Менталитет

Тема в разделе "Человеческий опыт", создана пользователем Мила, 6 апр 2013.

Статус темы:
Закрыта.
  1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Как-то в одной из интернет-полемик мне сказали, что я русофоб, поскольку не принимаю часть русского культурного кода, которая, по мнению собеседника, состоит в пренебрежении благополучием и безопасностью. Для нас, мол, есть вещи поважнее, чем бюргерский уют. И не указ нам ваша пошлая пирамида Маслоу, мы существуем на высших уровнях бытия. Тут судьба России, вставание с колен, а вы со своим курсом доллара.
    Все это было бы очень мило и возвышенно, если бы не другая сторона этой песни про народ, презирающий сытость и комфорт, живущий ради исполнения некой высшей, надчеловеческой, державной миссии. Эта другая сторона — пренебрежение собой, отношение к себе как к средству. И оно поразительно, до мелочей совпадает с тем, как всегда относилось к людям российское государство: как к расходному материалу, который должен быть счастлив лечь костьми в фундамент великих побед.
    Сразу вспоминается множество рассказов, слышанных от знакомых историков. Про то, как тысячами умирали люди на строительстве дворцов Петербурга – без всякой необходимости, из-за нарушения элементарных норм безопасности и спешки, просто ради прихоти царя, желающего дворец вот прям срочно, к именинам фаворита. Как русским солдатам во время марш-бросков неделями не давали возможности снять сапоги, и те прирастали к кровавым мозолям, и когда потом несчастные шли наконец в баню, мужской крик стоял на всю округу – сапоги отпаривали и сдирали с ног вместе с кожей. Как высочайшей волей было отказано оснащать первых русских пилотов парашютами – мол, тогда начнут чуть что спасать свою жизнь, а самолет дорого стоит, пилотов же можно найти сколько угодно. Как бросали людей в топку индустриализации в прошлом веке – тысячами гробя ради Великого Дела, а в реальности – ради победных рапортов наверх и подготовки к новому витку имперской экспансии.
    И все всегда под лозунги про величие и Родину, ясен пень.
    Еще граф Толстой писал: «Патриотизм в самом простом, ясном и несомненном значении своем есть не что иное для правителей, как орудие для достижения властолюбивых и корыстных целей, а для управляемых – отречение от человеческого достоинства, разума, совести и рабское подчинение себя тем, кто во власти».
    Или, менее патетично, у Жванецкого: «Патриотизм – это четкое, ясное, хорошо аргументированное объяснение того, почему мы должны жить хуже других».
    Но жить хуже – это в вегетарианские времена. А когда вечер перестает быть томным, ставки растут, и от населения требуется готовность вообще не держаться за жизнь.
    Что тут скажешь. Да, к сожалению, это действительно часть российского культурного кода, и я совершенно точно ее не приемлю.

    Три части
    Здесь слиты воедино три составляющих.
    Одна – это неумение людей жить хорошо, их неверие, что они вообще заслуживают безопасности и благополучия, нормальных человеческих условий, а не вечного выживания и стиснутых зубов. И никакого пути к иной жизни не существует, «ни тропиночки ни пологой, ни ложбиночки ни убогой». Больно берег крут. Если хорошая жизнь не для меня – лучше всего вообще не ценить ее. Хоть помереть более-менее героически: прыгнуть «с кручи окаянной».
    <...>
    Со второй составляющей все понятно – это хищники, которые за века сменили уже много именований и флагов, лишь принцип «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать» остается прежним. И вечный неутолимый голод. Это не какая-то особая порода, клан или каста, это место в системе, на которое история втягивает то одних, то других, часто вчерашних жертв, которым никакие деньги и власть не позволяют успокоиться. Их картина мира тоже остается прежней, их идентичность не меняется. Они все так же презирают и ненавидят себя, а уж всех, кто оказался ниже в пищевой цепочке, и подавно.
    Ну и третья — самая, пожалуй, мерзкая составляющая – это всякого рода шакалы Табаки, кормящиеся при «патриотизме» паразиты. Именно под вечную пафосную трескотню всех этих попов-идеологов-писателей, здесь веками скармливали народ всегда голодному государству-хищнику. И еще требовали, чтобы он в процессе писал кипятком от счастья, что пригодился, не зря прожил жизнь. И чтоб не смел даже мечтать о безопасности и благополучии, не смел относиться к своей жизни, своему имуществу, своим правам как к ценности".

    Людмила Петрановская

    Источник.
     
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "В России любят искать универсальные ответы, но подозрительно игнорируют универсальные понятия. К их числу относится и этика – слово, которое у нас почти не звучит; вместо него в ходу скороговорка «морально-этические нормы», которая скорее усыпляет голос совести. Между тем этика – центральное понятие любого общества.
    В предыдущем обществе, советском, была классическая авторитарная этика: высшей ценностью и целью объявляется не человек, а внешнее по отношению к нему; человек лишь средство достижения цели. Впрочем, при известном вегетарианстве позднего СССР гуманистические ценности существовали на уровне деклараций (например, борьба за мир), могли закладываться внутри семьи, формироваться с помощью культуры (культ литературы в России именно оттого, что она отсылала к универсальным ценностям).
    Но как только ты выходил за пределы «комнаты» – той самой, из которой Бродский не советовал выходить, – ты сталкивался с другой этикой, авторитарной. Она учила не столько жить, сколько умирать. Это был ее центральный, сущностный момент: лучше смерть в бою, чем в собственной постели. «Встретить я хочу мой смертный час так, как встретил смерть товарищ Нетте» (Маяковский). Отголоски этого постулата слышатся даже в произведениях, далеких от соцреализма: у Высоцкого («так лучше, чем от водки и от простуд»); или в иронической форме у Башлачева («Хочу с гранатой прыгнуть под колеса, но знамя части проглотить успеть. Потом молчать на пытках и допросах, а перед смертью – про Катюшу спеть»). Жертва собой – экзистенциальный, индивидуальный акт, вынуждаемый крайними обстоятельствами, превращается в коллективную обязанность. Именно эта установка аукается сегодня в подсознательном, абсурдном, казалось бы, «желании катастрофы» у миллионов – этому их учила авторитарная этика: жить ради того, чтобы умереть правильно".

    "Все, что появилось на месте прежней этики в 1990-е, можно назвать защитной реакцией общественного организма на травму – попыткой найти опору в архаичных моделях. Таким ситуативным амортизатором стала криминальная этика, а также этика региональная (абсолютизация малой родины, своего района, города, области), которая позднее трансформировалась в национализм. Все эти этики, заметим, объединяет негативность как генеральный принцип: неприятие чужих важнее любви к своим.
    Были, конечно, и позитивные результаты, формировались новые профессиональные этики – научная, менеджерская, врачебная, журналистская; сложилось даже подобие сетевой этики. Но локальные этики не могут привести к качественным изменениям общественной среды. Есть и еще одна проблема: этику гуманистическую нельзя навязать в отличие от авторитарной..."

    "У нас... постмодернизм был понят... как конец этики, как сознательный отказ от гуманизма – даже в культурной среде. Это привело к появлению своеобразного Голема – Антиэтики, также возведенной в абсолют (точнее, в анти-Абсолют). «Весь мир плох, я тоже плохой, и я горжусь этим». В монологах сегодняшних пропагандистов сквозит именно этот нигилизм 1990-х, радостное отрицание всего святого; их нынешняя охранительная риторика – своеобразное самонаказание за грехи молодости. Один из подвидов антиэтики – этика-Сталин. Когда люди употребляют привычный оборот «надо их (любых оппонентов) поставить к стенке», эти люди вовсе не сталинисты.Они повторяют «при Сталине был порядок», потому что у них самих в голове беспорядок. Когда они говорят «Сталин бы разобрался», они говорят это потому, что никаких других способов разобраться не знают. Это и есть отголосок авторитарной этики, замены которой не появилось. С этикой-Сталин граничит этика-война: она не строит планов на будущее, порождая тот самый катастрофический тип сознания, который считает войну очищением. Сегодняшнее возвращение к военной этике (мы/они, враги/друзья) не столько проявление агрессии, сколько неуверенности – подсознательная попытка найти какую-то опору".

    "...антиэтика к середине 2000-х приобрела вид почти официальной государственной доктрины – отрицательной этики («мы ничем не лучше, но и не хуже других; все в мире ведут себя одинаково плохо»). Причем эта этика никогда не артикулируется, не обсуждается. Важно понимать, что это уже не советская этика (которая не могла усомниться в том, что наш мир лучший из миров). Она буквально никакая, она не содержит ничего позитивного, она строится только на отрицании чужих ценностей. Эта фундаментальная негативность базируется на следующем представлении: человек не способен самостоятельно принять решение, что хорошо, а что плохо, потому что не обладает всей полнотой информации. Такой полнотой обладает только государство; следовательно, только оно вправе давать окончательную оценку. Впрочем, скажет вам доверительно представитель такого мировоззрения, «все в мире относительно, старичок; никакой границы между добром и злом нет, просто об этом не принято говорить». И в конечном счете всё – игра слов и тлен. В основе этого представления лежит принципиальное неверие в человека, в его природу. В сущности, они инвалиды духа, лишены элементарного этического инстинкта, не способны принять решения о себе. Но эта размытая норма как раз и внушается другим в качестве нормы".

    "Размытость этики используется для того, чтобы уходить от принципиальных ответов.
    <...> ...в последние два года, после 2014-го, появился этический реверс – гибрид авторитарной этики и отрицательной. Когда удобно, работает советская этика (мы всегда правы), а когда нужно – включается отрицательная (все одинаково плохи). Отсюда эта двойственность, вечное мигание и переключение, от которого рябит в мозгах. Если свести к силлогизму, получится: «мы всегда правы, потому что все остальные врут». Пытаясь нащупать в этой этике хотя бы какие-то основания, упираешься в пустоту, в ничто. Единственный ответ на вопрос, как это уживается в одной голове, такой: это следствие нерешенного вопроса об этике".

    Андрей Архангельский, "Дырка от этики"


    Источник.
     
    Ондатр нравится это.
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "...огромное значение для массовой идеологии является интеллигентская мифология. А она почти полностью пронизана романтизированным имперством, политическим инфантилизмом и патернализмом. Причём, это даже имеет рациональные основания. Интеллектуалы привыкли чувствовать себя "солью земли", гардианами русской <дочерней> цивилизации, а политической формой существования локальной цивилизации является империи. И потом, интеллектуалов приучили к тому, что для властей они как жрецы для вавилонских аристократов (важные, но в отличие от своих египетских коллег - место знают), поэтому вся надежда на помощь - на государство...
    Поэтому эти интеллектуалы никогда не простят украинцам Революцию достоинства, показавшую всю тщету "цивилизационного" имперства и всю шаткость авторитаризма.
    Я бы сказал, что такой интеллигентский антиукраинизм является калькой советского "антисионизма" 70-80-х, когда начавшееся в 1969 году движение за выезд в Израиль очень наглядно показало крах надежд на "светлое будущее", т.е. на полный и окончательный провал русского коммунистического мессианства.
    А советский "антисионизм" был калькой антиполонизма XIX века, когда польский сепаратизм и бунтарство наглядно разоблачали фальшивость идей панславизма как возможности создать в Европе равномощную по культурному воздействию альтернативу "романо-германскому миру"".

    Евгений Ихлов
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Вчера я была свидетелем диалога старой учительницы-пенсионерки и дамы помоложе. Запомнила я его плохо, потому что выкатилась только что из парной и переводила дух. Постараюсь восстановить его в виде реплик, чьё авторство я помню, но читателям это неважно. Достаточно держать в уме, что диалог был страстный, почти крик.

    "А молодые-то старших не слушают, мнение своё имеют!"
    "Да, ходят такие гордые, знать ничего не хотят!"
    "И у каждого ведь мнение своё!"
    "А ведь ты сначала посмотри на старших да поучись!"
    "Ведь раньше слушали, если ругаешь. А сейчас ведь слово им не скажи, приходится один на один говорить!"
    "Гордые все!"
    "Старших не уважают!"
    "А на старших надо смотреть, надо слушать!"
    "Ой, не знаю, куда всё катится. И уж ничего хорошего не будет!"
    "Да, да, ничего хорошего не будет".
    "Раньше-то жизнь была хорошая, молодые слушали, не высовывались".
    "Как один были!"
    "Раньше ведь как было - все вместе, все друг дружке помогали! Потому и войну выиграли, все были одно единое!"
    "Да, всё вместе делали, один за всех!.."

    Вот после прочтения чего я вспомнила этот разговор:


    "я вчера обдумывала текст о Сталине.
    Понятно, что повторяться не собиралась: упырь сатана преступник и пр.
    Также и то что всех соблазнил - тоже понятно.
    Я вот что подумала: он конечно был гений зла и идиот по многим иным вопросам (например экономики)
    Но не экономика его интересовала: его ум был направлен исключительно на то, чтобы сотворить нечто небывалое: создать лагерь на 350 млн человек.
    Сделать это не так легко, согласитесь.
    Но он это сделал.
    Значит, он был созвучен этим миллионам.
    То есть миллионам нужен царь по типу совсем какого нить там Навуходоносора. Я часто думаю о Сталине и поражаюсь, как он опрокинул все достижения цивилизации (скажем, законы, римское право, юрисдикцию и пр) - и цивилизация рухнула.
    Пример Мао не так уж верен в этом смысле: Китай не обладал тем, чем обладала Европа (и Россия как часть ее) - то есть "индивидуализмом", индивидуальным сознанием, рожденным монотеизмом, а не коллективным сознанием.
    Искусство Европы (мы не будем говорить сейчас о ее жестокостях, я говорю о системе) было обращено лично к каждому: это индивидуальный разговор, с тобой, а не с коллективом.
    И Иисус говорит с тобой. Лично с тобой.
    КАК это можно разрушить было? Непостижимо.
    Мне не нужно о том что Россия была неразвита, что она была не готова - я все это знаю.
    Я мучаюсь вопросом: как это можно было разрушить почти в одночасье?
    Ответ мне кажется не так прост - здесь отвечают быстро и часто штампами.
    Достоевский частично ответил в Бесах на мой вопрос: но и он не сказал почему. Он показал что это будет - вот в чем истоки и смысл русского коммунизма (Верховенский говорит - мир зальем кровью, шепчет на ухо Ставрогину)
    Он сказал что в русском обществе зреет вот этот гнойный нарыв, воплощенный в образе Верховенского-младшего.
    Но откуда этот Петруша взялся? (он точно предвидел Ленина, роман вышел в 1882, Ленину было 12 лет).
    Я уже лет двадцать думаю об этом и ничего не могу придумать..."

    Диляра Тасбулатова
     
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Россия жила под Сталиным без малого 30 лет, почти в каждой комнате висел его портрет, он стал категорией сознания, частью быта, мы привыкли к его усам, к профилю, который считался «орлиным», к полувоенному френчу (ни мир, ни война), к патриархальной трубке,— как привыкают к портрету предка или к электрической лампочке. Византийская идея, что вся власть — от Бога, в нашем антирелигиозном государстве трансформировалась в идею взаимосвязи власти и природы, в чувство ее неизбежности, как четырех времен года. Люди взрослели, женились, разводились, рожали, старились, умирали,— и все время у них над головой висел портрет Сталина. Было от чего заплакать.
    Вставал вопрос, как жить без Сталина. Ответа на него никто не знал. От человека в Кремле ожидать его было бессмысленно. Полагаю, что человек в Кремле вообще его дать неспособен. Ибо в Кремле — такое уж это место — речь всегда идет о полноте власти, и — до тех пор, пока речь идет именно об этом,— Сталин для человека в Кремле если и не плоть, то, во всяком случае, более, чем призрак. Мы все очень внимательно следили за эволюциями его трупа. Сначала труп был помещен в Мавзолей. После XX съезда он был оттуда изъят, предан кремации и в качестве урны с прахом вмурован в кремлевскую стену, где находится и сейчас. Потом — сравнительно недавно — рядом с урной был воздвигнут довольно скромный (по понятиям нашего времени) бюст. Если усматривать символический смысл во всех этих трансформациях — а его приходится усматривать, иначе каков же их смысл? — то можно сказать, что поначалу в Кремле доминировало намерение сохранить статус-кво, потом возобладало желание предать оный статус-кво — правда, частично — анафеме; затем анафему было решено — тоже частично — снять. То есть создавалось впечатление, что никто не знает, что делать с мертвецом. Но с мертвецом ли?
    Физически, конечно, да; но психически? Тут, конечно, легко пуститься в рассуждения, что дело не в Сталине, но в системе, им порожденной или его породившей; что хотя России нужен был свой Нюрнбергский процесс, даже лучше, что его не было, ибо идея прощения (особенно неосознанная) выше, чем идея «око за око»; что технический прогресс рано или поздно все поставит на свои места, ибо даже тоталитарная система, если хочет быть жизнеспособной, должна перерасти в технократию; что вообще нас ждет конвергенция. ОК. Но в данном случае меня интересуют не архаичные или прогрессивные системы и их судьбы. Меня также не интересуют «тайны мадридского двора» и психология «сильных мира сего». Меня интересует моральный эффект сталинизма, точнее — тот погром, который он произвел в умах моих соотечественников и вообще в сознании людей данного столетия. Ибо, с моей точки зрения, сталинизм — это прежде всего система мышления и только потом технология власти, методы правления. Ибо — боюсь — архаичных систем мышления не существует.
    Без малого 30 лет страной с почти 200-миллионным населением правил человек, которого одни считали преступником, другие — параноиком, третьи — восточным дикарем, которого, в сущности, еще можно перевоспитать,— но с которым и те, и другие, и третьи садились за один стол, вели переговоры и пожимали руку. Человек этот не знал ни одного иностранного языка, включая русский, на котором он писал с чудовищными грамматическими ошибками; но в книжных магазинах почти всего мира можно найти собрания его сочинений, написанные за него людьми, которые были умерщвлены за то, что выполнили эту работу, или остались в живых по той же самой причине. Человек этот имел самые смутные представления об истории (кроме «Принца» Макиавелли, бывшего его настольной книгой), географии, физике, химии; но его ученые, сидя под замком, все-таки сумели создать и Атомную и Водородную бомбы, по качеству ничем не уступавшие своим сестрам, рожденным в мире, именуемом свободным. Человек этот, не имевший никакого опыта в управлении корпорациями, тем не менее создал уникальный по величине аппарат секретной полиции, равно вызывавший ужас у школьника, заметившего, как по портрету вождя над его кроватью ползет клоп, и обливавшегося холодным потом при мысли, что это может увидеть его школьный учитель, и у бывшего деятеля Коминтерна, сочинявшего свои мемуары где-нибудь в дебрях Южной Америки.
    Он правил страной почти тридцать лет и все это время убивал. Он убивал своих соратников (что было не так уж несправедливо, ибо они сами были убийцами), и он убивал тех, кто убил этих соратников. Он убивал и жертв и их палачей. Потом он начал убивать целые категории людей — выражаясь его же языком: классы. Потом он занялся геноцидом. Количество людей, погибших в его лагерях, не поддается учету, как не поддается учету количество самих лагерей, в той же пропорции превосходящее количество лагерей Третьего Рейха, в которой СССР превосходит Германию территориально. В конце пятидесятых годов я сам работал на Дальнем Востоке и стрелял в обезумевших шатунов-медведей, привыкших питаться трупами из лагерных могил и теперь вымиравших оттого, что не могли вернуться к нормальной пише. И все это время, пока он убивал, он строил. Лагеря, больницы, электростанции, металлургические гиганты, каналы, города и т. д., включая памятники самому себе. И постепенно все смешалось в этой огромной стране. И уже стало непонятно, кто строит, а кто убивает. Непонятно стало, кого любить, а кого бояться, кто творит Зло, а кто — Добро. Оставалось прийти к заключению, что все это — одно. Жить было возможно, но жить стало бессмысленно. Вот тогда-то из нашей нравственной почвы, обильно унавоженной идеей амбивалентности всего и всех, и возникло Двоемыслие.
    Говоря «Двоемыслие», я имею в виду не знаменитый феномен «говорю-одно-думаю-другое-и-наоборот». Я также не имею в виду оруэлловскую характеристику. Я имею в виду отказ от нравственной иерархии, совершенный не в пользу иной иерархии, но в пользу Ничто. Я имею в виду то состояние ума, которое характеризуется формулой «это-плохо-но-в-общем-то-это-хорошо» (и — реже — наоборот). То есть я имею в виду потерю не только абсолютного, но и относительного нравственного критерия. То есть я имею в виду не взаимное уничтожение двух основных человеческих категорий — Зла и Добра — вследствие их борьбы, но их взаимное разложение вследствие сосуществования. Говоря точнее, я имею в виду их конвергенцию... <...> ...конечно, не на абстрактном уровне, не на уровне осмысления, но на инстинктивном уровне, на уровне точечных ощущений, догадки, приходящей во сне. Для меньшинства же, конечно, все было ясно, ибо поэт, выполнявший социальный заказ воспеть вождя, продумывал свою задачу и подбирал слова,— следовательно, выбирал. Чиновник, от отношения которого к вещам зависела его шкура, выбирал тоже. И так далее. Для того чтобы совершить этот правильный выбор и творить это конвергентное Зло (или Добро), нужен был, конечно, волевой импульс, и тут на помощь человеку приходила официальная пропаганда с ее позитивным словарем и философией правоты большинства, а если он в нее не верил,— то просто страх. То, что происходило на уровне мысли, закреплялось на уровне инстинкта, и наоборот.
    Я думаю, я понимаю, как все это произошло. Когда за Добром стоит Бог, а за Злом — Дьявол, между этими понятиями существует хотя бы чисто терминологическая разница. В современном же мире за Добром и за Злом стоит примерно одно: материя. Материя, как мы знаем, собственных нравственных качеств не имеет. Иными словами, Добро столь же материально, сколь и Зло, и мы приучились рассматривать их как материальные величины. Строительство — это Добро, разрушение — это Зло. Иными словами, и Добро и Зло суть состояния камня. Тенденция к воплощению идеала, к его материализации зашла слишком далеко, а именно: к идеализации материала. Это — история Пигмалиона и Галатеи, но, с моей точки зрения, есть нечто зловещее в одушевленном камне.
    Может быть, можно сказать и еще точнее. В результате секуляризации сознания, прошедшей в глобальном масштабе, от отвергнутого христианства человеку в наследство достался словарь, как пользоваться которым он не знает и всякий раз поэтому импровизирует. Абсолютные понятия дегенерировали в просто слова, ставшие объектом частной интерпретации, если не вопросом произношения. То есть в лучшем случае условными категориями. С превращением же абсолютных понятий в условные категории в наше сознание мало-помалу внедрилась идея условности нашего существования. Идея, человеческой натуре очень родственная, ибо она избавляет всех и вся от какой бы то ни было ответственности. В этом и есть причина успеха тоталитарных систем: ибо они отвечают исконной потребности человеческого рода освободиться от всякой ответственности. И тот факт, что в этот век невероятных катастроф мы не смогли найти адекватной — ибо она тоже должна была бы быть невероятной — реакции на эти катастрофы, говорит о том, что мы приблизились к реализации этой утопии.
    Я полагаю, мы живем в эпоху постхристианскую. Не знаю, когда она началась. Сов. писатель Леонид Леонов предложил — в качестве подарка к одному из дней рождения Сталина — начать новое летоисчисление: со дня рождения Джугашвили. Не знаю, почему предложение это не было принято. Может, потому что Гитлер был моложе. Но дух времени он уловил правильно. Ибо оба эти исчадия Ада сделали первый шаг к осуществлению новой цели: к нравственному небытию. Убивать, чтобы строить, и строить, чтобы убивать, начали, конечно, не они, но именно они придали этому бизнесу столь гигантский размах, что затмили своих предшественников и отрезали у своих последователей — да и вообще у человеческих существ — пути к отступлению. В каком-то смысле они сожгли нравственные мосты. Умерщвление десятка-другого миллионов для человеческого восприятия есть не реальность, но условность, так же как и условной является цель этого умерщвления. Максимальная реакция, в такой ситуации возможная и (из-за инстинкта самосохранения) желаемая: шок, blank mind. Сталин и Гитлер дали первые сеансы этой терапии, но так же, как вор грабит не ради вчерашнего дня, следы их преступлений ведут в будущее.
    Я не хочу рисовать апокалиптические картины; но если в будущем будут происходить убийства и вестись строительство, то конвергенция нравственных критериев плюс астрономические количества в списке жертв превратят нас и, главное, наших потомков в моральных мертвецов с христианской точки зрения и в счастливейших из смертных — с их собственной. Они, как говорил философ, окажутся по ту сторону Добра и Зла. Но — зачем же так сложно? просто по ту сторону Добра.
    В этом смысле я не верю в десталинизацию. Я верю в нее как в перемену методов правления — вне зависимости оттого несомненного обстоятельства, что рецидивы будут случаться и можно будет ожидать не только реставрации сорокаметровых монументов, но и чего-нибудь похлеще. <...> Отставной агент госбезопасности или бывший военный, шофер в такси или функционер-пенсионер, конечно, скажут вам, что при Сталине «порядка было больше». Но все они тоскуют не столько по «железному орднунгу», сколько по своей ушедшей молодости или зрелости. В принципе же ни основная масса народа, ни партия имя вождя всуе не поминают. Слишком много насущных проблем, чтоб заниматься ретроспекцией. Им еще может воспользоваться как жупелом какая-нибудь правая группировка внутри партии, рвущаяся к кормушке, но, думаю, даже в случае удачного исхода жупел этот довольно быстро будет предан забвению. Будущего у сталинизма как у метода управления государством, по-моему, нет.
    Тем страннее видеть эти орлиные черты в книжной витрине около London School of Economics, в Латинском квартале в Париже или на прилавке какого-нибудь американского кампуса, где он красуется вперемежку с Лениным, Троцким, Че Геварой, Мао и т. д.— всеми этими мелкими или крупными убийцами, у которых, вне зависимости от разницы их идеалов, есть одна общая черта: все они убивали. Что бы у них ни стояло в числителе, знаменатель у них тот же самый, общий; и сумма этой дроби даст такую сумму, что может смутить даже компьютер. Не знаю, что ищут все эти молодые люди в этих книгах, но если они действительно могут найти там что-то для себя, это означает только одно: что процесс нравственной кастрации homo sapiens, начатый насильно, продолжается добровольно и что сталинизм побеждает".

    Иосиф Бродский, из "Размышлений об исчадии ада". 1973г.
     
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    "Меня назвали в честь деда. Мой дед, Владимир Яковлев, был убийца, кровавый палач, чекист. Среди многих его жертв были и его собственные родители. Своего отца дед расстрелял за спекуляцию. Его мать, моя прабабушка, узнав об этом, повесилась.
    Мои самые счастливые детские воспоминания связаны со старой, просторной квартирой на Новокузецкой, которой в нашей семье очень гордились. Эта квартира, как я узнал позже, была не куплена и не построена, а реквизирована – то есть силой отобрана – у богатой замоскворецкой купеческой семьи.
    Я помню старый резной буфет, в который я лазал за вареньем. И большой уютный диван, на котором мы с бабушкой по вечерам, укутавшись пледом, читали сказки. И два огромных кожанных кресла, которыми, по семейной традиции, пользовались только для самых важных разговоров.
    Как я узнал позже, моя бабушка, которую я очень любил, большую часть жизни успешно проработала профессиональным агентом-провокатором. Урожденная дворянка, она пользовалась своим происхождением, чтобы налаживать связи и провоцировать знакомых на откровенность. По результатам бесед писала служебные донесения.
    Диван, на котором я слушал сказки, и кресла, и буфет, и всю остальную мебель в квартире дед с бабушкой не покупали. Они просто выбрали их для себя на специальном складе, куда доставлялось имущество из квартир растрелянных москвичей.
    С этого склада чекисты бесплатно обставляли свои квартиры.
    Под тонкой пленкой неведения, мои счастливые детские воспоминания пропитаны духом грабежей, убийств, насилия и предательства. Пропитаны кровью.
    Да что, я один такой?
    Мы все, выросшие в России – внуки жерт и палачей. Все абсолютно, все без исключения. В вашей семье не было жерт? Значит были палачи. Не было палачей? Значит были жертвы. Не было ни жерт, ни палачей? Значит есть тайны.
    Даже не сомневайтесь!
    Мне кажется, мы сильно недооцениваем влияние трагедий российского прошлого на психику сегодняшних поколений. Нашу с вами психику.По сей день, прощаясь, мы говорим друг другу – “До свидания!”, не сознавая, что “свидание” вообще-то слово тюремное. В обычной жизни бывают встречи, свидания бывают в тюрьме.
    По сей день мы легко пишем в смсках: “Я напишу, когда освобожусь!”
    Когда ОСВОБОЖУСЬ…
    Оценивая масштаб трагедий российского прошлого мы обычно считаем погибших. Но ведь для того, чтобы оценить масштаб влияния этих трагедий на психику будущих поколений, считать нужно не погибших, а – выживших.
    Погибшие – погибли. Выжившие – стали нашими родителями и родителями наших родителей.
    Выжившие – это овдовевшие, осиротевшие, потерявшие любимых, сосланные, раскулаченные, изгнанные из страны, убивавшие ради собственного спасения, ради идеи или ради побед, преданные и предавшие, разоренные, продавшие совесть, превращенных в палачей, пытанные и пытавшие, изнасилованные, изувеченные, ограбленные, вынужденные доносить, спившиеся от беспросветного горя, чувства вины или потерянной веры, униженные, прошедшие смертный голод, плен, оккупацию, лагеря.
    Погибших – десятки миллионов. Выживших – сотни миллионов. Сотни миллионов тех, кто передал свой страх, свою боль, свое ощущение постоянной угрозы, исходящей от внешнего мира – детям, которые, в свою очередь, добавив к этой боли собственные страдания, передали этот страх нам нам.
    Просто статистически сегодня в России – нет ни одной семьи, которая так или иначе не несла бы на себе тяжелейших последствий беспрецедентных по своим масштабам зверств, продолжавшийся в стране в течение столетия.
    Задумывались ли вы когда-нибудь о том, до какой степени этот жизненный опыт трех подряд поколений ваших ПРЯМЫХ предков влияет на ваше личное, сегодняшнее восприятие мира? Вашу жену? Ваших детей?
    Если нет, то задумайтесь.
    Мне потребовались годы, на то, чтобы понять историю моей семьи. Но зато теперь я лучше знаю, откуда взялся мой извечный беспричинный страх? Или преувеличенная скрытность. Или абсолютная неспособность доверять и создавать близкие отношения.
    Или постоянное чувство вины, которое преследует меня с детства, столько, сколько помню себя.
    В школе нам рассказывали о зверствах немецких фашистов. В институте – о бесчинствах китайских хунвейбинов или камбоджийских красных кхмеров.
    Нам только забыли сказать, что зоной самого страшного в истории человечества, беспрецедентного по масштабам и продолжительности геноцида была не Германия, не Китай и не Комбоджа, а наша собственная страна.
    И пережили этот ужас самого страшного в истории человечества геноцида не далекие китайцы или корейцы, а три подряд поколения ЛИЧНО ВАШЕЙ семьи.
    Нам часто кажется, что лучший способ защититься от прошлого, это не тревожить его, не копаться в истории семьи, не докапываться до ужасов, случившихся с нашими родными.
    Нам кажется, что лучше не знать. На самом деле – хуже. Намного.
    То, чего мы не знаем, продолжает влиять на нас, через детские воспоминания, через взаимоотношения с родителями. Просто, не зная, мы этого влияния не осознаем и поэтому бессильны ему противостоять.
    Самое страшное последствие наследственной травмы – это неспособность ее осознать. И, как следствие – неспособность осознать то, до какой степени эта травма искажает наше сегодняшнее восприятие действительности.
    Неважно, что именно для каждого из нас сегодня является олицетворением этого страха, кого именно каждый из нас сегодня видит в качестве угрозы – Америку, Кремль, Украину, гомосексуалистов или турков, “развратную” Европу, пятую колонну или просто начальника на работе или полицейского у входа в метро.
    Важно – осознаем ли мы, до какой степени наши сегодняшние личные страхи, личное ощущение внешней угрозы – в реальности являются лишь призраками прошлого, существование которого мы так боимся признать?
    …В 19-ом, в разруху и голод, мой дед-убийца умирал от чахотки. Спас его от смерти Феликс Дзержинский, который приволок откуда-то, скорее всего с очередного “специального” склада, ящик французских сардин в масле. Дед питался ими месяц и, только благодаря этому, остался жив.
    Означает ли это, что я своей жизнью обязан Дзержинскому?
    И, если да, то как с этим жить?"

    Владимир Яковлев


    [​IMG]
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    "Вкусы послевоенной публики формировало «трофейное кино». Так называли фильмы, якобы вывезенные в СССР из киноархива в Бабельсберге. «Якобы», потому что наряду с немецкими фильмами точно так же прокатывали фильмы английские и американские – на правах трофеев, без лицензии и авторских отчислений. Все они были отредактированы: их переименовывали, из них вырезали титры с указанием авторов, а также эпизоды, сомнительные с точки зрения идеологии или морали. Многочисленные купюры порождали почву для домыслов – что было в оригинальной версии, кто и почему вырезал, как далеко ушло кино с тех предвоенных лет? Домыслами охотно делились прямо во время сеанса. Ходили слухи, что киномеханики тоже вырезали из фильмов самые откровенные сцены для личных коллекций. Или для ночных подпольных кинопоказов для избранных. Так рождалась привычка читать между строк, смотреть двойным зрением, улавливать подтексты и настраиваться на «эзопов язык».
    Ничего удивительного, что в таких условиях коллективность просмотра ценилась выше, чем качество плёнки или индивидуальный замысел авторов. Но были и другие причины.
    Во-первых, мирная довоенная жизнь поражала и трогала публику сильнее сюжетных хитросплетений. Какая разница, что выделывали на экране актеры. Важно, что они ещё ничего не знали о войне. Публике, пережившей войну, просто хотелось погреться в лучах чужого беспечного неведения. Трофеем были не фильмы, а запечатлённая в них довоенная правда быта. Интерес к бытовым деталям и атмосфере подготовил советских зрителей к мировой моде на итальянский неореализм, отличительной чертой которого были натурные съёмки вне павильонов. Но если во всём мире неореализм ценился за грубую правду жизни, то в СССР его последователей ругали за «грязь в кадре» и внимание к «нетипичным отдельным недостаткам». Когда же неореалисты к середине 1950-х начали смягчать грубую фактуру элементами комедии и мелодрамы, мировые фестивали отвернулись от них, объявив о закате направления. В СССР же, наоборот, жанровые добавления восприняли как естественный рост мастерства. И мода на неореализм затянулась до конца 1960-х.
    Во-вторых, советская школа монтажа никогда не подчиняла себя задаче втянуть зрителя в показываемую историю. К сюжетным нестыковкам советский зритель был привычен ещё с 1920-х годов и воспринимал их как призыв к домысливанию и сотворчеству. Поэтому бурная реакция в зале мало кому мешала, комментарии с места воспринимались как норма. Журнал «Советский экран» даже публиковал репортажи «с микрофоном из зрительного зала», передающие живую реакцию зрителей на экранное действо.
    В режиме живых комментариев фильмы не надоедали годами. Особенно устаревшие. Школьников в советское время часто принудительно водили на фильмы патриотического или атеистического содержания. Эти культпоходы становились звёздным часом для шутов класса, остривших на протяжении всего сеанса. Они же стали благодатной почвой для анекдотов о Чапаеве, широко разошедшихся на рубеже 1960–1970-х. Грань между шуткой и серьёзностью стиралась так часто, что откровенные пародии зачастую принимались за чистый образец жанра. Так случилось с пародией Юнебеля на сериалы о Фантомасе, которая шла в советском прокате как приключенческий фильм.
    К моменту выходу «Фантомаса» в прокат ирония уже перешагнула пределы кинозалов и распространилась во всём обществе. Этому способствовал культ Хемингуэя, ставшего образцом для подражания поколения «шестидесятников». В самом творчестве Хемингуэя юмора было немного, зато в его книгах присутствовал подтекст. А от него уже рукой подать до иронии – никогда ведь нельзя быть до конца уверенным, что уловил намёк верно, что учёл все нюансы и контексты. Особенно в том случае, когда поколение неоднородно по пережитому опыту.
    Тут кроется третья причина, по которой коллективный просмотр ценился выше индивидуального. Послевоенное поколение «шестидесятников» было неоднородным: на одной студенческой скамье оказались те, кто воевал и навёрстывал подзабытое за годы службы, и те, кто только закончил школу и знал о войне лишь по рассказам и редким фильмам. Дипломы они получили одновременно, в профессию шагнули вместе, но разница в возрасте в три-четыре года образовывала между коллегами пропасть, которую старались преодолеть «искренними» разговорами за бутылкой, обоюдными умолчаниями, поспешной готовностью понять, согласиться и не придавать значения всему внешнему. А внешним оказывалось всё, кроме дружбы, – и карьера, и быт, и семья. От своих воевавших товарищей не воевавшие заражались комплексами потерянного поколения, хотя не выстрадали их, а вычитали у Хемингуэя. Поэтому советское «потерянное поколение» оказалось гибридным, ироничным и склонным отыгрывать зачастую фантомные травмы в клубах весёлых и находчивых. А таким клубом становился, в сущности, любой трудовой коллектив. Не так важно, что и зачем производить, важно, чтоб коллектив был душевным и понимающим. Народ шутил, общался с помощью цитат из популярных книг и фильмов, имитируя тем самым дух коллективизма и взаимопонимания. Ещё не построив надёжной индустриальной базы, не наладив быт, советские люди головой и сердцем прикипели к постиндустриальному бытию. Те, кто ощущал неестественность подобного общения, всё чаще прятались в кинозалах. Там дух коллективизма, который прививался идеологией с детства, но в жизни встречался всё реже, представал в адекватной предчувствиям форме – как нечто анонимное, фантомное, неуловимое и обманчивое. Чувство единения с массами можно было испытать в темноте кинозала без необходимости смотреть незнакомым в глаза и распивать с ними на брудершафт. Призрак коллективизма бродил по кинотеатрам, порождая столь же призрачные ростки индивидуализма.
    На рубеже 1970–1980-х эту спасительную темноту, этот сверкающий над головами луч, это запечатлённое на плёнке веселье переймут у кинозалов дискотеки. А в 1990-е уже сами кинозалы начнут всё чаще переоборудовать под танцполы, клубы и концертные залы".

    Вадим Агапов


    [​IMG]
     
    La Mecha нравится это.
Статус темы:
Закрыта.

Поделиться этой страницей