБ. И это чрезвычайно интересный факт. Значит, книжки Солженицына не были прочитаны.
    <...>
    Мне хотелось в глазах молодых людей реабилитировать это поколение, которое очень трудно жило и очень большую на себя взяло задачу. Там было много внутренних противоречий. Диссидентское движение было чрезвычайно разнообразным, потому что кроме тех людей, которые просто занимались чистым самиздатом, были диссиденты-религиозники, были диссиденты-коммунисты, которые считали, что надо реформировать Коммунистическую партию.
    Были диссиденты абсолютно всех мастей. Помимо, конечно, сионистов, буквально по всем культурным параметрам были люди не согласные с единственной предлагаемой схемой. Поэтому движение это было чрезвычайно разнообразным. Единственное, что их выравнивало – сажали всех. Не только тех, кому советская власть не нравилась. Они, может быть, и составляли большинство, но кроме них было еще много разных течений. Некоторым советская власть не нравилась по той причине, что она недостаточно советская – там были троцкисты, скажем.
    Есть еще момент, о котором я не могу не сказать, потому что мы всё время говорим об одном – о том, как человек живет в том отрезке времени, который ему предоставлен? Потому что немножко разные отрезки всем достаются, и задачи немножко разные перед каждым поколением".

    Людмила Улицкая

    Источник.
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Юрий Афанасьев, из авторизованной стенограммы выступления 15 марта 2011 года в Горбачев-фонде на конференции «Поколение Горбачева: шестидесятники в жизни страны».

    "Волею судеб, стечением обстоятельств, набором и масштабом самих фактов и событий шестидесятники как поколение были буквально придавлены к необходимости стать самокритичными, готовыми к самоидентификации себя как некоей субкультуры. Но вместе с тем они теми же фактами и событиями, их характером и масштабом, казалось бы, буквально как к стенке оказались припертыми к необходимости критически осмыслить не только свою судьбу, но и саму эту культуру, которую они представляли. То есть задуматься не только над тем, почему они сами именно такие в смысле их мировидения и миропонимания. Но и о том, как и почему именно таким в плане его постижения стал весь ХХ век и для них самих, и для России как для определенного типа культуры, для Советского Союза как для страны. <...>
    Шестидесятники в целом, как некое явление нашей культуры, некая поколенческая целостность продемонстрировали неспособность не то чтобы ответить на подобные вопросы о самих себе и окружающем их мире. Особенно наглядно такая их неспособность проявилась даже не в 60-х годах, а несколько позже, в 80-х, когда из уст Горбачева прозвучало это слово — «перестройка».
    Перестройка чего? Перестройка во что?
    Именно тогда они обнажили свою неготовность даже к тому, чтобы увидеть эти вопросы как самой судьбой обращенное к ним самое сокровенное жизненное вопрошание, как эпохальный зов сердца и разума.
    Такой душераздирающий упрек (я имею в виду только свою душу, конечно) не следует воспринимать как обвинение в адрес шестидесятников. Надо увидеть в нем горькую констатацию нашей общей беды (в том числе и моей личной беды тоже). Для того чтобы это объяснить, следует сказать несколько слов о том, что я имею в виду под «стечением обстоятельств, набором и масштабом самих фактов и событий».
    Это не просто сам по себе тот событийный ряд, который обычно при объяснении феномена шестидесятников выстраивается из таких известных не только нам, но и всему миру событий — имен собственных, делающих ХХ век. К ним относятся: «революция 1917 года», «Гражданская война», «построение социализма и ГУЛАГ», «жертвы сталинских репрессий», «Вторая мировая война», «ХХ съезд КПСС и разоблачение культа Сталина» и т.п.
    <...>
    Смыслы, как правило, постигаются в ходе научного познания на основе логики и фактов, с применением всех доступных науке на каждый данный момент подходов, методов и способов научного анализа и синтеза. Но возможно и образное постижение тех же смыслов средствами художественной литературы, поэзии, живописи, кино. При одном, однако, непременном условии: в обоих способах постижения смыслов — научном и художественном — целью самого постижения может быть только постижение истины. Подобное непременное условие может показаться совсем уж банальным, но, полагаю, только лишь на первый взгляд. Шестидесятники, по крайней мере, именно на нем-то и споткнулись. В итоге, ни тот, ни другой способы постижения для них — как для некоей поколенческой целостности — оказались недоступными.
    <...> Постижение истины — деяние сугубо индивидуальное, интимное даже, можно сказать. Оно не тиражируется и не подлежит распространению как одно-единственное для всех и каждого. Я сошлюсь на них для того, чтобы было ясно, что значит, точнее, как я сейчас понимаю постижение смысла в отношении такого, например, события, как «революция 1917 года» и ее естественного продолжения — «построения социализма». Тем самым я поясню, на какого рода зов сердца и разума тогда, в 60–80-х годах, оказались неспособными откликнуться шестидесятники.
    Для меня эта революция — не верхушечный переворот и не заговор чуждых России большевиков — кучки «немецких наймитов» во главе с Лениным.
    При определенных ограничениях по месту и времени (например, если взять только Петроград в ночь с 24 на 25 октября, а все остальное отбросить) и доведенном до крайней примитивности ее объяснении (внешняя вражеская сила, «жидо-масонский заговор», заимствованный у Запада марксизм) можно, конечно, усмотреть и такой поверхностный, случайный, привнесенный, якобы, извне смысл в этом событии. Что, надо сказать, свойственно и до сих пор очень многим историкам и не только им одним.
    Таким образом, сама революция и последующее за ней построение социализма лишаются их собственного социального содержания, оно обнуляется, его место замещается повествованием о великих свершениях.
    Для меня же смысл данного события в том, что у этой революции солидные отечественные, почвенные основания, а у большевизма — глубокие русские корни. Это была по-настоящему массовая народная революция. Ее массовость была обусловлена консервативным — даже правильнее сказать, реакционным ответом подавляющего большинства крестьянства на начинавшуюся тогда модернизацию российского социума. На такой массовости, оседлав ее, как пена на гребне морской волны, взмыли наверх и захватили власть большевики. Стихийность и антигосударственность масс в революции соотносились с организованностью и целеустремленностью большевиков буквально по Гегелю — как единство и борьба противоположностей. В революцию погрузилась, опрокинулась вся Россия. Погрузилась и опрокинулась в нее, а вместе с ней — надо подчеркнуть — и в глубокую, допетровскую еще русскую архаику. В революции принимали активное участие, в том числе с оружием в руках, десятки миллионов. Она начиналась, как это ни парадоксально прозвучит, победой большинства участвующего в ней народа, сопровождалась даже установлением на какое-то время его диктатуры, а продолжается поражением, трагедией победившего большинства и установлением тирании, диктатуры меньшинства — партии большевиков. Время окончательного утверждения диктатуры большевиков известно — именно начало 30-х годов. А вот дата завершения трагедии победившего поначалу в революции большинства и до сих пор остается открытой. В этом смысле — революция продолжается. Потому что смысл революции в архаичном еще, расколотом по многочисленным антагонизмам российском обществе проявился в еще большей его атономизации и в превращении ее, такой атономизации, уже в ходе «построения социализма» в перманентную и нарастающую враждебность всех против всех — в борьбу на самоуничтожение. И в данном смысле она тоже продолжается.
    Но и все сказанное — не предел постижения истины относительно глубины этой проблемы: «Россия — Революция — Социализм — ХХ век».
    Только прямые людские потери России и Советского Союза после 1917 года — погибшие в войнах, ГУЛАГе и депортациях — превышают 60 млн человек. Косвенные демографические потери (нерожденные, до срока умершие) не поддаются учету. И даже не только сами по себе названные цифры, холодящие кровь и потрясающие воображение, и даже не только ужасные формы общих потерь составляли эпохальное вопрошание, совокупный зов сердца и разума, обращенный к шестидесятникам.
    Смысл проблемы — в отношении к умерщвленным тех, кто остался в живых в ходе тех же событий или родился уже после них. В самом сжатом виде это отношение можно выразить так: не увидели, не осознали, не ужаснулись".
     
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "ОБ ИМПЕРСКОЙ МЕНТАЛЬНОСТИ

    Мне все время чего-то недоставало в толковании происходящего как проявления имперской ментальности русских. А вчера вдруг, непонятно в связи с чем, в памяти всплыло сразу несколько событий, и все они как раз про это.
    В январе 1990 года, когда в Баку для защиты армян от насилия ввели войска, был объявлен призыв резервистов. Ответом стал массовый протест жен и матерей призываемых на юге страны, говоривших примерно так: "Если ОНИ там между собой воюют, то почему МЫ должны проливать ЗА НИХ свою кровь?" После чего тогдашний министр обороны Язов призыв отменил.
    В декабре 1991-го, чуть ли не на следующий день после подписания Беловежских соглашений в центре Москвы прошла акция протеста против развала Советского Союза. В количестве одного человека, в то время широко известного - Николая Ильича Травкина. К акции никто не присоединился.
    В 1995-м, во время Первой чеченской войны возникло движение солдатских матерей, которые стали забирать своих сыновей из воюющих частей. Я работал тогда в социологической службе и хорошо помню, что около 70 процентов населения этих матерей поддерживало.
    Так что не все так уж очевидно с имперской ментальностью. Мне тоже приходилось писать, что аннексия Крыма - это имперскость, закамуфлированная под русскость. Но если имперскость - ядро ментальности, то зачем ее камуфлировать под этничность? Да еще и сопровождать такой камуфляж ссылками на угрозу со стороны НАТО и "нацистской хунты" в Киеве?
    Надо бы обо всем этом подумать. Вспоминаю, что Джеффри Хоскинг, известный британский историк, писал, что русский народ по ментальному складу своему вовсе не имперский, что бремя империи ему было навязано властью, у которой в том был свой интерес. Может, оно и не совсем так, но подумать все же есть о чем".

    Игорь Клямкин


    [​IMG]


    "— ...я хочу сказать, что нельзя сделать маленький общественный договор для одного города. Все равно он должен вписываться в ту структуру ожиданий, которая есть в стране. Так вот что произошло в 2014 году? Произошло то, чего не произошло в 2008-м: массовый сдвиг как в представлениях населения о том, чего хотеть, так и в готовности власти это поддержать.
    Во многом это возвращение к традиционному для России государственническому контракту, когда люди соотносят себя с государством и его возможностями.

    — Соотносят в том смысле, что идентифицируют?

    — Да. Люди хотят ощущать себя частью великой державы, которая что-то приобретает, возвращает позиции.

    — Как «болотные» настроения могли трансформироваться в великодержавные? Предположим, в малых городах они никуда и не девались, разные части страны живут в разных временных эпохах. Но как могли так измениться настроения в мегаполисах?

    — Объясню.
    Если не получается развиваться и модернизироваться, то замедление времени заменяется расширением пространства. Мы же все равно становимся более значимыми, появляются два новых субъекта Федерации. Это своего рода субститут того, что не получилось в модернизации.

    — В своей «Институциональной экономике для чайников» вы приводили высказывание философа Джона Ролза о том, что счастье — это ощущение успешности реализации жизненного плана. Получается, что, не получив этого ощущения, «креаклы» направили эмоции в сторону территорий?

    — В общем, да. Представление о том, что креативный класс не вписывается в государственнический контракт, неверное. Например, в некоторых сферах оборонно-промышленного комплекса креативные элементы замечательно в него вписываются. В условиях конкуренции мировых держав могут даваться деньги на творческие поиски, внедрение новых идей. Вообще, из-за того, что такая модель социального контракта в России уже встречалась, о ней можно сказать довольно много.

    — Как звучит теперь этот социальный контракт?

    — Готовность к самоограничениям в обмен на принадлежность к великой державе".

    Александр Аузан, из интервью


    [​IMG]

    Фотографии Александра Петросяна
     
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Если бы не появился Лысенко, мы бы сейчас говорили те же самые слова о каком-нибудь другом персонаже. Свято место пусто не бывает. Посмотрите, что написано в книге «За материализм в отечественной науке», выпущенной в 1931 г.(!!!) Коммунистической академией.
    Вот отрывок из выступления на собрании Общества биологов-материалистов Бориса Петровича Токина – впоследствии Героя Социалистического Труда, профессора, заведующего кафедрой Ленинградского университета: «Уже встает во всю величину проблема планирования, рационализации работ в области биологических наук в связи с социалистической переделкой деревни, в связи с тем, что мы уже вступили в полосу социализма. Старые, индивидуалистические способы работы, одиночность, кустарничество ученого, отсутствие коллективного плана, отдельные профессорские школы и направления, подчас конкурирующие между собой, как в любом добропорядочном буржуазном государстве, разобщенность различных кругов биологов, теряющихся в отдельных лабораториях... – весь этот наш быт, все эти старые формы работы уже тормозят развитие науки».
    «Пусть тип старого кабинетного запыленного ученого будет чучелом и пугалом для всех биологов!» – так заканчивает свое выступление Б.П. Токин, которого на этом заседании выбрали главой Общества биологов-материалистов...
    Программа была очерчена весьма ярко и недвусмысленно. И что страшно – программа эта в значительной степени воплощена в жизнь. Старые, седые кабинетные ученые были уничтожены. А вместе с ними исчезли и те отличительные черты, носителями которых эти «пугала» являлись. Из научной среды стали исчезать уважение к личности, чувство собственного достоинства, сомнение в собственной правоте и внимательное отношение к оппоненту, бескорыстие, осознание себя прежде всего слугой науки, стремление отдать все силы, всю жизнь одной цели – постижению истины...
    Бориса Токина с сотоварищами-материалистами не устраивала «буржуазная» и даже «социал-демократическая» (да-да) биология. Самым страшным злом казался тогда индивидуализм в науке! Ученому возбранялось работать вне коллектива. Нужен коллективный план. Никакой самодеятельности – только подконтрольно, подотчетно. И ни в коем случае никакой конкуренции! Старые «индивидуалистические» формы научной работы, которые «всего-то» и смогли к тому времени вывести отечественную науку на передовые позиции даже по сравнению с «добропорядочными буржуазными государствами», провозглашались тормозом, сдерживающим новую, социалистическую науку, рвущуюся к «зияющим высотам» светлого будущего...
    Это ясно очерченная программа монополизации науки! В том-то все и дело, что при допущении «конкурирующих между собой профессорских кругов» не могло быть построено здание управляемой науки!
    Воплощенная в жизнь, эта программа стала программой планомерного, беззастенчивого, дикого истребления отечественной интеллигенции. Ведь именно «старые кабинетные ученые» испокон веку в России оставались наиболее преданными демократическим принципам. Именно они в знак протеста против репрессий, обрушившихся на студентов, вышли из состава Московского университета, предпочтя оказаться в тиши своих «запыленных буржуазных» кабинетов, но не на кафедрах университета, скомпрометировавшего себя полицейскими акциями. Именно они в голод и разруху гражданской войны продолжали свой труд на благо страны.
    <...>
    ...под одними и теми же лозунгами разгром отечественной науки шел одновременно с разных направлений. И только через четыре-пять лет был сформирован единый, слаженный, из одного центра управляемый таран, символом которого стал Лысенко. Лысенко оказался всего-навсего «нужным человеком на нужном месте». На его месте мог оказаться другой «борец за материализм». Но Сталин хорошо понял, что при помощи Лысенко и таких, как Лысенко, можно легко и быстро привести к полному подчинению и контролю всю советскую науку. Он почувствовал, что можно легко и быстро, натравливая на «врагов» и «вредителей» органы безопасности, расправиться со всем мало-мальски самостоятельным в науке".

    Владимир Эфроимсон
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Не так давно я читала статью, написанную психотерапевтом, клиентуру которого составляют мои ровесники, московские жители лет тридцати пяти — сорока пяти, обремененные советским детством, умягченные годами сравнительного благополучия. Где-то по ходу текста приводится один сон; перескажу, как запомнила тогда. Вышел новый закон, рассказывает сновидица: теперь тех, кто теряет документы, приговаривают к расстрелу, а я как раз потеряла паспорт, и сразу же за мной пришли. Дома все страшно расстроены, но делать нечего, я собираю вещи, мама говорит: ну нет, конечно, расстреливать не будут, ограничатся ссылкой. И действительно, меня не расстреляли, и вот я сижу в стылом вагоне, и поезд идет куда-то. И я думаю: надо же, я ведь всегда знала, что так и будет. Что моя домашняя жизнь, все это детство, весь этот наш обиход с его мелкими заботами — что все это ненадолго, что кончится вот этим, что ничего, кроме этого вагона, нет. Что я для него родилась.
    Психологу тут приходится пояснить, что сон этот типичный, его разновидности снятся в нынешней России едва ли не каждому. И все, что снится, снится про одно: про глубокое неверие в мягкую поверхность этого мира — и что достаточно встряхнуть его, чтобы вернуться к ледяной основе, к черствому «свой-чужой» и к простому знанию: случиться может все что угодно".


    Мария Степанова, "После мёртвой воды"

    Источник.


    Статья, о которой пишет Степанова, - это доклад Марии Тимофеевей, сделанный в 2010 году на Российско-германской психоаналитической конференции "Травма прошлого в России и Германии: психологические последствия и возможности психотерапии", выдержки из него я приводила в этой ветке.


    "Выживание в трудных условиях — национальный навык и настоятельная необходимость: государство всегда было враждебно населению. Жизнь в России была одинаково трудной для подавляющего большинства населения, навыки выживания не составляли основы мифа, они были просто жизненно необходимы. От тюрьмы да от сумы не зарекайся — каждый мог обнищать или сесть. Главные профессии в Советском Союзе, который наследовал традиции выживания царской России, — врач, портной — в лагере не пропадешь. Детей учили не повторять вне дома то, о чем говорили в семье. Поколения людей вырастали с двойной моралью. В эпоху застоя знаком успешного выживания были еда и вещи, несколько более хорошие, чем у большинства. Ценилось умение приготовить из ничего что-то, сшить, связать, купить что-то дефицитное. В 80-е годы в Москве начала развиваться психологическая помощь семье. К психологам стали обращаться семьи. Основное беспокойство вызывали дети, их эмоциональные проблемы, плохая учеба в школе, конфликты с родителями. В начале 90-х еда пропала из магазинов, на короткое время ввели карточки. Немедленно произошла оптимизация семейной жизни в дисфункциональных семьях. Неважно, что ребенок плохо учится, зато его можно было поставить в очередь, на него можно купить дополнительные полкило сыра. Многие дети с радостью стали помогать своим родителям. Заслужить любовь и благодарность таким образом было проще, чем пятерками в школе. Их семейный статус сразу вырос, исчезли конфликты. Возникло много спонтанных ремиссий, к психотерапевтам стали обращаться реже.
    Для выживальщиков очень характерен подъем энергии в моменты экономических кризисов. Сразу актуализируются привычные стратегии — создавать запасы, например. Моя соседка, молодая женщина с тремя детьми, владелица небольшой сети парикмахерских, советовалась со мной, пока мы ехали в лифте, не купить ли ей тонну гречки. Сама она никаких бытовых трудностей не успела пережить, но память предков подсказывала ей, что стоит сделать. Сейчас идея про тонну крупы звучит странно, а вот те ленинградцы, которые в 1941-м закупили бакалею на лето, как делали и в 40-м и в 39-м, выжили в блокаду благодаря этому. <...>
    Стратегически выживальщик мыслит на очень короткую перспективу. Ему бы день простоять и ночь продержаться. Именно поэтому продуманной картины благоприятного будущего ни для себя, ни для соотечественников у него в голове нет и быть не может. Ни у кого из властей предержащих нет понимания государственных интересов, у них только личные интересы. Население от них и не ждет продуманной мудрой политики. Оно видит их жуликами и ворами, понимает, что на их месте делало бы то же самое. Так что власть сама по себе, а население не надеется и не плошает — заботится о себе само, как может.
    <...>
    Кроме того, выживальщики на индивидуальном уровне имеют определенные особенности сознания и мировосприятия, которые обосновывают их самые частые эмоции. (Мозг обосновывает эмоции — это одна из его базовых функций.) Основные эмоции выживальщика — страх, предвосхищающая тревога, недоверие к окружающим и ощущение своей дефицитарности, в самом широком смысле слова.
    Беспечность и расслабленность точно никак не помогают выживать. Выживальщик все время настороже, потому что он должен предсказывать опасность. Наличие опасности не подвергается сомнению. Люди, которые не видят опасностей окружающего мира, воспринимаются выживальщиками как идиоты.
    Дефицитарность ярче всего видна в отношении к деньгам. Обычно выживальщики конституционально бедные люди. Одни мои клиенты имеют мелкий семейный бизнес. Он тем не менее позволяет им покупать квартиры и строить дома. Квартиры небольшие и дома не в Московской области, и все же это огромная разница с тем, как они жили в своем детстве. Постоянно дискутируется два вопроса. Во-первых, расширять ли бизнес? Если его расширять, надо нанимать посторонних людей. А они могут подвести, им нельзя доверять. И во-вторых, как бы купить хорошую машину за несколько миллионов, но так, чтобы она не вызывала зависти у соседей. За пару лет, что я их наблюдаю, машину не купили и бизнес не расширили, хотя рынок позволяет это сделать: спрос на их товар большой.
    <...>
    Базовые ценности выживальщиков — это их собственное благополучие. Умри ты сегодня, а я завтра. Благополучие остальных людей их обычно не волнует. Они лишены чувства социальной ответственности, а также морали и нравственных установок. Например, моя давняя ученица и коллега, работавшая со мной много лет, по-тихому за моей спиной создала учебное заведение, поначалу полностью копировавшее программу моей кафедры, на которой она же и работала. Когда я стала этим возмущаться, она искренне не поняла, чем я недовольна. Выживальщики особенно опасаются тех, от кого зависят. Например, когда ребенка выживальщиков обижают в школе, выживальщик не пойдет на открытый конфликт. Он полагает, что если будет ссориться с учителями, то они начнут вредить ребенку. Поэтому выживальщики либо становятся на сторону учителей и объясняют ребенку, что он сам виноват, либо начинают дарить подарки обидчикам, чтобы их задобрить.
    Нация выживальщиков не может объединяться, чтобы бороться за свои права, за лучшую жизнь. Они боятся. Как сказал один таксист: я выйду (протестовать на улицу), когда все выйдут. Похоже на прекрасный перформанс — стоит стул, на нем бумажка: «Стул не для Вас, стул для всех». Я не знаю, как меняется общественное сознание. Что должно случиться, чтобы оно поменялось. Так что будем стоять, стул не для нас".


    Анна Варга, "Выживальщики"

    Источник.
     
    plot нравится это.
  8. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Ты помнишь, в детстве были такие картинки-загадки… Вроде бы обыкновенные рисунки, но с ошибками – часы без стрелок; тень падает не в ту сторону; солнце и звезды одновременно на небосводе. И подпись: «Что не так на картине?» Твой сосед по парте исчезает ночью, и никто ничего не знает. Зато в парках подают мороженое на любой вкус. Что не так на картине? Братьев Критских забрали за оскорбление царского портрета; Антоновича с друзьями – за организацию секретного общества, то есть за то, что они собрались у кого-то в комнате и вслух прочитали памфлет, который можно купить в любой парижской лавке. Молодые дамы и господа скользят лебедиными парами по катку. Колонна поляков, бряцая кандалами на ногах, тащится по Владимирской дороге. Что не так на картине? Ты слушаешь? Ты ведь тоже часть этой картины. С некоторых пор профессор Павлов, подмигивая, пристает к нам с философскими вопросами. «Вы желаете понять природу реальности? Ну-с, а что мы понимаем под реальностью? А под природой? А что мы понимаем под пониманием?» А ведь это философия. Но в Московском университете философию преподавать запрещено. Она представляет угрозу общественному порядку. Профессор Павлов читает курс по физике и агрономии, и лишь центробежная сила относит его от чересполосицы к философии природы Шеллинга…
    <...>
    Каким образом мы превратились в Калибана Европы? Мы стоим на одной ноге, не так ли, и должны повторить весь курс образования человека, который мы не усвоили".

    Том Стоппард, "Берег Утопии"


    "Я — человек со стороны. Который любит сюда приезжать. Поэтому спрашиваю себя как англичанин-визитер, интересующийся определенным периодом истории: «Как советские времена повлияли на самосознание русских?» Вы не можете оставаться инопланетянином, наслаждаясь красотами, и не задаваться этим сущностным вопросом. Тем более если вы влюблены в культуру ХIХ века. Пьеса, которая многое объяснила, — «Берег Утопии» Тома Стоппарда. Он пристрастно исследует жизнь российской интеллигенции, участвующей в бурях социалистического движения. Тургенев — персонаж этой пьесы. Они так мечтали о свободе, не могли даже вообразить, чем обернется для России воплощение их мечты. Исайя Берлин — не цитирую точно — писал: если бы писатели чеховско-толстовской эры увидели воочию претворение на практике своих социалистических идей, они бы сошли с ума. Достоевский, столь востребованный в Европе, поправьте меня, если я не прав, — прорусский славянофильский автор. У него ощущение русской идентичности неразрывно связано с православием. У Тургенева в текстах все иначе. Мы чувствуем в этом европейском человеке растущее год от года ощущение усталости.

    — Почему же сегодняшняя Россия столь легко отдаляется от мира?

    — Думаю, нынешний режим заинтересован в создании националистического самоощущения... Эта идея программируется телевидением, кино. Я читал, что для вашего Фонда кино самое ценное — поддерживать российскую идентичность. Это необходимо, но все зависит от меры.
    <...>
    Как я понял, у вас практически нет независимых телевизионных каналов. Телевидение по-прежнему — один из самых сильных коммуникаторов и трансляторов идей. Телевизор — дирижер общественных настроений. Телевидение как инструмент воздействия используется не только в Корее или Китае. Даже в либеральных государствах существует власть корпораций. В Америке мощнейшей артиллерией телевидения и рекламы поддерживаются интересы корпораций, в России — политические идеи.
    Это глобальная, трудноразрешимая проблема. <...> Политикам стоит поискать идеи у Тургенева, сказавшего: «Правда — воздух, без которого дышать нельзя»".

    Райф Файнс, из интервью
     
  9. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Для строительства коммунизма нужна довольно однородная масса, так что гендерное различие, как и классовое, воспринималось с подозрением. Целью освобождения советской женщины от патриархального рабства было формирование полноценного строителя новой жизни; отсюда — долой домашний быт, семью и прочее. При всем злодействе большевиков, они женщин действительно освободили — по крайней мере, тех, кто остался в живых после Гражданской войны и последовавших, относительно вегетарианских еще, репрессий. Отказ от строительства коммунизма в пользу неявного, обладающего подвижными хронологическими и содержательными границами социализма, отказ от идеи мировой революции в пользу воссоздания Российской империи на относительно новых идеологических основаниях — все это похоронило гендерную эмансипацию; репатриархализация общества была начата при Сталине. Возвращение к практике имущественного неравенства, которое превратилось, как известно, в имущественную пропасть в позднем сталинизме (об этом писала, к примеру Лидия Гинзбург), — вещь из того же ряда.
    Новая попытка эмансипации — хрущевское и раннебрежневское время. Здесь дело не только в кавер-версии советских 1920-х, которой была, по сути, «оттепель»; советские женщины стали зарабатывать примерно столько же, сколько советские мужчины (может быть, чуть меньше, но это не столь важно здесь), но в то же время за ними остались вся домашняя работа и воспитание детей. Советский «мужик» — тут уж действительно неважно, городской или деревенский, — оказался не очень нужен. По большей части он сидел в майке-алкоголичке на кухне, переругивался с женой, которая после работы варила обед, да еще и присматривала за тем, как дети делают домашнее задание. Именно тогда советский мужик вообразил, что он тут главный: ведь, как главный, он ничего толком не делает, зато может покомандовать женой, а то и прибить ее. Перед нами разновидность ползучего сопротивления нового советского мещанства относительно уже старой, полусдохшей коммунистической идеологии равенства; сегодня, когда толстошеие мужики и уксусные тетки клянутся в верности заветам прекрасной старины, они на самом деле воспроизводят позднесоветский гендерный расклад.
    <...> Мы имеем дело с обществом, на самом деле считающим своим «древним истоком» брежневский Советский Союз, точнее — позднесоветскую поп-культуру. «Патриархальность» такого общества воплощена не в седых благообразных старейшинах, разбирающих своры родичей, а в полупьяных мужиках-резонерах, лжецах, насильниках и бездельниках, которые привыкли компенсировать свою никчемность, извергая очередную чушь про «телочек» и про 27-летних женщин, потерявших fuckability".

    "...постсоветское общество пытается (причем довольно единодушно) — поверх этнических, культурных, религиозных и даже социальных барьеров — отменить историю, но только для себя самого. Вокруг пусть бушуют события — по возможности, неприятные, чтобы был повод позубоскалить, — но здесь у нас все идет по накатанной колее. В этом нет никакого консерватизма; последний исходит из того, что в какие-то моменты прошлого было хорошо, а в какие-то нет, консерватизм основан на выборе между разными образами прошлого, соответственно, на акте различения.
    <...> Постсоветский человек эгоцентричен, он нарцисс, его не интересуют другие люди, страдавшие и страдающие от истории, — ему достаточно того, что в его жизни, как ему кажется, истории нет места. Оттого знаменитая нечувствительность и несострадание постсоветского человека к любым прискорбным происшествиям за пределами России, от стихийных бедствий и преступлений геноцида до терактов; единственное чувство, которое рождают у него подобного рода события, — вялое злорадство. Он-то давно вне истории, пусть они там помучаются. Так что постсоветский традиционализм, частью которого стала советская патриархальность, вовсе не описывается лозунгами и фразами вроде «назад в СССР», «новое Средневековье» или «новый феодализм»".

    "Постсоветский человек после некоторых покушений на что-то интересное (и даже дерзкое) в девяностые успокоился, остепенился и принялся жить на проценты. Сначала это были проценты от продажи ресурсов, а потом, постепенно, не без зловещего участия культурной обслуги власти, экономический ресурс превратился в символический. <...>
    Если интенция была (и есть) мелкобуржуазная, то результатом стала психология рабов. Я далек от публицистической взвинченности/истерики и пошлых рассуждений об «исконном русском рабстве», «нации рабов» и прочей чепухе. Вся «исконность» такого рода — тоже относительно свежей выработки. Но вот вещь, которую следует иметь в виду. В эпоху Нового времени не было ни одного класса или большой социальной группы, действительно существовавших вне истории. Даже крестьянство, которое часто обвиняют в «отсталости» и прочем, на самом деле жило и живет именно в истории — если под последней понимать конъюнктуру рынков сельхозпродукции, систему кредитования сельского хозяйства, государственную и международную поддержку аграрного сектора и прочее, прочее, прочее, включая политику, от которой все вышеперечисленное зависит. <...> И только раб находится в ментальном пространстве вне ее. Раб обитает исключительно в циклическом времени рабочего дня, ибо никакого серьезного изменения его участи, его статуса не будет ПОЧТИ НИКОГДА. Ему не на что надеяться — и он не надеется. Оттого он безразличен и к прошлому, и к будущему. Раб не живет общественной жизнью, так как у него нет общественного интереса — и быть не может. Раб не живет политической жизнью, ибо не может иметь политического интереса. Наконец, раб имеет только одну — иногда очень мощную и живую — культуру, свою. Другие культуры могут представлять для него лишь поверхностный, снисходительный интерес.
    Конечно, речь идет о современном рабстве, эпохи модерности, а не о древнем. О рабстве, что сложилось в раннее Новое время, а потом обрело второе дыхание в двадцатом веке".


    Кирилл Кобрин, "Кошмар неистории"

    Источник.
     
  10. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Мы говорим с вами, и я слышу страхи, опасения, надежды, неуверенность человека, выросшего так же, как и я, в тоталитарном государстве. Это страна, которая в общем… Почему я говорил об антропологическом преступлении… Что происходит в этой системе… То есть вы когда рождаетесь в ней, когда вы в ней живете, и даже сейчас, когда какие-то там свободы… это все равно сознание загипнотизированности существующей реальностью. Она у вас на глазах начинает меняться, и тем более вас гипнотизируют эти перемены. Ибо это единственная существующая для вас реальность. И то, что происходит, правильное или не правильное, вы отгадываете… Почему я говорю про загипнотизированность, потому что это порабощает ваше сознание… То есть любую оценку, которую вы по отношению к этому можете выработать, вы даете изнутри этой системы. Это все равно оценка внутри авторитарной системы. То есть чудовищность этого положения в том, что… Хотя, может быть, на сегодняшний день это чуть-чуть иначе, для вас, лично Любы, но в принципе, что бы ты там ни делал, как бы ни крутился, какие бы тебя озарения ни посещали, или наоборот, в какие бы ты бездны ни опускался, это все равно озарения и бездны внутри определенной ограниченной системы. То есть ты не можешь взглянуть на это как бы извне, да? То есть таким отстраненным и диковатым глазом. То есть что это происходит, и может быть, всего этого в известной степени и нет? Да? Да? И степени отсутствия этого «нет», они разные. Они могут быть разными. Это может быть тот самый диковатый взгляд изнутри. А может быть и то, о чем я говорю. Когда этого не «как бы», а действительно нет. Для меня этого — нет. На сегодняшний день, потому что я живу вовне. Но то, что я существую вовне эти шестнадцать лет, это не следует понимать так, то есть это не является… то есть помимо того, что это чисто физическая роскошь, но помимо физической роскоши это продолжение следует от того диковатого взгляда на все это, который некоторым в моем поколении был присущ. И что меня колоссально огорчает…<...> Я даже думал совсем недавно о том, что даже самое святое существо, даже представим себе какого-нибудь современного Зосиму, даже если его посещают откровения, приходит какое-то прозрение. Что в результате этого прозрения происходит? Он начинает думать о мире, о высшем существе… И высшее это существо и этот мир, и альтернативную эту иерархию, альтернативную систему ценностей, он все равно будет перестраивать по той иерархической сетке, в которой он воспитан и в которой он существует. То есть если он будет говорить о Боге, он будет говорить о нем, как о верховном существе, как о существе, которое выше начальника. То есть о том, что находится сверху. Он не подумает о том, что это сбоку где-то может находиться. Это ему в голову не придет. И в этом катастрофа. Потому что эта система, она конструирует человека по своему подобию. Или человек конструирует себя по ее подобию. Я уж не знаю, где тут яйцо, где тут курица".

    "Я думал о том, что с русским народом произошла некая диковинная история. Наверняка мои суждения на эту тему — любительщина… И все же. Помните, как нас учили в школе… С формированием психологии, сознания… Как учили? Что все это так развивалось — сначала были кочевники, потом оседлые… Что эволюционировал вид (человек) от кочевого образа жизни к оседлому. Я думаю, что эта версия истории, что она ведь сочинена людьми оседлыми и уже, таким образом, окрашена в определенные тона… А я думаю, что все могло быть наоборот. Были оседлые, а потом появляются кочевники, и уже приходится сматываться. Ну вот, скажем, у вас есть красный дом и дерево, вы живете, а потом появляется кто-то другой, кому тоже тут понравилось. И он помоложе вас, поздоровее, и разоряет ваше жилье, и присваивает себе ваше место. И вам приходится уходить. Так. Я думаю, что русские перешли к оседлому образу жизни сравнительно недавно, может быть, тысячелетие. И потому очень за свою оседлость держатся. Оседлый человек почему кочевника боится? Не потому, что кочевник может разрушить его жилье. А потому что кочевник как бы компрометирует идею горизонта, существующую для оседлого человека. Да? И это, может быть, даже не столько русская черта, сколько континентальная, то есть европейская. То есть историческая в некотором роде. Потому что все, что существует на континенте, то есть до Урала по крайней мере, строго разграничено… Сеточка та же самая. То есть скачи, не скачи — прискачешь к следующей границе".

    Иосиф Бродский (записано Любовью Аркус)
     
  11. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Любой, кто жил в советской стране, подтвердит, что мы жили среди жертв и палачей. Например, в той деревне, где я жила, все знали, что этот полицаем был во время войны, этот — во времена ГУЛАГа предавал людей. Мы все время жили среди таких людей. А человек, который находится в таком пограничье, может стать и жервой, и палачом".

    "Я думаю, что это заблуждение, что русский или белорусский человек боится говорить. Он, может быть, боится говорить на каком-то пропагандистском уровне. Хотя сегодня меня, например, потрясает, что русские матери, у которых сыновья погибли в Украине, боятся говорить об этом журналистам.
    Я одну мать спросила: почему вы молчите, ведь погиб ваш сын? А она говорит: мне тогда не дадут миллион, а за этот миллион я хочу купить дочке квартиру.
    Когда я писала книгу об Афганистане «Цинковые мальчики», люди были честнее, матери орали, кричали.
    Это нельзя назвать чистым страхом, очень много чего смешалось. Люди разочарованы в тех 20 годах, которые прошли после развала Советского Союза. Это мы, элита, хотели «перестройки», а народ молчал. А сейчас, когда Путин заговорил на их языке, оказалось, что вместо будущего люди выбирают прошлое. И это самое страшное открытие последних лет.
    Конечно, русское телевидение развращает. То, что говорят сегодня журналисты российских СМИ — их просто надо судить за это. Что они говорят о Европе, о Донбассе, об украинцах... Но дело не только в этом, а в том, что народ хочет это слышать. Мы можем говорить сегодня о коллективном Путине, потому что Путин в каждом русском сидит. Мы столкнулись с тем, что Красная империя ушла, а человек остался".

    "Меня все время поражало, что когда едешь через Литву, остановишься и начинаешь говорить там с людьми, они мгновенно включаются в политический разговор — о свободе, об интеллектуальных вещах. Когда едешь по нашим деревням, мужики говорят: какая свобода, вот всего навалом, какой хочешь колбасы, какой хочешь водки. А когда пытаешься вытянуть его на какой-то разговор, на тебя смотрят, как на инопланетянина".

    Светлана Алексиевич

    Источник.


    "Двадцать лет назад никто не стал бы требовать: «Предъявите ваши доказательства!» – солдатские матери, бродящие по разбитым дорогам Чечни под бомбежками, и были самым наглядным доказательством участия российских солдат-срочников в чеченской войне. А еще они служили доказательством того, что не все россияне поддерживают эту войну. И того, что есть вещи важнее интересов государства: это жизнь близкого человека.
    Кто-то из этих матерей доставал заначку, другие продавали квартиры, они брали отпуск, а некоторые увольнялись с работы и ехали в Чечню. Были те, кто разводился с мужьями, которые не справлялись с их общим горем. И были мужья, которые шагали рядом с женами по Чечне. Случалось, кто-то из них погибал под обстрелами, кто-то находился на грани безумия. А случалось, что находили своих детей. Иногда живых.
    Спустя 20 лет я помню лица и голоса некоторых из них. И потертые фотографии их сыновей, которые они раздавали журналистам, отправлявшимся в горы: «Спросите там, вдруг кто знает. Ему всего 19, может быть, все-таки в плену?»
    «Когда матери ходили по Чечне, в России были свободные выборы и независимые СМИ, – объясняет Вероника Марченко, глава фонда «Право матери», который 25 лет занимается бесплатной юридической защитой прав родителей, чьи сыновья погибли в армии в мирное время на территории России и СНГ. – Была возможность или хотя бы иллюзия, что можно на что-то повлиять в политике. А сейчас все прекрасно понимают, что повлиять ни на что по большому счету не могут». На вопрос, сколько матерей погибших на востоке Украины российских военных обратились в фонд за помощью, Марченко отвечает: ни одной. «Про НКО рассказывают, что они «агенты» – кто же в здравом уме пойдет к агентам за какой-то помощью? Так что все взаимосвязано».
    О том, что нельзя сравнивать нынешнее время с периодом двадцатилетней давности, говорит и глава комитетов солдатских матерей Валентина Мельникова. «Первый раз я поняла, как все изменилось, в августе, – рассказывает она, – когда мне позвонили родители солдат и рассказали про «учения» в Ростовской области. Я говорю: «Езжайте забирать своих детей!» Ни одна не поехала. Это объяснить невозможно ничем. Это чисто медицинский факт. Может быть, только хороший психиатр объяснит...»"

    Мария Эйсмонт

    Источник.
     
  12. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Если посмотреть на российскую историю, многие ее важнейшие акты так или иначе были продиктованы страхом. Почему была построена Байкало-Амурская магистраль? Это страх перед Китаем, что Китай перережет Транссиб и соответственно нужно протянуть альтернативную железнодорожную ветку от Тынды до Комсомольска-на-Амуре, отстоящую на тысячу километров дальше от границы. Почему была на корню зарублена отечественная компьютерная индустрия? У нас же были очень хорошие разработки, которые велись еще со времен Второй мировой войны, и в 50-е годы в наших КБ были предприняты первые попытки системной интеграции. Но в 60-х годах при Хрущеве советская компьютерная отрасль была полностью уничтожена и фактически переведена на рельсы заимствования у США. Это было продиктовано страхом того, что Америка нас обгонит в этой стратегической отрасли. Именно под воздействием этого страха было принято решение поручить развитие отечественных компьютеров КГБ, который не знал ничего другого, кроме как воровать технологии с Запада, разбирать американские компьютеры до последнего винтика и воспроизводить их на советской основе.
    Почему началась советско-финская война? Почему Сталин вторгся в Финляндию? Опять-таки страх относительно стратегической защищенности Ленинграда, желание отодвинуть границу от Ленинграда, в связи с чем нужно было захватить и оккупировать Карельский перешеек. <...> Вы знаете, что страхом была продиктована другая железнодорожная колея, которая отличается от стефенсоновской на Западе, и от этого у нас до сих пор меняют вагонные тележки на пути в Польшу. В Финляндию не меняют, потому что Финляндия была частью Российской империи и там осталась российская колея, а на Запад меняют, потому что считалось, что придут агрессоры на бронепоезде и доедут до самой матушки-Москвы и Петербурга. Соответственно эта идея тотального страха прописана в основных вехах существования Российской империи и Советского Союза".

    "Эти угрозы, видимо, неизбывны. Глядя на пятьсот лет российского развития — существования Руси, Российской империи, Советского Союза, я понимаю, что угроза и страх являются важной частью нашей политики. Если совсем уже упрощать, Россия стоит на страхе. Фактически мобилизация на основе угрозы является инструментом управления и механизмом формирования политического сообщества в России.
    <...> Пока жив был Сталин, существовал страх, который был цементом между кирпичиками административно-командной системы, когда ты отвечал жизнью за исполнение мобилизационных приказов. Уникальной системы, да. То, чего Советский Союз добился в ХХ веке, впечатляет. Но впечатляет именно потому, что все это стояло на страхе. Иными словами, страх является той самой духовной скрепой, которая обеспечивала существование Российской империи и советского государства в периоды мобилизации. При этом страх также сформировал определенный комплекс. Страх был не только внутренним стержнем системы; страх был интериоризирован людьми. Воспринят именно в виде комплекса жертвы. Русские себя чувствуют жертвами. Эта виктимность прописана внутри русского человека.
    <...> Здесь зарыт большой психологический комплекс в отношениях русского человека с государством, который заставляет человека чувствовать себя бессильной жертвой, просителем, потерпевшим, так что основным жанром общения человека и государства становится жалоба. Снизу вверх идут жалобы, а в ответ на жалобы сверху вниз приходят ресурсы. Письма в редакцию, письма в Центральный Комитет, письма президенту... А на выходе из этого черного ящика мы получаем страх, чувство жертвы, мучительный русский ресентимент и такие политические комплексы, как «Крым наш» и чувство геополитического окружения, инфантильное романтическое чувство, что мы одни супротив всего мира, что Россия одна против Запада".

    Сергей Медведев

    Источник.
     
  13. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Николай Вахтин: "Мы вцепимся друг другу в горло".

    "- Каждое утверждение в нормальной речи мы оцениваем по очень простому признаку – оно истинно или ложно. Когда вы слышите речь нормального человека, вы можете считать ее ложной или истинной, вы можете ошибаться, принять вранье за правду, правду за вранье, но оцениваете именно с этой точи зрения.
    «Советский язык» удивительным образом лишен этого свойства. Утверждения передовицы газеты «Правда» и речи на пленумах не проверяются на истинность и ложность, у этих высказываний важно другое противопоставление: они могут быть лишь «правильные» и «неправильные».
    Например, если утверждается, что «весь советский народ, как один человек, одобряет политику партии и правительства». Это верное утверждение или ложное? А мы не знаем. Но оно правильное – вот так надо говорить. Я этот язык условно называю «советский», потому что такие языки были в соответствующих вариациях в Германии, потом во всех странах советского блока - то есть везде, где была эта раковая опухоль тоталитаризма.
    <...>
    В принципе, в любом нормальном языке есть такие области, где речь проверяется не на «истинно – ложно», а на «правильно - неправильно».
    Например, литургия, ритуальные тексты вроде присяги, речи в ЗАГСе при заключении брака, речи на похоронах, тосты. У них есть правила, по которым они должны быть построены. Эти области есть в любом нормальном языке. Но когда эта ритуализованность речи начинает распространяться дальше – на все СМИ, и на бытовые разговоры, и на официальное общение, и на личное общение, когда я уже не могу вам сказать ни «правдивого» ни «не правдивого», а только «правильное» и «неправильное», а вы меня оцениваете - правильно или нет я сказал. Вот это тоталитарный язык.
    <...>
    ...одно из следствий того, что тоталитарный язык так долго господствовал у нас – в России практически отсутствует то, что мы называем «публичной речью». Мы умеем очень хорошо говорить в официальной обстановке: выходим и говорим - что надо и как правильно. Как тогда, так и сейчас. Мы очень хорошо умеем разговаривать и спорить на кухне.
    Ни тот, ни другой вариант речи не может быть использован для того, чтобы в публичном пространстве в незнакомой обстановке достигать компромисса и договариваться о чем- то. Потому что в официальной речи все известно заранее. Это просто некоторые ритуальные произнесения, которые должны прикрыть заранее известный факт. Это мы вроде как убеждаем кого-то, но на самом деле это имитация. Когда мы сидим на кухне и болтаем, то каждый высказывает лишь свое мнение, не умея выслушать другого и убедить.

    - И наши бессмысленные и беспощадные баталии в соцсетях с переходом на личности – тоже от неумения говорить в незнакомом публичном пространстве?

    - Да. Потому что промежуточного варианта речи у нас нет. Когда мы могли бы выйти и высказаться, не начиная немедленно уничтожать оппонента за любое выказывание, которое противоречит тому, что «я хотел в данную секунду сказать немедленно», не вытирая об него ноги, не оскорбляя и не проклиная, потому что он думает не так, как я.
    Достичь в этой ситуации компромисса, услышать друг друга мы не умеем. Нас три поколения выбитых людей, у которых не было этого опыта. Это одно из главных следствий «советского языка», которое мы в свое время назвали «синдромом публичной немоты».
    <...>

    - А каков прогноз нашего «синдрома публичной немоты»?

    - Отвечу вопросом на вопрос - что происходит с людьми, которые не могут договориться?

    - Они когда-нибудь вцепятся друг другу в горло.

    - Вот это нас и ждет".
     
  14. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Тезис о неоднородности культуры формулировали многие и с разной степенью убедительности.
    От двух культур, поделенных по классовому признаку, до "смеховой культуры", противопоставленной идеологии, от славянофилов и западников - до патриотов и либералов. Возникшая сегодня патриотическая тоска по "консервативной, традиционной" культуре России - противопоставленной условной "современной" культуре Запада, просочившейся в страну - лишь инвариант привычного разговора.
    Культура России действительно неоднородна.
    Рабская составляющая в этой культуре очень значима - причем, рабство в российском изводе не униженное, но самодовольное.
    Долгие века агрессивного холуйства и централизованная власть, приводящая на трон абсолютных негодяев, создали особую питательную среду.
    Никаких перемен в русской культуре не будет никогда, это невозможно в принципе. Культура страны складывается веками, нелепо думать, что ее кто-то изменит.
    Трюк перестройки состоял в том, что крепостной народ объявили свободным, а ловких жуликов обозначили как флагманов прогресса. Этот трюк ранее описал Гоголь в известной поэме.
    Сегодняшняя ненависть к Западу обусловлена не тем, что Россия стала превращаться в Запад и рисковала потерять идентичность. Россия такого превращения осуществить в принципе не сможет никогда. Она всегда будет собой. Ненависть к Западу возникла оттого, что двадцать лет надо было притворяться неким условным Западом - а это ни холую, ни крепостнику нестерпимо. Устали все - даже гламурные барышни в глянцевых журналах устали.
    У России особая стать, особая свобода хозяев и особое радостное рабство.
    Это и есть традиция. Традицию можно принять. А можно не принять и попробовать не пускать эту традицию в свой дом.
    Именно такие две культуры и присутствуют.
    Других нет".

    Максим Кантор
     
    Dan нравится это.
  15. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Нина Брагинская: ...интеллигенция свое право первородства продала за чечевичную похлебку. Она себя развенчала - и потеряла всякое право говорить. Поэтому я и говорю, что я не считаю, что меня надо слушать. После того, как в 1993-м году интеллигенция встала на сторону силы - а она всегда была на стороне слабых, - она вообще потеряла право что-либо говорить. Она может заниматься своей профессией, можно быть наемным работником умственного труда. А приписывать себе ценности тех поколений, которые служили народу, были предстоятелями за народ перед властью, уже не получается.
    Любовь Борусяк: Ну, той интеллигенции давно уже нет.
    Нина Брагинская:
    А кто есть-то? Фактически она умерла, потому что никто не готов ничем пожертвовать. Ни для чего. Никто ничем серьезным пожертвовать не готов. Это кто такой? – Это обыватель. Поэтому, если интеллигенция находится в состоянии обывателя, то почему она должна кому-то что-то говорить? Где права на это? Я и про себя то же самое говорю, почему меня и удивляет нужда в «Ну, что я могу сказать народу?» Я что-то могу сказать своим ученикам, в этих маленьких пределах. Нет, то, что я люблю и ценю, я намерена ценить до смерти. И если кому-то это тоже нужно, я готова делать что-то вместе. Но никакой публичной роли я за собой не вижу.
    Я хотела рассказать о таком опыте. Где-то в 1986 году я была в больнице. А потом – где-то в начале двухтысячных. Большая палата, где бабы лежат. В 1986-м году я сидела на кровати и витийствовала. Я просвещала бабий народ беспрерывно, молотила языком, не закрывая рта. И сидели эти тетки, и сидели эти бабки, и слушали, раскрыв рот. А когда я оказалась в такой же большой палате, но уже через пятнадцать лет, я провела там все время, ничего не говоря. Они там общались между собой - рассказывали про детей, про внуков, про мужей, про это проклятое правительство, а я тихонько сидела, как будто меня нет. Я понимала, что мне нечего сказать этим людям. Абсолютно нечего!"

    Нина Брагинская, из интервью
     
  16. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Ментальные структуры поддерживаются конкретными устойчивыми параметрами социально-культурной среды. Изменения этой среды — урбанизация, распад большой семьи, изменение характера и предмета труда — неизбежно сказываются на процессах воспроизводства ментальности. Традиционная ментальность складывалась и устойчиво существовала в условиях ограниченного кругозора. Семьдесят лет назад половина населения нашей страны никогда не выезжала дальше райцентра. Сегодня массовые коммуникации и рыночная экономика создают принципиально иной уровень открытости миру.
    Традиционная большая семья создавала социальный и культурно-психологический базис коллективного владения, отдавала собственность в руки иерархии, противостояла процессам автономизации. Урбанизация похоронила большую семью. Существенный блок традиционной ментальности утратил основания в устойчивых социальных формах и переживает кризис".

    "Традиционное сознание наделяет высшей ценностью нераспавшиеся синкретические сущности и противостоит процессам дробления этих конструктов. Примеры: истина–благо, власть–собственность, иерархия–истина–благо, «народ» как синкретическое единство веры и этической идентичности и т.д. Мышление традиционного носителя русской культуры противостоит дроблению и усложнению картины мира и оперирует синкретическими блоками. Российское единство власти–собственности–идеологии живет и в мозгах, и в социально-политическом пространстве.
    Школа способна дробить синкретические сущности на самых ранних этапах обучения и формировать аналитическую доминанту сознания. Человек с такой доминантой не способен мыслить синкретическими блоками и не будет жить в мире нераспавшихся конструктов. Итак, меняя механизмы мышления и переживания мира, мы трансформируем весь универсум.
    Этому можно и нужно учить с самого раннего возраста. Пятилетний ребенок имеет право говорить: «Моя мама — самый лучший человек в мире». Но уже семилетний должен понимать, что моя мама — для меня самый лучший человек в мире. А для Марины самый лучший человек — ее мама.
    Школьный курс должен включать две дисциплины — логику и риторику. Заметим, что придя к власти, большевики сразу изъяли логику и риторику из гимназического курса. В старших классах необходимы курс экономики и курс права. Логика и риторика учат мышлению и формируют культуру диалога. Экономика и право дают ориентиры в экономическом и правовом измерении социальной реальности.
    В России катастрофически низкий уровень культуры мышления и практически отсутствует культура дискуссии".

    "Масштаб кризиса, который переживает Россия, не осознан. Его прячет в подсознание слабая человеческая психика, маскирует идеология, затушевывает благоприятная конъюнктура цен на энергоносители. Реально Россия сходит с исторической арены.
    Альтернатива радикальной трансформации — распад социокультурной целостности России (русский мир, русская цивилизация). Либо эта территория попадает в другие цивилизационные круги, и местное население включается в эволюцию, по преимуществу заданную неимманентной логикой. Либо на этих пространствах происходит новый цивилизационный синтез, и рождается качественно новая цивилизационная модель.
    Локальная цивилизация в ситуации кризиса исторического снятия обречена на трансформации, поскольку системообразующие основания перестали эффективно вписывать носителя культуры в мир. Система культуры переживает распад, связи между элементами ослабли, «твердые» носители традиционного качества маргинализованы и т.д. Произошло самое главное — культура критически утратила эффективность. Массы носителей не осознают и не формулируют этого. Данная истина табуирована к осознанию и произнесению. Однако люди переживают и схватывают это обстоятельство на дорациональном уровне и соответственно выстраивают свое поведение.
    После 1990 года из СССР/РФ выехало не менее 5 млн человек. Масштаб процесса свидетельствует о том, что качественная дистанция между советским/постсоветским русским и средой евроатлантической цивилизации уменьшилась настолько, что модернизированные русские легко включаются в западный мир. Латвия и Литва дали миру феномен «еврорусских». Там исходно русскоязычные эффективные бизнесмены и менеджеры легко вписываются в европейские структуры и составляют серьезную конкуренцию местному бизнесу. Иными словами, стоит убрать имперский эгрегор и поместить прагматичного русского в нормальное социокультурное пространство, как он начинает жить в соответствии с иными нормами, ценностями и ориентирами. Разумеется, такая перестройка требует мобилизации всех экзистенциальных ресурсов и обходится дорого, но она возможна, и это — главное".

    "...любые трансформации ментальности подчиняются принципу Ле Шателье–Брауна. Культура минимизирует изменения. Но если меняются базовые характеристики вмещающего пространства, минимальные трансформации могут оказаться радикальными.
    Далее: чем больше общность, тем медленнее ее изменения, что объяснимо. Поэтому новое качество вначале складывается в сравнительно узком слое, изолирующем себя от воздействий целого, а затем этот слой общества наращивает свои объемы, втягивая в себя тех, кто готов изменяться. И навязывает новые стандарты бытия остальному обществу. Фабриканты-старообрядцы нанимали на работу всех без различия вероисповедания. И системой штрафов воспитывали вчерашнего крестьянина, требуя от него работать в соответствии с принципами протестантской этики.
    Одна из базовых характеристик традиционной крестьянской психологии состояла в настороженном отношении к любым нововведениям и отказу от инноваций. От картофельных бунтов XVIIIвека традиционалистская масса перешла к принятию инноваций, идущих от имени Власти (советский период), а далее к сегодняшней толерантности ко всему новому. Сегодня простая старушка на улицах Москвы, охотно разговаривающая по мобильнику, — типичная картина. Перед нами очевидная и глубокая эволюция. Исходная установка: инновации — опасный грех. Промежуточная: инновация санкционируется сакральной властью. Итоговая: инновация это — удобство и благо, откуда бы она ни шла.
    Не менее выразительна эволюция отношения к образованию. Нам представляется курьезом тот факт, что отец так и не простил Ломоносову его побег на учебу. Сегодня половина населения России готова давать детям высшее образование. На глазах людей старшего поколения происходило изживание настороженного отношения минимально модернизированной традиционалистской массы к традиционной медицине. Еще лет 50 назад в глубинке врача вызывали в крайнем случае, исходя из того, что хуже уже не будет.
    Итак, историческая реальность свидетельствует о том, что существенные модели поведения, базовые ориентации, ценностные структуры изменяются с течением времени. Эти изменения дают основания утверждать, что происходит трансформация на уровне ментальных оснований.
    Ментальность возникает в процессе цивилизационного синтеза и далее наследуется из поколения в поколение. И поскольку ментальность задает весь универсум самопроявлений человека, реальность, которую мы квалифицируем как новую цивилизацию, есть не что иное, как объективация этой ментальности. Разительно меняется создаваемый человеком мир, изменяется сам человек. Эти перемены позволяют нам говорить о том, что изменились ментальные основания культуры.
    <...> ...на смену носителям паллиативного сознания приходят люди нового мира. Носители нового качества лишены экзистенциальной связи со своими пращурами. Они им глубинно чужды. Сущностный диалог между этими людьми невозможен.
    Далее, новая цивилизационная модель вступает в процессы исторического бытия. Нас интересуют процессы наследования ментальных оснований. Опуская развернутые теоретические обоснования, укажем, что ментальность принадлежит к базовому слою культурного сознания и передается от поколения к поколению в специфическом процессе инсталляции. Ментальность инсталлируется в возрастном диапазоне между двумя и восемнадцатью годами в рамках процессов социализации и включения в родную культуру. Происходит это автоматически на досознательном уровне. Инсталляция реализуется в соответствии с генетически закрепленной программой выделения из текста культуры, разворачивающегося перед входящим в жизнь человеком, устойчивых, закономерных оснований, по которым сформирован этот текст. Следуя этой программе, психика человека выделяет из ткани культурного пространства базовые нормы, устойчивые ценности, способы понимания и алгоритмы поведения, которые являются универсальными для данной культуры. Обозначенная программа включается с рождением ребенка и затухает с завершением процессов формирования индивида в качестве полноценного субъекта врожденной культуры".

    "Традиционная российская культура веками подавляла автономную личность, потребителя, собственника, человека, ориентированного на демократические ценности. Борьба и изживание возможны на путях правовой легализации и культурного поощрения репрессированных альтернатив преодолеваемого паттерна. Параллельно должна вестись работа по репрессированию отторгнутых установок и их активной профанации. Только в этом случае работа по преображению культуры приобретет энергию масс.
    Смена ментальности всегда связана со сменой поколений. В мягком, щадящем варианте — естественной сменой; в жестком, революционном и насильственном — с угнетением и диффамацией носителей уходящего качества.
    Российская традиция есть традиция социоцентричного общества. Необходимо трансформировать этот комплекс и сформировать персоноцентристскую целостность. Это можно сделать единственным способом: разрушая ядро отторгаемой системы.
    Традиционная модель: сакральная власть — единство комплекса власть–собственность — отрицание частной собственности — легализация переделов собственности. Альтернатива — не декларативное, а подлинное утверждение частной собственности как фундаментального права. Законодательно закрепленное право собственника защищать свою законную собственность всеми доступными ему способами. Легализация самообороны и права защиты собственности. Драконовские статьи за соучастие в рейдерских захватах. Отмена сроков давности в преступлениях против частной собственности. И так далее.
    В такой ситуации новые ценности будут закрепляться намертво, поскольку за ними встают задавленные изживаемой культурой инстинкты и устремления, органичные человеку. Самая жесткая борьба приверженцев старого и нового в данном случае — самый короткий и наиболее надежный путь инверсии, закрепляющей новую установку. Следование изживаемым ценностям должно быть связано со смертельной опасностью".

    Игорь Яковенко

    Источник.
     
    Dan нравится это.
  17. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Большая часть того, что мы называем сталинскими репрессиями, носила вполне бессмысленный характер. Они не были никак оправданы, осмыслены или объяснены теми, кто их проводил. Жертвы не понимали, что происходит, почему они мучаются и погибают. Конечно, жертвы всегда остаются жертвами. Они не могут ничего объяснить, осмыслить, написать воспоминания. Этим занимаются те, кто выжил и горюет по погибшим, — родственники, друзья, коллеги, соотечественники или просто неравнодушные люди. Они могут быть где угодно: у сочувствия нет границ. Правда о сталинских репрессиях была раскрыта и соотечественниками, и заинтересованными людьми в разных странах мира. Дети и родственники жертв пытались придать смысл произошедшему: почему это случилось? Зачем это нужно было? Наверняка же был какой-то смысл? Нет универсальной формы, которую принимает работа горя по жертвам политического террора. Каждая следующая ситуация не имела никакого сходства с предыдущими волнами репрессий. По мере того как государственная власть в России всё чаще использует силовые методы решения политических проблем, возникают новые жертвы, новые родственники жертв. В истории всё всегда происходит заново. Но в своих попытках объяснить произошедшее, найти смысл, понять люди ориентируются на исторические прототипы. С точки зрения историка это ложная процедура. Например, если сегодня произошло убийство, ответственны за него те люди, которые убили сегодня, а не те, которые убивали вчера или позавчера. Совершили его преступники, и это результат их злой воли, а не плохих традиций, исторических примеров или неправильного воспитания".

    "...достаточно сходить в любой крупный книжный магазин, и вы увидите, что там продаются хорошие исторические книги и рядом стоят длинные полки, наполненные литературой, которая не соответствует критериям рациональности. Она рассказывает о советском прошлом, о Сталине, о Второй мировой войне, и она наполнена конспиративными теориями (они тоже бывают разными, к некоторым я отношусь с уважением). Большой вопрос, конечно, представляет ли книжный магазин русского читателя или скорее его формирует. Может быть, формирует с опережением, как это вообще свойственно культуре.

    — Также вы писали, что советское прошлое наползает, заражает современность.

    — Это всё метафоры, которыми мы пытаемся объяснить исторические процессы. У прошлого нет щупалец, чтобы наползать. И всё же настоящее не может от него освободиться, извергнуть из себя. Потеря и силы горя настолько велики, что отделение от катастрофического прошлого не произошло, не происходит оно и сейчас. Эта взрывчатая смесь из прошлого и настоящего определяет черты культурной памяти, которая формируется в этой посткатастрофической ситуации. Идут годы и десятилетия: со времён Сталина уже прошло полвека, со времён распада Советского Союза тоже прошло много времени. Посмотрите, например, какой путь прошла большевистская Россия с 1917 года в следующие двадцать лет. Колоссальный путь, там всё изменилось, к лучшему или к худшему. Этот контраст позволяет понять, как мало нового произошло за последние двадцать лет.
    При этом я не думаю, что дело не в ностальгии. Тоска по прошлому вторична, а первично недовольство настоящим. Чем больше люди недовольны настоящим, тем больше они заинтересованы прошлым, тем чаще они думают, что раньше было лучше. Дело и не в амнезии, хотя многие историки говорят о постсоветской амнезии, когда люди не интересуются прошлым. Моя позиция противоположна: люди думают о нём слишком много, но они всё ещё не знают, как и что об этом думать. Для очень многих современных людей советское прошлое — это навязчивое состояние, которое никак не пройдёт.

    — Почему так получилось?

    — Это связано с историей, так она распорядилась. Это результат катастрофических, очень кровавых, ужасных, необыкновенно тяжёлых процессов, которые происходили в советский период. Революция, террор, война, ещё террор и многое другое. Это происходило везде, но в разные времена по-разному — с разными людьми и их группами, в разных частях страны в одни годы больше, в другие годы меньше. У террора не было белых пятен, но были спокойные годы. В одних местах шла коллективизация, в других — индустриализация, где-то ещё ценой неслыханных потерь осваивались недра, леса или тундра. Всё это произошло очень давно, тех людей уже нет. С тех пор не произошло той продуктивной работы с памятью, которая, возможно, могла бы помочь потомкам. Возможно, ничто не могло помочь. Но мы знаем примеры, когда культура, имевшая очень тяжёлый груз вины и горя, прорабатывает этот груз и примиряется сама с собой, хотя это никогда не просто. Чтобы достичь состояния освобождения, проработки или выздоровления, нужно что-то очень особенное. Есть ситуации, когда продолжать мучиться — более инерционное, более естественное состояние вместо того, чтобы измениться и жить заново. Для изменений нужно прикладывать усилия, культурные, институциональные, юридические и политические. Всего этого здесь не нашлось".

    "— Вы пишете, что для начала продуктивной работы горя необходимо 50 лет. Должно пройти три поколения: жертвам достаются могилы, их потомкам — травма, а уже следующему поколению — горе. Можете ли вы подробнее объяснить, как работает эта схема?

    — Это своего рода условность. История таких чисел (наподобие числа π в математике) не знает, их никогда не вычислят. Скорее стоит работать с идеей поколения, которая, впрочем, тоже очень условна. Сколько оно занимает лет —двенадцать или восемнадцать? Три поколения оказываются в современных обществах сроком сведения счётов. В течение этих 50 лет в Западной Европе произошло многое — например, возник Европейский союз, великий компромисс, проект соединения экономических, политических и многих других интересов под одним лозунгом: «Война не повторится, по крайней мере не в Европе». Теперь всё более понятно, что главной причиной формирования Европейского союза была не экономика общего рынка, а политика памяти, ужас войны, вина холокоста. Нужно было найти институциональную форму, которая могла бы гарантировать, что этого больше не случится. Уже четвёртое поколение, думая задним числом, придаёт этому сложнейшему процессу обратный смысл, связывая его разнонаправленность с изначальной катастрофой, которая к нему привела. На этом примере мы видим, что в истории трёх поколений могут происходить интересные вещи и невероятные события: например, формирование единого государства там, где была мозаика жалких, враждебных друг другу сил. Возможно, нечто подобное происходит сейчас на наших глазах в России, но мы ещё не умеем придать смысл тому хаотическому противостоянию, о котором читаем в газетах.

    — Мы говорили, что в Германии была продуктивная работа горя. Почему у нас горе получилось кривым?

    — В Германии было много своих проблем. Например, одной из лучших книг по истории германской работы горя была «Неспособность скорбеть», написанная психоаналитиками Александром и Маргарет Митчерлих. Первое после войны десятилетие было подвержено исторической амнезии и даже целенаправленному уходу, избеганию памяти и горя.
    Горе никогда не бывает прямым. Оно всегда ищет обходные пути и культурные метафоры. Горе работает миметически — символически воспроизводит потерю, пытается разобраться в её причинах. Мимесис — это своего рода зеркало, но мы знаем, что зеркала бывают прямые, как в IKEA, а бывают зеркала, дающие специально очень искривлённые изображения, как в музее оптических иллюзий, — кривые зеркала".

    "Культурные зеркала и порождаемые ими образы требуют толкований, а интерпретация нуждается в теории. Исследования культурной памяти — это целая индустрия в исторической науке и в культуральных исследованиях, но я попытался перенести центр этой темы с памяти на понятие горя. Благодаря этому рамки исследований памяти существенно расширились и стало возможным говорить о такие культурных явлениях, которые никогда в этом ключе не исследовались.
    Работа горя миметична — это описание, переживание, критика, воображение, и они все органически связаны с памятью. Как писал Гоббс, нет границ между воображением и памятью. И это очень важный урок, касающийся миметического горя. В категориях Фрейда, которые я охотно использую, горе отлично от меланхолии. Горе противопоставляет настоящее, в котором больше нет предмета горя, прошлому, в котором он был. Наоборот, меланхолия — это отказ различать прошлое и настоящее. Субъект продолжает жить прошлым, принимая его за настоящее, или интерпретирует настоящее как всего лишь другой вариант прошлого. Мне кажется, именно меланхолия сущностно характеризует наше постсоветское время, которое всё длится и длится «после» и не находит других форм себя выразить".

    Александр Эткинд

    Источник.
     
  18. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Не логика производства, а логика пытки определяла жизнь и работу ГУЛАГа. Следственные пытки были одной из самых памятных черт сталинского террора, но их применяли в тюрьмах, а не в лагерях. Миллионы заключенных ГУЛАГа переживали другой вид пытки. В лагерях одновременное воздействие голода, тяжелого труда, холода, болезней, отрыва от семьи, изоляции от мира и насилия со стороны других заключенных сливалось в невыносимую боль. Эту боль, которую режим намеренно причинял своим жертвам, тоже следует считать формой пытки. <…>
    Советские лагеря не были лагерями смерти; они были лагерями пыток. В них умерли миллионы, но происходило это в результате естественной убыли, умноженной пренебрежением. Говоря терминами Арендт и Скэрри, ГУЛАГ работал не для того, чтобы уничтожать заключенных, а для того, чтобы разрушить их язык и их мир. Скэрри показывает, что потребность в информации часто являлась ложным мотивом следственных пыток, у которых на самом деле были другие цели. Схожим образом, экономические нужды Советского государства были ложным оправданием для лагерных пыток, у которых тоже были иные цели. Производительность лагерного труда составляла около 50 % от среднего уровня в тех же областях промышленности; хуже того, эта цифра не учитывает те лагеря и тюрьмы, где тысячи заключенных вообще не работали. Многие проекты ГУЛАГа невозможно обосновать экономической рациональностью. Некоторые из них так и не были закончены, а если и были (как, например, Беломорканал), оказались бесполезны. Постоянной проблемой для администрации ГУЛАГа была не нехватка, а избыток рабочей силы. Аресты шли не для того, чтобы набрать рабочих для гулаговских проектов; наоборот, проекты придумывали, чтобы чем-то занять заключенных. Режим отчасти признавал неутилитарную природу лагерей, говоря об их идеологической, образовательной и психологической функциях – одним словом, об их центральной роли в переделке советского человека. Быстрая деградация Мандельштама в пересылочном лагере демонстрирует особую эффективность этого низкотехнологического метода. Лагеря пыток переделывали природу человека в масштабах всей страны. Повсеместное применение пытки в советских тюрьмах и лагерях превращало тех, кто был щедро наделен языком, творческой способностью и тем, что Арендт назвала «миром», в доходяг, безразличных ко всему, кроме пайки хлеба и иерархии в лагерном бараке".

    Александр Эткинд
     
  19. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Я хорошо помню, когда у меня отключился мозг. Вернее, кора головного мозга. Я хорошо помню ту ночь, когда высшей нервной деятельности у меня не стало, и я принялся вести себя как животное, повинуясь гормонально обусловленным биологическим программам выживания.
    Это было шестнадцать лет назад. На развалинах взорванного дома на улице Гурьянова. Казалось бы, очередное журналистское задание. Очередная катастрофа, которую надо быстро и грамотно описать для свежего номера газеты. Но как-то это было чересчур — лазать в свете прожекторов по куче бетонных плит, которые недавно были домом, вдыхать трупный запах, перемешанный с запахом бетонной пыли, смотреть, как поднимают краном бетонную плиту, а под нею лежит на диване, обнявшись, мертвая семья — мама, папа и двое детей. Вот тут мозг и отключился.
    Нет, внешне я вел себя как адекватный человек. Написал все какие надо статьи, и про первый взорванный дом, и про второй, взял все какие надо комментарии, управлял автомобилем, мыл посуду после ужина. Но на самом деле у меня включилась звериная совершенно программа «бей/беги», и поскольку бить мне было некого, то я побежал.
    После этих взорванных домов в Москве я схватил семью и перевез жить на дачу. Возможно, там и было безопаснее, поскольку я точно знал, что в подвале нету никакого гексогена, но на самом деле легче мне стало не тогда, когда семья поселилась в дачном домике, а тогда, когда я их в дачный домик вез, то есть бежал. Из начала 2000-х годов я вообще помню себя всегда за рулем или в самолете, или идущим быстрыми шагами.
    Если совсем упростить знания современной медицинской науки о стрессе, то у нас на стресс есть четыре основные реакции. Не рациональные совершенно, гормонально обусловленные, животные.
    Попав в ситуацию стресса, будучи испуганным и травмированным, человек может реагировать по программе «бей/беги». Вот перед тобой опасность: если есть зубы и когти, замочи того, кто эту опасность несет, а если нету когтей, то беги от него. И если вы оглянетесь вокруг, то увидите, что огромное множество людей именно так и поступает. В этом смысле ругань на телевизионных ток-шоу, холивары в социальных сетях и крики «пора валить» — одной и той же природы, адреналиновой. Просто, реагируя на стресс, организм выбрасывает в кровь много адреналина, мозги отключаются, и тело само принимается производить активные действия — нападать или бежать.
    Вторая реакция на стресс, которую описывают психологи, называется «заботься/люби». Это тоже нерациональная реакция, тоже животная, только работают другие гормоны. Этой заботливо-любовной реакцией на стресс объясняются все наши расцветшие в последнее время благотворительные фонды, интернетные кампании по спасению умирающего ребенка, программы «благотворительность вместо сувениров». Я и сам из возможных звериных программ выживания стараюсь придерживаться этой, она кажется мне конструктивнее, чем агрессия. Но надо все же отдавать себе отчет в том, что это нерациональная звериная реакция на стресс. При всем благородстве наших благотворительных порывов меня не оставляет чувство, что на самом деле они — биологические программы выживания и мы ими защищаемся от чего-то невыносимо страшного.
    Психологи описывают еще «замирание» — другая группа гормонов. Напуганный зверек сидит, не шелохнувшись. Не шелохнувшись, сидит перед телевизором и ждет, когда опасность пройдет сама собою.
    А можно еще имитировать смерть. Многие животные, особенно простые, в момент опасности притворяются мертвыми, потому что хищник, как правило, не ест того, кого не убил сам. Это неосознанная реакция. Не то чтобы зверек решает «дай-ка я притворюсь мертвым, авось меня и не тронут», а просто немеют лапы, цепенеют легкие, падаешь и лежишь не в силах пошевелиться — чистая биохимия, мозги ни при чем. Наверняка вокруг вас есть люди, у которых онемели лапы и оцепенели легкие, которые лежат, не в силах пошевелиться.
    Со времен тех взорванных домов мы так и продолжаем жить в состоянии стресса. Новых поводов для стресса достаточно. Я не говорю, что мы культурно как-то или генетически не способны соображать. Соображали же когда-то. Но с некоторых пор, подвергнувшись стрессу, не можем, реагируем как животные, и эти наши реакции создают новый стресс.
    И я не знаю, что делать. Я только осторожно верю, что должны же быть какие-то специалисты на свете, которые умеют вылечить от стресса полтораста миллионов человек".

    Валерий Панюшкин
     
  20. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "...можно ли в принципе трансформировать устойчивые цивилизационные модели?
    Чаще всего люди со стороны трактуют сторонников цивилизационного видения как эссенциалистов, утверждающих наличие неизменных и вечных качеств вещей, объединенных некоторой родовой характеристикой. Раз у России сложилась такая ментальность, то быть ей таковой навечно. Прежде всего в этом суждении содержится имплицитная уверенность в вечном характере объекта «Россия», что есть чистая химера. Ничто не вечно, а иррациональная убежденность в вечности «своего» народа или его культуры — одна из универсальных иллюзий, которую культура формирует у своих носителей, и в этом — одно из проявлений манипулирования человеком со стороны культуры.
    Локальные цивилизации весьма устойчивы в своих базовых характеристиках. Однако они конечны, подвержены трансформациям, в том числе и весьма глубоким, и существуют ровно до трех пор, пока оказываются в состоянии воспроизводить себя в конкурентной среде других культур.
    Людям, далеким от профессионального интереса к истории цивилизаций, историческое снятие конкретной локальной цивилизации чаще всего представляется в виде страшной катастрофы. По модели падения Константинополя в 1453 году. Между тем цивилизации могут уходить в прошлое и перерождаться сравнительно спокойно. Греко-римская цивилизация античности исчахла в IV–Vвеках, однако жители Рима существовали в убеждении континуитета античного мира; коронация Карла Великого в 800 году копировала классические римские образцы. Иными словами, гибель одной цивилизации и рождение на ее месте другой могут не осознаваться в полном объеме прямыми участниками (или объектами).
    Кризисы открывают окно возможностей качественных трансформаций, и чем глубже кризис, тем шире это окно".

    "В тот момент, когда традиционная культура очевидным образом превращается в фактор, критически снижающий конкурентный потенциал ее носителей, разворачивается конфликт между человеком и его культурой.
    Сознание
    человека постоянно оценивает меру эффективности собственной культуры. Сравнивает ее с альтернативными стратегиями бытия, данными человеку в опыте. Делает выводы. Субъективная лояльность родной культуры маскирует эту активность сознания и подсознания от субъекта, но она никогда не затихает. Поэтому, в частности, для обывателя во все времена так важны сообщения о «наших» победах и одолениях, о безусловных преимуществах «нашего» образа жизни, «наших» верований и политических убеждений.
    В тот момент, когда благостная картина очевидным образом разрушается, возникает конфликт базовых установок. Он по-разному разворачивается в слое идеологов и творцов нового и в слое, по преимуществу репродуцирующем культуру. В первом ситуация осознается и формируется на языке данной культуры. Боги отвернулись от нас, мир стал другим, торжествуют иные установки, наши убеждения не позволяют интегрировать картину мира и предлагать приемлемые и эффективные решения. Из этих исходных установок рождаются инновации, имеющие качественно новый характер. Это могут быть доктрины и учения, технологии, новое мироощущение, которые позволяют ответить на вызов истории.
    Репродуцирующий культуру слой ее носителей не обременен рефлексией, но чувствует, что что-то не так. Он остается верен традиции дольше всех и перетекает к новым формам тогда, когда они явлены ему в опыте и очевидным образом доминируют.
    Варианты формирования новой цивилизационной парадигматики разнообразны. Она может быть навязана победителями (распространение мировых религий), может быть заимствована, может родиться в акте цивилизационного синтеза. Всякий раз изменения конфигурации ментальности связаны с изменениями вмещающего пространства (мы имеем в виду социальное и культурное измерение этого пространства). В результате прежние ментальные основания перестают эффективно работать".

    Игорь Яковенко
     
    Ондатр нравится это.
  21. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "В отличие от Советского Союза, сегодня остановка времени не только внешняя, но и внутренняя. И это вызывает раздражение, примерно как у героев Осборна. Почему это вызывает раздражение? Вот мне 60 лет. Но я сижу и не понимаю, сколько мне лет. Я это чувствую и не верю, что 2016 год на дворе. Следовательно, я не верю, что мне 60 лет. Тогда мне сколько? У меня это дискомфорт вызывает, мне все-таки хочется знать, как свои силы рассчитывать — и физически, и психически. Приниматься за какую-то тяжеленную работу или заняться ерундой, где денег столько же, но только вразбивку.
    И это не мой личностный кризис какой-нибудь. Я и на своих студентах это чувствую. То, как они себя ведут, как разговаривают, их манера одеваться — все это сильно расходится с их возрастом. Вот, например, парню 29 лет. А он смеется, шутит, разговаривает, рассуждает как 17-летний парень. Он одет как 17-летний парень. Татуировки, пирсинги, досочки, на которых он приезжает на занятия… Это один пример.
    Тут же рядом с ним — девочка 18 лет. Ну, извините меня… Я когда с ней разговариваю, у меня такое ощущение, что передо мной тетенька, проработавшая на кафедре театроведения ГИТИСа лет тридцать. То, что она мне рассказывает, даже для меня какое-то древнее, дремучее. А они сидят рядом — этот паренек и она. И это только двое, а там их еще много таких. И я делаю вывод, что не я один такой, потерянный в возрасте. Хорошо это или плохо? Плохо, конечно. Человек счастлив в равновесии. В гармонии. А если нет гармонии, снова возникает осборновское чувство раздражения.
    Человек хочет событий, а событий нет. Это порождает раздражение. У Михаила Бахтина есть гениальная фраза — «фабулическая радость». Это радость оттого, что что-то происходит. Вот я встал. Светит солнце. Идет дождь. Это радость оттого, что жизнь движется. Человек не формулирует: «Ой, я радуюсь!» Он просто это ощущает. Бахтин это очень точно назвал «фабулической радостью». Причем он написал, что это свойство здоровых людей, у которых здоровая психика. Они испытывают радость оттого, что жизнь течет. Человек, травмированный психически, раздражен.
    Была ли у нас «фабулическая радость»? Развал Советского Союза — вот это была «фабулическая радость». Я помню, как участвовал в этом. Эти глупые баррикады. Защита Белого дома. Ведь до этого какие события у нас были? Гагарина запустили. Гагарин разбился. Вот и все. И народ годами это обсуждал! Событийно народ держали на голодном пайке. А в 91-м — это потрясло всех. Потрясла не сама попытка переворота. Да хер бы с ней! Впервые в жизни произошло событие, понимаете? А сейчас…
    А сейчас это очень тяжелый постоянный фон. Это довольно стабильное чувство. Ровное чувство раздраженности. Раздраженность от остановки времени, от отсутствия перспектив. И ладно я. У нас сейчас восемь тысяч безработных актеров. И шансы попасть хоть куда-то почти равны нулю. Ну хорошо. Вот ты попал в говносериал. Вот тебе много работы привалило. Что ты делаешь? Покупаешь квартиру. Считай, ты на вершине карьеры. А разве для актера купить квартиру — это вершина карьеры? Нет, конечно. Он запивает потом в этой квартире. Для актера вершина карьеры — это бесконечная работа на износ. Чем больше у него работы, чем чаще он падает от усталости, тем он счастливее.
    Вот сейчас у меня молодые актеры играют в спектакле. Приходят, значит, трое из них. Всю ночь они бомбили на машине. Девушка работала барменшей. И это фон, который они преодолевают. Это же раздражение — оно скапливается. Я вижу эту усталость, эту раздраженность. Ну чего можно ждать от человека, который всю ночь ездил «Домодедово» — «Шереметьево», «Шереметьево» — «Домодедово»? Я чувствую его рассеянность, я начинаю раздражаться, он на меня раздражается. Партнер на партнера. Так что видов раздражения столько — про это можно писать книгу. Знаете, есть определитель растений? Так и определитель раздражений можно составить..."
    Михаил Угаров

    "...мы ехали с подружкой в первые дни фестиваля «Московская весна» мимо одного из очагов — у Большого театра. Пальмы, цветы, макеты, декоративная вода откуда-то льется. И подружка говорит: «Так утомили эти негодующие в Фейсбуке! Все пишут, что вот, изуродовали город за кучу денег, лучше бы те бюджеты больным детям. А у меня мама сходила недавно — ей понравилось. Людям нравится — обычным, не интернет-ораторам».
    <...>
    Есть такая позиция: можно я никого не буду ненавидеть? У Джимми [герой спектакля Михаила Угарова "Молодой и рассерженный", сценарист - Любовь Мульменко]: можно я буду ненавидеть всех? И то и другое сегодня фактически запрещено. Если не примыкаешь, не разделяешь и не солидаризируешься — это же самая непопулярная ниша. Мы лишены права на непримыкание. Стыдно не быть примкнувшим. Стыдно не обзавестись понятной мишенью или понятным же объектом, который будешь классно защищать.
    Бабушка моя мне говорит: ты русофоб, потому что ты врешь, что русофобов нет. Русофобы мне говорят: что-то ты недостаточно русофоб. В общем, хорошо быть бабушкой, да и русофобом чудесно, плохо только без приписки.
    Аутсайдер сегодня — не тот, кто против партийной линии или против антипартийной, а тот, кто в принципе не согласился ненавидеть или любить что-то одно.
    Сегодня (да и тогда) Джимми — это аутсайдер.
    <...>
    Режиссер Михаил Угаров, который предложил мне воскресить Джимми и переселить его (максимально нетронутым) в сегодняшнюю Москву, сначала хотел назвать спектакль «Партия гнева». И я восстала очень горячо. Ни одна «партия» не для Джимми — по умолчанию. Тут история не о партийности, а о беспартийности, о гневе сольном, одиночном и потому трагическом. Гневаться компанией (как и коллективно угорать за что-то общее) — милое дело и умножение энергии. Если бесишься один, как дурак, без единомышленников и даже без аудитории — энергию только тратишь. И тщетно.
    Вот и актеры на репетициях жалели Джимми, говорили: ну бессмысленный же бунт, ну кому он это все, сам с собой на кухне. Угаров отвечал: когда десятки тысяч Джимми сами с собой на кухне, пусть даже они друг о друге не подозревают и пока не встретились, — это сила.
    Не знаю, сколько их, тех Джимми, которые толкают кухонные манифесты в эту минуту. Сколько монологов, подобных тем, что мы выдумали с опорой на Осборна, улетает ежедневно в ноосферу. Мне не так важно думать о множестве Джимми — мне Джимми важен, пока он один, пока он не слился с группой единомышленников, пока можно ручаться, что его гнев — это только его гнев, а его любовь — только его, никем и ни до чего не округленная".
    Любовь Мульменко
     
  22. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Слышала вчера, как женщины обсуждали допинговый скандал. Перечисления имён, названия препаратов... Лейтмотивом звучало "Да они все там!.. Они все!.." в таком ключе, словно это "...все!" оправдывает допинг и делает его законным.
    Воистину, в народе есть это изумительное сочетание полного, заведомого недоверия человеку ("Они все!") и полного, заведомого оправдания зла, если оно массовое.
    Если вдуматься, то варианты позиции - сочетание заведомого доверия человеку и заведомого оправдания зла, даже если оно массовое, и сочетание заведомого недоверия человеку и последовательного осуждения любого зла - это основа для депрессий, шизоидности либо ухода в философию, искусство или какое-нибудь оккультное учение. Есть ещё четвёртая версия, но она никак не станет достоянием масс.
    Я не оправдываю "народную" позицию, но есть в ней "народная" цельность мировоззрения и, следовательно, устойчивость - попробуй раскачай такую тяжёлую, вросшую в почву глыбу.
    Интересно, что инаковость воспринимают как потенциальную угрозу не только те, кто образует народную телесность, но и те, кто отделяет себя от последней. Читала же и слышала я про Алексиевич: "Да она вообще не писательница! За что ей Нобелевка, она сама от себя ни слова не написала!"; про Савченко: "Всё равно она убийца! Вы видели, как она себя вела? Она вести себя не умеет! Она ненормальная!"; про Павленского: "Да он вообще придурок! Психушка по нему плачет!"
    Зато и в народном сознании, и в оригинальном исполнении, как я вижу, даже явно разрушительное проявление, будучи массовым, не исключающим из толпы, имеет оправдание и не осуждается так, как нечто иное.
     
    Dan нравится это.
  23. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "...Мы становились старше, продукты пропадали, появились «колбасные электрички», диссиденты, академик Сахаров, «литературный власовец» Солженицын... <...>
    В КПСС вступали по нужде и по разнарядке. За партбилетом стояло несколько очередей — для рабочих, чиновников, самая длинная — для интеллигенции. Иногда из райкома поступали конкретные запросы: требуются — «баба до тридцати лет» — так стала коммунисткой одна моя знакомая, школьный учитель, младший офицер, кто угодно, но не еврей. Ну, и так далее. <...>
    В 1968 году советские, наши войска въехали в Прагу. В тот год я поступал и поступил в Институт восточных языков при МГУ. В МГИМО, куда стремились все честолюбивые мальчики, не взяли документов — не хватило комсомольского стажа. После экзаменов родители увезли меня на Пестовское водохранилище. Тут и грянуло 21 августа. Там, где мы остановились, газет не было. Зато был приемник. Надрывались «голоса» — тогдашний аналог нынешнего Интернета. Правду говорили они, а не газеты, которые к тому времени я читал. Особенно старательно читал еженедельник «За рубежом», подшивки которого до сих пор храню. В конце августа 1968 года в «За рубежом» было напечатано: решение о вводе войск стран Варшавского договора (т.е. советских) «отвечает коренным интересам социалистических стран в отстаивании европейской безопасности и мира против сил милитаризма, агрессии и реванша»1. В 1956 году такие же «скороговорки» были про Венгрию, позже, в 1979-м, про Афганистан.
    Мой дядя, работавший на радио, приносил «закрытые», т.е. для служебного пользования, «бюллетени почтовой информации» (БПИ) и еще какие-то «тассовки» — телеграммы корреспондентов ТАСС. Там были не бог весть какие откровения, но все равно то шла информация, не совпадавшая с казенной или с тем, что показывали по Первой и Второй программам ТВ.
    Мой друг, журналист, аналитик Аркадий Дубнов в книжке «Танки в Праге, Джоконда в Москве» (советую прочесть), которую он «изобрел» вместе с женой Машей, написал: «События в Чехословакии во многом определили мое отношение к действительности. После я уже особенно ничему не удивлялся и ничего хорошего не ждал». И дальше: «Я понял, что никогда в эту партию не вступлю». У книги точный подзаголовок — «азарт и стыд семидесятых». «Стыд» — это про меня. В партию я вступил, и для меня это было все равно что сделать прививку от гриппа. Много лет спустя, когда один мой знакомый М. вступал в «Единую Россию», я сказал ему: «Как тебе не стыдно?», на что он вполне резонно заметил: «Ты ж партийный человек, ты должен понимать». Конечно, ЕР не КПСС, и избежать ее можно, но все же отечественная партийность имеет преемственность, и право осуждать за членство в «Единой России» имеют далеко не все".

    "Мы были воспитаны на непобедимости СССР, гордились его размерами, его атомной бомбой, ну и космосом — куда ж без него. Однако по мере взросления гордость эта затухала, — мы умнели, вкушая от домашнего жизненного опыта, узнавая, как живут за границей. Бытовой опыт становился все горестнее и свидетельствовал о том, что особо гордиться нечем. Хорошим подарком из-за границы считалась зажигалка, даже пластиковый пакет с картинкой. Одна актриса в своих воспоминаниях пишет, что в Чехословакии ее приятель подарил ей колготки, и это, по ее словам, был «королевский подарок». Девчушка, комсомольский секретарь из уральского городка, войдя в ГДР в мясной магазин, упала в обморок. Кстати, и моя супруга, оказавшись в первый раз за границей в Алжире, ткнув пальцем в витрину захудалого тряпичного магазинчика, спросила шепотом: это что, все можно купить?
    В 1970-х я работал переводчиком в захолустном алжирском городишке Батна. Львиную долю положенной советским специалистам зарплаты родное государство, как и везде за границей, забирало себе. Так что денег оставалось не так много, особенно если учесть, что для майоров-подполковников эта первая и последняя «заграничная командировка» была единственной возможностью приобрести автомобиль «Жигули». Тем более что в 1976 году только-только появился роскошный «ВАЗ 2103». Наиболее запасливые накупали кое-какое местное барахло на продажу. Исключительным респектом пользовались мотки мохера, который выгодно продавался в Союзе Советских Социалистических Республик. Дамы скупали его в неимоверных количествах, а поскольку ввоз был ограничен, некоторые вязали из мохера кофты, целые пальто, все это напяливали на себя и таким образом преодолевали таможню.
    После завоза свежей партии мохера перед лавками выстраивались советские очереди. Дамы выясняли между собой, кто стоял раньше, а кого вообще здесь не стояло. В один прекрасный день один торговец, молодой парень в клетчатой рубашке с засученными рукавами, решил позабавиться и стал бросать мотки прямо в толпу. Между женщинами началась схватка. «У советских собственная гордость». Инцидент впоследствии обсуждался на партбюро группы советников".

    "Мы мечтали об улучшении власти. (Сейчас об этом уже и не мечтается.) Одним из хитов мятежной «Таганки», с которого она начиналась, были «Десять дней, которые потрясли весь мир» — о Великой Октябрьской Социалистической революции. Спектакль искренний и от души советский. Пределом мечтаний был социализм с человеческим лицом — с джинсами, незапрещенными книгами, социалистической демократией и колбасой. Да, да, той самой пресловутой колбасой, ставшей смыслом жизни советского обывателя. О том, чтобы придать социализму человеческое лицо, политики из соцлагеря задумывались еще в 1950-х. О придании оного советскому строю втихаря размышляли только на уровне советников и консультантов. И все же это означало, что у советского строя лицо было нечеловеческое.
    Мы слушали советские песни, и нас не раздражало, что там пели про то, что «будем жить пока что небогато», «люди идут по свету, им вроде немного надо», «верят девушки в трудное счастье», «жил в землянке, скитался в тайге…». В слова не вслушивались. Нам нравился мотив. А зря: слова некоторых песен звучали как окрик, как угроза:
    Будет людям счастье,
    Счастье на века.
    У советской власти
    Сила велика".

    "Мы о религии почти не разговаривали. Мы обходились без нее. Сделать религию невостребованной было одной из главных задач советской власти. Выполнило ли государство эту задачу? Скорее всего, да, потому что от бурного празднования той же (наследие язычества) Пасхи до сознательной веры, до обращения к Богу — очень далеко. Когда при Горбачеве начался религиозный ренессанс, «воцерковление» чем-то походило на «оживление лягушки». Да, люди потянулись в Церковь, но не к вере, а, скорее, чтобы вкусить от недавно запретного плода. Религия вошла в моду.
    После снятия запретов и ограничений я перестал ходить в церковь. Почему? Потому что теперь ощутить свою свободу от государства мог везде. Церковное пространство перестало быть исключительным. А после обмирщения Церкви, решительной политизации православия, после того, как патриарх занял постоянное место в первом полуторадесятке политиков, то выше, то ниже Владислава Суркова, а РПЦ почти превратилась в подразделение президентской администрации, зайти в церковь все одно, что вступить в «Единую Россию».
    Восхищались ли мы диссидентами? Да. Но они находились в «запретной комнате», куда можно было заглянуть, подслушать, но чтобы войти — ни-ни! В 1976 году, когда меня принимали на работу в Институт востоковедения АН СССР, человек из отдела кадров спросил, «не подписывал ли я письма». Поначалу я просто не понял, о чем речь, а потом от души сказал, что нет.
    Что такое права человека, было неведомо. Ну, зачем советскому (а теперь, между прочим, и российскому) человеку права человека? Мы не сознавали, что они вообще существуют, отождествляя их с возможностью беспрепятственно заходить в церковь или ездить за границу. Правом (почетным) советского человека была служба в армии. Она же была и его священной обязанностью. <...>
    Диссидентство прошло мимо. Мы помалкивали. Мы чем-то похожи на послеоктябрьскую эмиграцию. Впрочем, нет, в той эмиграции шумели, а мы, повторяю, помалкивали. Мы же были внутренней молчаливой эмиграцией — звучит гордо, но неловко.
    На протяжении всей советской истории люди всегда чего-то ждали: конца Гражданской войны, начала мировой революции, конца голода, начала нормальной жизни, завершения репрессий, конца Войны, конца еще одного голода, смерти Сталина, продолжения «оттепели» (по Эренбургу), выполнения Продовольственной программы. Самые преданные ожидали коммунизма. Сейчас им подобные верят в самобытный «национальный путь развития».
    Наше поколение было первым, которое ничего уже не ждало. Или все же ждало? При виде старческого политбюро вопрос «когда все это, наконец, кончится?» буквально материализовывался из воздуха. Папин знакомый Александр Палыч, неслабый человек, ветеран внешней разведки, любил говорить, обращаясь к самому себе: «Скажи-ка, Саша, гордость наша, когда уйдут большевики?»".

    "После августа 1991-го наступило то, что наступило. И должно было наступить. Слишком засиделась страна в СССР, чтобы умело и быстро самопреобразиться. <...> Перестройку и последовавшие за ней 90-е годы называют хаосом. Хаос разливался на «высоком» национальном уровне. На приземленном, бытовом — стояла сутолока. Все было непонятно: чего уже можно, а чего еще нельзя, куда девать деньги, где их взять, а главное — как жить дальше.
    Кроме сутолоки появилась бесшабашность, лихость и т.н. вседозволенность, сохранившаяся и по сей день, — можно воровать миллиарды в Министерстве обороны и одним махом присоединять Крым.
    Интеллигенция-полуинтеллигенция стала распадаться. Меньшая, но активная часть вдруг оказалась при власти, некоторые даже внутри нее, и принялась за реформы, говоря словами одного писателя, обустраивать Россию. У них это не совсем получалось. Другие, к коим относит себя автор этих строк, остались пассивными наблюдателями. Считая себя «порядочными людьми», они красиво писали и красиво говорили. Но если порядочных вдруг приглашали на госслужбу, то многие кривились и отлынивали. Большинство современников пришло к выводу, что главное — просто выжить. Конечно, если б в те времена существовал пресловутый средний класс, главной чертой которого, как уверяют умные социологи, является осознание себя как класса, дела могли пойти и получше. Но откуда ему, этому классу, было взяться — белые грибы по весне не растут.
    Мы, как и раньше, в большинстве оставались растяпами, одержимыми комплексом неполноценности критиками теперь уже иной, несоветской власти. Мы не создали нового культурного драйва. Невзначай оказалось, что «поэт в России меньше, чем поэт»".

    "«Уходят, уходят, уходят друзья. Одни в никуда, а другие в князья» (опять Галич). Это про нас, проигравших. С ушедшими в князья мы общаемся мало и случайно. Общаемся между собой, вспоминая ушедших в никуда. Мы — никчемные «постшестидесятники», которым за шестьдесят. Выдающийся, работавший критиком мыслитель Станислав Рассадин писал, что 60-е закончились в конце 90-х со смертью Булата Окуджавы. Мы, с нашим нытьем, бесконечны. Прогулки интеллигенции по Бульварному кольцу с выходом на проспект Сахарова, так же как и сентябрьский «марш мира» против путинской политики на Украине — не более чем постсовет-ские «кухни». Мы не вырастили нового, сильного поколения своих детей. Наши вялость и приспособленчество передались ему.
    Когда я окончательно понял, что меня победили? Не знаю. Может, я с самого начала не был победителем, хуже — не мог им быть. Конечно, я, мы надеялись, вот только на что? — на вечную демократию и свежую колбасу? Верили в утопию — как мусульмане в исламское государство. Казавшийся в 1990-е «миг между прошлым и будущим» оказывается «мигом между прошлым и прошлым»".

    Алексей Малашенко


    Источник.
     
  24. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "— ...культурный рацион нормального советского человека начинался с XIX века и, в общем-то, кончался почти там же, потому что уже Серебряный век приходилось узнавать из-под полы. То, что происходило в Средневековье, допустим, покрывалось одним выражением «темные века», и я с изумлением и сейчас слышу, что люди употребляют понятие «средние века» именно в том, советском смысле — как время какого-то изуверства, дикости и т.д. Кстати, Гуревич, которого я не назвала, тоже был очень важной фигурой со своим открытием Средневековья. Философия, искусствознание — все те области, которые в нормальном социуме занимают свое профессиональное место, здесь были своего рода политическим действием, косвенным, но очень глубоким. Потому что все это создавало человека с другим менталитетом, который обо всем уже начинал думать совсем иначе или, попросту говоря, вообще начинал думать. Именно тогда Мамардашвили придумал формулу инаконемыслие: образцовый советский человек чего не делал, так это не мыслил, конечно. У шестидесятников была короткая перспектива, было очень, на мой взгляд, близорукое поле зрения. Ни классическая школа мысли, ни «другая мысль» модерна (Хайдеггер, скажем) туда не входили. Вот здесь, с «культурной контрреволюции», начинаются 70-е годы. И, конечно, «религиозное возрождение» — существенная составная 70-х. Типичные шестидесятники были, как мы говорили, ископаемыми атеистами. Какие богоборческие стихи сочиняли тогда Ахмадулина, Вознесенский, Евтушенко! Но религиозное возрождение 70-х — отдельная тема… М. Эпштейн описал этот феномен как «бедную религию». У меня был бы несколько другой поворот рассказа.

    — Скажите, а кто для вас был образцовым советским человеком?

    — Образцовым? Как бы сказать? Слово «образцовый» имеет, в общем-то, оценочный смысл. Скорее, кто был типичным советским человеком? Типичным — почти все, в той или другой степени.

    — Но, скажем, Мамардашвили им быть не мог?

    — Нет, конечно, не мог. Как и все, с кем что-то произошло всерьез. Мамардашвили постоянно о чем-то таком говорит — о чем-то похожем на второе рождение, на пробуждение. И вот такой проснувшийся человек уже не был типичным советским человеком. Так же как и тот, у кого был вкус (это важная тема, начатая в 70-х: сравните у Бродского о вкусе!). Типичный советский человек таким вкусом не обладал.
    Признаков характерно «советского» очень много. Может, не все они решительно отрицательные. Но я тогда была в среде, где сопротивление «советскому» нарастало, нарастало и, в конце концов, доходило уже до фобии, и слово «советский» звучало страшно, просто оскорбительно, если дело шло о сочинениях, например. Мы научились отличать во всем «советское», даже, например, в игре пианиста или скрипача — вот это советский звук, а это несоветский, вот этот пейзаж написан по-советски, а вот этот — не по-советски. Это в каком-то смысле почти мистическое чутье, но оно было одно и то же и у нас, и у цензуры. Мне случалось видеть изнутри, как готовились выставки моих друзей-художников — и напоследок приходила идеологическая художественная комиссия. Эта комиссия указывала на то, что следует снять. Последняя проверка перед открытием выставки. И мы могли бы без нее и до нее с совершенной точностью сказать, что именно снимут. Какой из пяти натюрмортов, например (по-нашему самый хороший). То есть мы обладали одним и тем же чутьем «позволенного».

    — Что советский человек должен был сделать, чтобы начать мыслить?

    — Ой, я бы сказала, что по большей части — по моему опыту — скорее, это с ним что-то должно было сделаться. Обычно случался какой-то шок, какое-то жизненное потрясение. Случайная цитата могла вывести из этого спящего состояния. Мне рассказывала Марианна Казимировна Трофимова, как она прочла эпиграф к Хемингуэю («По ком звонит колокол») из Джона Донна — и вся картина жизни у нее переменилась, она больше не могла думать так, как привыкла до этого. Но те, с кем подобное случалось, видимо, внутренне должны были к этому быть готовы. Потому что тот же эпиграф (знаменитая фраза из проповеди Донна «Не спрашивай… он звонит по тебе») прочли миллионы других людей и с ними ничего не случилось.

    — Ольга Александровна, а как же неосознанный, недомысленный опыт лагерей — это разве не то, что «случилось»? Что же это за сущность, единица такая — «советский человек», если этого для него было мало? Или мы уже в 70-е годы имеем дело с каким-то другим советским человеком, какая-то эволюция произошла?

    — Я думаю, что советский человек был представлен несколькими поколениями, и они все между собой как-то отличаются. 30-е, 40-е, 50-е, 60-е годы — это все разные поколения. Иначе: сталинское, оттепельное, застойное… Или: довоенное, послевоенное… но что-то было у них у всех общее. Что касается лагерей, это была тема замолчанная, и в 60-е об этом всерьез не говорили, а в 70-е она совсем ушла под воду, об этом просто не заикались, даже и во второй культуре. И наши учителя об этом не говорили, это была закрытая тема. И многие из тех, кто принадлежал ко второй культуре, об этом как будто даже и не думали. Это удивительно! Они не любили «систему», но она для них не была по существу той системой, которая устроила все эти лагеря, вот что интересно. Смеялись над проявлениями тупой поздней советской власти, которая вечно устраивала очередные нелепости.

    — Притом, что были среди этих деятелей новой культуры люди, которые знали, что такое лагеря, как Е. Мелетинский, например.

    — Да, конечно, все мы знали — знали по себе (старшие), знали по своим родным, как Сергей Сергеевич Аверинцев, отец которого был в лагерях. Вы знаете, наверное, было много разных степеней доверительности… Эта тема поднималась уже в совсем доверительном кругу. Вот сидя дома, Аверинцев мог рассказывать о своем отце, о его друзьях, об этом опыте. Но этот опыт не социализировался даже в узких кругах.
    <...>


    [​IMG]


    — ...почему же так мало высказываний, например, того же Лотмана о своем времени? И это высказывания, которые быстро оказались непонятыми, уже когда были высказаны. Когда Владимир Вениаминович Бибихин говорил о новом Ренессансе, пытаясь описать современность как новый Ренессанс, эта мысль прошла совершенно мимо всех читателей.

    — Потому что тот Ренессанс и то возрождение гуманитарной мысли как-то растворилось и не имело последствий уже в 90-е годы. 90-е шли как бы поперек тому, к чему, казалось бы, двигались 70-е и ранние 80-е. Нет, продолжения там не было. В то время мы понимали, что Юрий Михайлович Лотман пишет о «Капитанской дочке», но имеет в виду нас. И при том, что это не было иносказанием. Иносказание — это техника 60-х: ставить «Пугачева», а иметь в виду что-то происходящее рядом. Нет, это был добросовестный, непредвзятый анализ «Капитанской дочки». Но поскольку там рассматривались категории милости, дара, справедливости — это всё тот, кто мог, относил к нашей ситуации.
    <...>
    Для меня, как ни странно, таким учебником по тоталитаризму стала не какая-то теоретическая работа, а мемуары Надежды Яковлевны Мандельштам. Вот эти два тома для меня, для многих моих знакомых — или, может быть, немногих, нас вообще было немного — были учебником жизни, в том числе, и ее социально-политического понимания. Потому что Н.Я., не обобщая свой опыт, как Ханна Арендт, на понятийном языке, создала образ системы, который оставался приложимым к 70-м годам, как к 30-м, которые она в основном описывала.

    — Но это очень любопытно, ведь эта книга, с одной стороны, в каком-то смысле чрезвычайно злая. В ней даются нелицеприятные характеристики очень многим людям и высказываются те вещи, которые могли бы быть так или иначе замолчаны. Но, тем не менее, бросается в глаза еще одна деталь, что она никогда не мыслит себя жертвой века, она скорее требовательный собеседник, современник.

    — И в этом тоже был урок ее книги. Мало того, Надежда Яковлевна говорит и о собственной вине. Например, там, где описывается установление «порядка» путем диктатуры, — она признает, что страх перед анархией и хаосом Гражданской войны заставлял их, интеллигенцию оправдывать и не замечать «издержек» этого «порядка». Лишь бы не хаос.

    — Что это было для вас? Каковы границы ее высказывания, как вы их ощущали тогда?

    — Я была удивлена, когда выход ее второго тома вызвал такой скандал, и многие почувствовали себя оскорбленными, потому что многие репутации в перспективе этой книги гибли. Эта книга задавала некоторую другую перспективу, вот в чем дело. Она говорила о том, что была и совсем другая жизнь, что кроме всеобщего конформизма была — вольная или невольная — верность собственным представлениям, которая дорого обходилась. Потому что если поставлены низкие барьеры «возможного вообще», то в рамки «нормального» поведения пройдет и коллаборационист. Отсюда все эти разговоры, что вот NN все-таки не был самый страшный злодей, бывали и хуже. Отсюда и привычка оправдывать настоящих подлецов тем, что они якобы «трагические» персонажи (ведь делать-то было нечего!). Но книга Надежды Яковлевны давала единственную прямую перспективу: и в это время подлость была подлостью и т.п. Поэтому я была целиком на стороне таких ее радикальных оценок. Я никогда не собиралась писать систематические мемуары, но если бы я их написала, реакция, думаю, была бы похожей: многие люди, жившие со мной, тоже бы возмутились и сказали, что все это злопыхательство, очернительство и т.д. Но я так видела. Для того чтобы так видеть, надо было быть вышибленным из этой системы. Внутри нее, у участников «литературного процесса» другие критерии. А если ты снаружи, если тебя вышибли, как Надежду Яковлевну, — вот тогда возникает такой взгляд. И поскольку мы и находились за пределами системы — вот это наше поколение, которое называют «погибшим поколением», «поколением дворников», — мы смотрели со стороны, то есть прямо. И если в кругу официально публикуемых авторов было незазорно написать какие-нибудь дурацкие стихи к юбилею или перевести что-нибудь про Ленина с какого-нибудь экзотического языка, чтобы потом публиковать нечто другое, то для нас это было абсолютно немыслимо.
    <...>
    Как-то мы с Ниной Брагинской листали какую-то очередную книжку, и там все опять было про реакционеров, про классовую борьбу. А книжка была, допустим, о философии киников. И она сказала: когда-нибудь устроят музей мракобесия и все это туда поместят. Мы ведь понимали, что это не иначе как экспонат из музея мракобесия, когда в сонете Петрарки изыскивают классовые основы. Но для других это было в порядке вещей, чистый ритуал: ритуально написать про классовые основы, процитировать Маркса, Ленина… и ничего, все так делают, так всегда будет.
    <...>


    [​IMG]


    — Да, именно в советской культуре меня и многих других всегда поражало, что советская культура была готова считать себя наследником кого угодно — античности, классицизма. Единственное, чего она принципиально ненавидела, — это модернизм, то есть именно историческое чувство.


    — Да, с модернизмом особенно плохие были отношения, конечно, но и со Средневековьем тоже: наследницей Средневековья она тоже не хотела себя видеть. Советская культура считала себя наследницей только Нового времени, причем я бы сказала, что XVIII век она уже тоже не очень признавала, а именно XIX век — время классики, вершины, акме всего на свете — поэзии, музыки. И вот здесь надо было кончить. Я тогда еще думала: а почему? Почему ничего после XIX века не нужно? Ладно, допустим, в искусстве — ну не понимают они модерн! Но в науке-то нельзя кончить на этом, наука развивается! Допустим, вы считаете, что после Бетховена ничего равного не было. Но, скажем, химия или биология развивается, а ее пытаются удержать в состоянии XIX века. Все эти кампании против буржуазных методов в науке были направлены на то, что все, что было после XIX века, — это уже идеализм, волюнтаризм или не знаю что. И я тогда для себя уяснила: требуется сохранить то состояние культуры, в котором развился классический марксизм. Всё! Поскольку Маркс и Энгельс ничего не могли бы уже сказать о модернистах, о новой науке, об Эйнштейне, генетике, дескриптивной лингвистике, то лучше считать, что все это заведомо ложные методы.

    — Это любимая моя фотография — 46-й год, бывший Кенигсберг, переименованный в Калининград, и на вокзале висит растяжка «Кенигсберга никогда не было». То есть, по сути дела, советская культура действовала вот именно так — что, в общем-то, ничего никогда не было.

    — Да, самый эффективный ход, который разрушала культурная революция 70-х годов, — это просто замалчивание. Ты мог прожить свою жизнь и никогда не узнать, что на самом деле написал Данте, — вот такие большие зоны специально созданного глубокого невежества. И таким же был и поздний атеизм (раннего атеизма, активного богоборчества мы уже не застали — когда производились какие-нибудь кощунственные акции, антикрестные ходы и т.п.). Аверинцев это вспоминает. А при нас уже такого не было, просто создавались условия, при которых обычный среднестатистический человек ничего не знал, не знал — и все! Что такое Гефсиманский сад, например. Я пробовала спрашивать. Никто не знал.
    <...>
    ...мы постоянно оперируем терминами «Запад» или «Европа», но то, что здесь имеется в виду, это, конечно, христианская гуманистическая цивилизация в целом. К ней принадлежала и Россия (со своими особенностями). Так что «общечеловеческие ценности» — неточное название, как сразу же заметила Нина Брагинская: это ценности христианско-гуманистические. Индусы или китайцы не скажут, что это их ценности. Что они подразумевали? Несомненно, ученость. Как ни странно, ученость значила очень много, вдумчивое знание. И тяга к этому была в 70-е годы, и до середины, даже до конца 80-х она даже расширилась. Я бы сказала, с перестройкой она набирала обороты, больше и больше людей к этому тянулись и хотели обрести широкие гуманитарные знания. В это время был, я помню, расцвет культурологии, которой хотели было заменить идейные дисциплины. Вот сейчас всё хотят заменить Законом Божьим, а тогда везде создавали кафедры культурологии. Такая была накоплена к 90-м годам тоска по мировой культуре, в том числе и социальной, не только интеллектуальной.
    <...>

    — Требует ли разум, апологию которого вы даете, той же самой дисциплины и работы над собой?

    — Я думаю, что в лучших случаях — конечно. Мы, то есть многие близкие мне люди, поздно включались в политическое мышление. Но, может быть, выборы другого рода, бессознательные, тоже были политическими: допустим, предпочитать баллады Жуковского фельетонам Евтушенко. Как это получалось в моем случае? Если ты что-то принимаешь, допускаешь себе внутрь, оно уже само оттуда что-то выгоняет. Вот, допустим, если мне всерьез нравятся сонаты Моцарта, а мне будут петь комсомольские песни, то они туда уже больше как-то не входят. У меня не было по существу критериев для различения. Просто то, что я полюбила, как бы делало невозможным другое. И политика меня долго совсем не интересовала, мы все почти брезговали политикой, отчасти из сопротивления шестидесятникам. И наше противопоставление им, в частности, состояло в том, что они очень политизированные, а мы нет, а мы Гёльдерлина читаем. Это тоже вид политики, конечно.

    — Очень любопытно, что вы описываете, будто некий опыт, культурный или социокультурный, не суть важно, оставляет рубцы, способствует становлению таким образом, что оставляет след, остаток в тебе. Но ведь во многом сущность политического мышления заключается в том, чтобы опровергать этот след, чтобы отказываться от него, чтобы ставить его под удар в какой-то степени. Это и есть рацио политического деятеля во многом. Как мыслить в этом смысле отказ от опыта и приобретение опыта в рамках политического дискурса?

    — Я бы не сказала, что это какой-то шрам или след… Идея травм и шрамов мне не очень нравится. Выход из собственных предвзятостей очень важен. И я довольно рано поняла, что этим надо заниматься, и в этом я себя чувствовала одиноко. Потому что лозунгом нашей среды было: хранить верность себе, не дать ничему на тебя подействовать. Да, я знаю многих людей, для которых это была святыня, это называлось «быть собой», то есть таким, какой ты есть, и не позволять себе, например, быть вежливым, потому что вежливость — это уже притворство. Бродский писал где-то в письмах, что если у тебя плохое настроение — ну, и приходи с плохим, пускай тебя примут таким, какой ты есть. Было утверждение собственной данности, большой страх ее потерять, боязнь, как бы на тебя что-нибудь не повлияло. Люди буквально себя проверяли: а не изменился ли я? И меня спрашивали: вот вы стали много ездить за границу, а вы не заметили, что это вас меняет? Я говорю: хорошо, пускай меняет. Пожалуй, я мало встречала людей, которые, во-первых, соглашались бы, чтобы на них влияли или влияло что-то, и, во-вторых, вообще хотели стать чем-то другим, чем они уже есть. Мне хотелось как раз того, чего еще нет. И потерять себя, как это тогда называлось, мне было совсем не страшно, потому что я была уверена, что хорошего не потеряешь, а терять плохое — это даже приятно. И в каком-то смысле — наш долг.


    [​IMG]


    — Но поразительно, что политический официальный язык и язык ельцинско-путинского времени во многом наследует эту языковую заданность: мы должны найти нашу аутентичность, мы должны сохранять себя, найти место России в мире. Вот этот лозунг меня всегда поражает, что Россия должна искать свое место в мире. Почему нужно думать о том, какое ты место занимаешь в мире?

    — Это те самые поиски себя, которые меня всегда изумляли: что они такое ищут? Это, вообще-то говоря, с героев Достоевского началось: я кто, тварь дрожащая или Наполеон? Мне этот вопрос с детства был чужд. Никогда я себя не спросила: я Наполеон или тварь дрожащая. Мне казалось, что надо что-то с собой сделать, чтобы заинтересоваться, кто ты такой и какое у тебя место. Но этот интерес к себе был, как я теперь понимаю, необходимым этапом индивидуализации, потому что наш человек начиная с 60-х годов вырывался из навязанной общности, из «коллектива», из «будь, как все». Потому и настаивали на себе: примите меня таким, какой я есть, и даже простая вежливость переживалась как притворство. И кончалось это у людей, которые были идиосинкратичными, как Веня Ерофеев, тем, что они не могли написать словечка в простоте — без игры, иронии, передергивания. Как-то я ему показала комментарий, который тогда составляла к изданию Пушкина (античные имена у Пушкина), где было написано, скажем, «Аполлон — бог искусства». Он говорит: как ты такое можешь писать?! Он не мог воспринимать такую обычную фразу. Все подобное казалось ему недопустимо тривиальным, банальным, со всем таким надо было что-то сделать. Мне казалось, что это какая-то странная болезнь, очень распространенная в то время. Отвращение к разоруженному слову. Мне кажется, она в 90-е годы в значительной мере исчезла и молодым людям 90-х уже было не так интересно, Наполеоны они или не Наполеоны.
    <...>
    ...вопрос в практическом смысле значил — я великий человек или не великий. А если не великий, то и жить не стоит. Вот так это все тогда понималось — очень радикально. И отношения из-за этого портились, особенно в творческой, богемной среде, мигом. Если кто-нибудь говорил, что ему не нравится твое стихотворение, это было равноценно вызову на смертельную дуэль. И ответом было такое: но я же имею право на существование! Или: ты у меня не отнимешь права на существование! И это меня тоже всегда изумляло: какое право на существование? Как я могу его отнять у кого-нибудь?

    — Это волюнтаристский канон, который считается достаточным для отказа от социальных норм.

    — Да.

    — Но при этом удивительно, что фигура интеллектуала теряет пальму первенства, уходит. Интеллигентские поколения де факто мало что из своего опыта могут передать. С чем вы это связываете, в 90-е годы в частности, с характером времени или с неспособностью говорить?
    — Имеется в виду, что ни в 90-е, ни в наше время так и не возникло амплуа публичного интеллектуала, и когда colta.ru устраивает опрос по поводу влиятельных интеллектуалов — это смешно, поскольку на самом деле это опрос, кого любит читатель «Кольты», а не рейтинг того, кто действительно влияет.


    — Во многом я видела 90-е годы как контркультурные и как антиинтеллектуалистские. Формировался новый тип интеллектуала: это тот, кто умеет бойко говорить на языке модных терминов. И было видно, как появляется какой-нибудь термин — и все тут же начинают им пользоваться, как отмычкой ко всему — то «дИскурс» или «дискУрс», то еще что-нибудь. Сейчас, насколько я вижу, это «практика». И если вынуть из высказываний такого интеллектуала этот оперативный словарь, то никакой мысли во всем этом уже не окажется.

    — А еще «концепт» или «позиционирование».

    — Да, там было множество таких терминов. Поиски словаря. Интеллектуал — это тот, кто владеет словарем, причем изначально, я думаю, словарем французских постмодернистов.

    — Смешанный с рекламным — «позиционирование», все эти позиции.
    — «Тренды».


    — Тренды, бренды, да.
    <...>
    ...в целом тот круг поэтов, художников, да и музыкантов, с которыми я общалась, — тот же Михаил Матвеевич Шварцман, который был большим теоретиком, — отличался от шестидесятников, которые, в общем-то, несколько брезговали наукой, и филологией в том числе. Помните, у Ахмадулиной: «Жена литературоведа Сама литературовед»? И, кстати, Бродский был человеком, который переменил это отношение. Он рассказывал мне при встрече, что в молодости сам как-то понял, что общаться надо не с богемой, а с умными людьми. И среди его знакомых с самой молодости было много гуманитарных ученых. И все они были людьми более образованными и серьезно настроенными по отношению к знаниям, эрудиции и к аналитической работе. А не так: пиши, что на душу ляжет, пиши из «нутра». Они оставались в той парадигме эпигонски романтического поэта, который (хотя отлично знает, что можно, а что нельзя), поет, как соловей, что ему Бог на душу положит, а все остальное называлось сальеризмом. Официальная культурная политика сальеризм ненавидела, это был политический термин. Например, Юрия Михайловича Лотмана и всю школу структурализма официальные литературоведы обвиняли в сальеризме и говорили, что они, как труп, разъяли музыку. Сальеристом был и Михаил Леонтьевич Гаспаров: хотя он не структуралист, он тоже, как труп, разъял музыку".

    Ольга Седакова, из интервью

    Источник.


    [​IMG]

    Фотографии ТРИВА
     
    Ондатр нравится это.
  25. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "— ...в СССР в общественной риторике тон задавала интеллигенция, наследовавшая традициям дореволюционной разночинной интеллигенции — прослойки, породившей первых революционеров. Интеллигенция — это вообще очень интересный социальный феномен, это некий специфический «клир», претендовавший на нецерковный моральный авторитет. Составной частью этого авторитета была демонстративная аскетичность и критика буржуазности. Обличение мещанства и обывательства, культа накопительства — все это было знаменем нашей интеллигенции. В первые годы советской власти этот дискурс был частью официальной политики партии, которая в то время представляла собой орден пламенных борцов, прошедших тюрьмы и каторги. Но вся эта риторика не имела никакого отношения к подлинной жизни советского общества и его настоящим ориентирам.
    И в элите, и в обществе в целом закономерным образом сложились вполне обычные потребительские ориентиры, хотя советская культура потребления была очень деформированной.

    — Почему?

    — Потому что существовал (да и сейчас сохранился) определенный разрыв между публичной риторикой и реальной жизнью и устремлениями большинства людей. Ведь на что у нас люди тратят свою жизнь? Чтобы приобрести квартиру, сделать в ней ремонт, обставить ее, исходя из собственных вкусов. Чтобы познакомиться с этой вот культурой, я советую посетить какой-нибудь крупный мебельный салон, где уровень безвкусицы, пошлой помпезности, шика и китча превосходит все разумные пределы. Поэтому такой специфический прессинг публичной риторики привел к двум вещам: расцвету этой самой потребительской культуры и одновременной ее деформации, включая эстетическую деформацию.

    — Так в чем же выражалась эта деформация?

    — В том, что потребительство ушло вовнутрь — к нему все стремились, но публично об этом говорить было не принято. В советском обществе господствовало двоемыслие: официальный антибуржуазный дискурс сочетался с буржуазностью на бытовом уровне. Это очень похоже на культуру восточных обществ. Если вы идете по улицам какого-нибудь арабского города, то видите только голые стены домов. Но если вы зайдете в эти дома, то поразитесь роскошному внутреннему убранству. И советская бытовая культура была очень схожей, хотя по основным своим параметрам она мало чем отличалась от западной.
    <...>
    Всякий человек должен жить в достатке, что дает ему возможность дружить, общаться и помогать другим. А в нашей культуре под влиянием разночинной интеллигенции, претендующей на роль морального эталона, буржуазная культура считается ущербной. Эта ненависть ко всему буржуазному, восходящая еще к сочинениям Добролюбова, в раннесоветскую эпоху во многом культивировалась по политическим причинам, поскольку именно под ее знаменами большевики уничтожали русскую буржуазию. Да и в позднесоветские времена, которые были более вегетарианскими, нарочитая антибуржуазность и обличение «вещизма» господствовали в публичной сфере и определяли все двоемыслие советского общества, подчеркивая тем самым его деформированный характер.
    <...>
    Советская урбанизация имела в значительной степени мобилизационный характер и проходила очень быстро — в течение 1930-1960 годов. Что такое настоящий город? Любому городу свойственна определенная культура — это место, где живут горожане (буржуа, бюргеры). У нас в стране ввиду такой стремительной урбанизации города просто не смогли переварить в себе десятки миллионов хлынувших в них крестьян. Покойный Вячеслав Глазычев писал, что в первой половине XX века в России города просто исчезли. У нас теперь нет настоящих городов.
    Современные российские города — это на самом деле слободы или их совокупность. Образно говоря, это такие места, где траву уже вытоптали, а асфальт еще не положили, поэтому они больше похожи на пустыри, усыпанные битым стеклом. И это видно во всем: например, у нас люди во дворах многоквартирных домов до сих пор считают возможным застолбить места для своих машин, огораживая тем самым для себя общее публичное пространство. Это чисто деревенская культура — отгородить свое пространство каким-нибудь плетнем.
    Есть и объективные факторы: нашему обществу до сих пор свойственен так называемый распределенный образ жизни, основанный на советском потребительском идеале «квартира, дача, машина» и полунатуральном хозяйстве. Этот костяк нашей цивилизации, сформированный еще во времена СССР, окончательно закрепился в постсоветской России. В этом отношении для огромной части населения не было никакого революционного перехода от советского общества к постсоветскому. Иными словами, сейчас жизнь и выживание большинства населения нашей страны «размазаны» между городским и сельским образом жизни: дача, где выращивают продукты питания; гараж с погребом, где их хранят; квартира, где потом зимой потребляют летние заготовки. Поэтому о современном российском городе как о средоточии городской культуры можно говорить весьма условно.

    — Если наш город — это не город, то что тогда?

    — Это такой специфический кадавр из города и деревни. Я недавно со студентами ездил по Тверской области, где хорошо видны последствия позднесоветской политики ликвидации неперспективных деревень. В результате людей переселили в поселки городского типа с убогими панельными домами, где они окончательно утратили навыки прежней нормальной сельской жизни. Зато вокруг этих обшарпанных домов стоят палисадники и сараи, с помощью которых бывшие деревенские жители пытаются как-то выжить.
    Настоящий горожанин — это человек, ценящий публичность во всех ее проявлениях и взаимодействие с незнакомыми ему членами социума в едином общественном пространстве. А у нас нет никакого публичного взаимодействия, потому что все живут кланами. Поэтому общение с другими людьми у нас мало кого интересует.
    <...>
    Наше потребление по-прежнему носит преимущественно демонстрационно-стратификационный характер. Неудивительно, что в нынешней России так необычайно развит рынок поддельных товаров известных брендов. Конечно, со стороны все это выглядит смешно.

    — Как вы думаете, что именно современное российское общество унаследовало от советского? Это его осколок или нечто новое?

    — Это сложный вопрос. Что-то унаследовало, а что-то нет. Вот почему у нас осталась такая тяга к демонстративному потреблению? Во многом по причине того, что в советском обществе было очень мало возможностей для демонстрации своей исключительности. В каком-то смысле мы до сих продолжаем компенсировать этот вот символический различительный дефицит советской культуры. То есть мы сейчас мало похожи на советское общество, представляя собой скорее его некую компенсаторную противоположность.
    Но во многих фундаментальных вещах мы, конечно же, его продолжатели. Мы вышли из деревни, но до сих пор не пришли в город, — и сейчас это не только сохраняется, но и закрепляется в нашем распределенном образе жизни. Именно этот идеал («квартира, дача, машина») продолжает оставаться нашей национальной идеей.

    — Как известно, сейчас в связи с экономическим кризисом наше население существенно сокращает свой уровень потребления. Многие даже вспомнили известную русскую поговорку «никогда хорошо не жили — нечего и начинать». Можно ли вообще сократить потребление произвольным образом?

    — Когда особо выбирать не приходится, люди просто вынуждены сокращать потребление. Но наше общество уникально — в мире трудно найти ему аналог в смысле общества, которое за одно столетие неоднократно пережило бы столь глубокие и тяжелые потрясения. Мы научились выживать в любых обстоятельствах, и у нас в костный мозг вбито представление о том, что надо всегда быть готовыми к худшему. Нигде больше в мире нет таких гигантских поясов вокруг городов, состоящих из дач и огородов. Мы знаем, что в случае чего своя земля нас прокормит — эта мысль у нас заложена на уровне подсознания.

    — Как вы думаете, куда движется современное российское общество? Оно идет по пути развитых обществ или сейчас сворачивает куда-то в сторону?

    — В любом случае мы движемся вперед, не выскакивая за рамки модерна. Все эти разговоры про какой-то особый путь беспочвенны. Их ведут профессиональные балаболы из числа нашей интеллигенции, которая всегда была готова обслуживать любой сиюминутный запрос власти. Это последствия того же самого советского двоемыслия и лицемерия, когда говорили одно, а делали совершенно противоположное. Сколько угодно можно рассуждать о цивилизационной самобытности, но я предпочитаю взглянуть на марку компьютера у такого человека".

    Виталий Куренной

    Источник.
     
    Ондатр нравится это.
Статус темы:
Закрыта.

Поделиться этой страницей