1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    "Несколько дней спустя к нам двое мальчиков странников... и просились обогреться, один ушел, а другого мы задержали и в эту ночь мы его зарезали и съели, резал его мой муж 23 февраля … (неразборчиво) который кричал и очень долго бился и до этого мы зарезали еще Веру Шибилину девочку к нам которая пришла ночевать, а валенки мы с нее сняли и отнесли ее тетке Татьяне Акишкиной и ей сказали что у нас заболела и померла и мы ее схоронили".

    Из протокола дознания с. Александровки по делу разследования человечьяго мяса в вареном виде" (орфография документа сохранена) 27 февраля 1922 года.


    [​IMG]


    "Есть много милицейских протоколов, связанных с тем, что люди обращались к местным властям за официальным разрешением, чтобы им разрешили есть трупы. Это не психоз, а просчитанная стратегия выжить любой ценой. Но есть очень важная деталь. В те годы Советская власть передавала эти сведения на Запад, рассчитывая, видимо, что тем самым мотивирует Запад на большую помощь. Это отличалось от ситуации 30-х годов, когда людоедство было, но не признавалось никаким образом. Все визуальные свидетельства, которые гуляют в интернете по теме украинского геноцида и голодомора, относятся не к 30-м, а к 20-м годам. Тогда это снималось и советскими, и зарубежными фотографами. В 30-е просто не давали снимать".

    "В Европе американцы делали так: приходили в маленький городок или деревню, создавали комитет из местных жителей и позволяли комитету самому решать, кому и чем помогать. Это называлось "комитет содействия". В Советской России тоже была инициатива создать российско-американские комитеты помощи голодающим из местного населения. Но американцы быстро поняли, что эти люди распределят продукты только себе. Тогда они стали распределять напрямую через американцев, а не через местных работников".

    "Американцы, которые приезжали в уездные города, удивлялись этой разнице: есть люди, которые умирают прямо на дорогах, и есть коммерческие рестораны; есть те, кто ездит на шикарных пролетках в шубах и драгоценностях, в то время когда на соседних улицах люди едят других людей. В отчетах АRА про Оренбург ходила страшная история по поводу "ловцов" людей: якобы люди ходят только по середине тротуаров, потому что сверху на них людоеды накидывают лассо и затаскивают к себе во дворы, где разделывают и употребляют в пищу".

    "Советские конспирологи, начиная с 20–30-х годов, обвиняли АRА в шпионаже, приписывали ей цель свалить большевистский режим. На самом деле американцы прямых намерений свергнуть большевиков не преследовали. У них была идеалистическая надежда на то, что сытые люди поймут, что большевистский режим плох и сделают что-нибудь, чтобы этот режим свергнуть, поймут, что он неэффективен, не может их защитить, у них проснутся гражданские чувства. Но, конечно, они также собирали информацию, то есть занимались легальной экономической разведкой: их интересовала возможность торговли с советской Россией".

    "Своими вакцинами американцы привили больше 10 миллионов человек, то есть фактически остановили распространение эпидемий, которые всегда сопутствуют голоду. По сути, они спасли значительную часть поколения, которому потом, в 41-м году, пришлось идти на фронт".

    Юлия Хмелевская, кандидат исторических наук, научный сотрудник Центра культурно-исторических исследований Южно-Уральского государственного университета


    "Статистику по людоедству никто не вел, но по документам около 100 очагов людоедства точно есть по губернии. Либо это не выявили, либо выявили поздно. Все это было на уровне случайности: когда где-то увидели или поймали… были памятки о привлечении их к суду. Причем в памятках даже писали, что не надо их сразу арестовывать, а надо провести психологическую экспертизу. В одном из районов был случай, когда отец накормил своего ребенка мясом второго, умершего, ребенка. Хотели привлечь его за то, что он убил, но судебно-медицинская экспертиза показала, что тот ребенок умер от голода, поэтому привлекать его к суду не стали".

    "Причиной голода в 1921 году стала совокупность факторов: засуха, которая началась весной, а также суровая зима 1920–1921-х годов с одной стороны, с другой – политика, которую проводило Советское государство. Продразверстка выкачала все ресурсы из губернии. Просто приходили и забирали все, что было. Оставляли, например, 4 пуда на человека на год, а все остальное забирали. Поэтому крестьяне в конце 20-го года не стали сажать излишки, выращивая столько, сколько им надо, чтобы ничего не забирали. Тогда, выполняя план по продразверстке, власти отобрали у крестьян то зерно, которое они вырастили для себя. Учитывая засуху, село осталось без хлеба уже летом 1921 года. При этом, судя по документам, местные власти отчитывались до осени 1921 года, что они могут еще отправлять продукты по продразверстке, видимо, чтобы не казаться отстающим регионом. Осенью 21-го года, в октябре-ноябре, наступил абсолютный голод. Запасов продовольствия никаких не было, и люди начали есть траву, кору деревьев и все, что было под рукой. В столице была создана Центральная комиссия помощи голодающим. Для координации помощи на местах были созданы губернские комиссии. В архивах прослеживается мнение местных властей, что до конца 1921 года помощь из центра была неорганизованной. Регулярно помощь из центра начала оказываться лишь в начале 1922 года, когда количество голодающих в Оренбургской губернии составило практически 90 процентов".

    Татьяна Семенова, кандидат исторических наук, и.о.директора "Центра документации новейшей истории Оренбургской области"


    [​IMG]
     
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Сколько ни перечитываешь постановление ЦК партии и доклад тов. Жданова о журналах “Звезда” и “Ленинград”, — не перестаешь поражаться тому, насколько метко был нанесен удар аполитичности и безыдейности".
    Александр Фадеев

    "Проект Постановления Оргбюро ЦК ВКП(б)
    «О журналах "Звезда" и "Ленинград"» с правкой И.В. Сталина, 14 августа 1946 г.


    ЦК ВКП(б) отмечает, что издающиеся в Ленинграде литературно-художественные журналы «Звезда» и «Ленинград» ведутся совершенно неудовлетворительно. В журнале «Звезда» за последнее время, наряду со значительными и удачными произведениями советских писателей, появилось много безыдейных, идеологически вредных произведений. Грубой ошибкой «Звезды» является предоставление литературной трибуны писателю Зощенко, произведения которого чужды советской литературе. Редакции «Звезды» известно, что Зощенко давно специализировался на писании пустых, бессодержательных и пошлых вещей, на проповеди гнилой безыдейности, пошлости и аполитичности, рассчитанных на то, чтобы дезориентировать нашу молодежь и отравить ее сознание. Последний из опубликованных рассказов Зощенко «Приключения обезьяны» («Звезда» № 5—6 за 1946 г.) представляет пошлый пасквиль на советский быт и на советских людей. Зощенко изображает советские порядки и советских людей в уродливо карикатурной форме, клеветнически представляя советскихlv людей примитивными, малокультурными, глупыми, с обывательскими вкусами и нравами. Злостно хулиганское изображение Зощенко нашей действительности сопровождается антисоветскими выпадами.
    Предоставление страниц «Звезды» таким пошлякам и подонкам литературы, как Зощенко, тем более недопустимо, что редакции «Звезды» хорошо известны физиономия Зощенко и недостойное поведение его во время войны, когда Зощенко, ничем не помогая советскому народу в его борьбе против немецких захватчиков, написал такую омерзительную вещь, как «Перед восходом солнца», оценка которой, как и оценка всего литературного «творчества» Зощенко, была дана на страницах журнала «Большевик». Журнал «Звезда» всячески популяризует также произведения писательницы Ахматовой, литературная и общественно-политическая физиономия которой давным-давно известна советской общественности. Ахматова является типичной представительницей чуждой нашему народу пустой, безыдейной поэзии. Ее стихотворения, пропитанные духом пессимизма и упадничества, выражающие вкусы старой салонной поэзиии, застывшей на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства — «искусства для искусства», не желающей идти в ногу со своим народом, наносят вред делу воспитания нашей молодежи и не могут быть терпимы в советской литературе.
    Предоставление Зощенко и Ахматовой активной роли в журнале, несомненно, внесло элемент идейного разброда и дезорганизации в среду ленинградских писателей. В журнале стали появляться произведения, культивирующие несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада. Стали публиковаться произведения, проникнутые тоской, пессимизмом и разочарованием в жизни (стихи Садофьева и Комиссаровой в № 1 за 1946 г. и т.д.). Помещая эти произведения, редакция усугубила свои ошибки и еще более принизила идейный уровень журнала. Допустив проникновение в журнал чуждых в идейном отношении произведений, редакция понизила также требовательность к художественным качествам литературного материала. Журнал стал заполняться малохудожественными пьесами и рассказами («Дорога времени» Ягдфельда, «Лебединое озеро» Штейна и т.д.). Такая неразборчивость в отборе материалов привела к снижению художественного уровня журнала. ЦК отмечает, что особенно плохо ведется журнал «Ленинград», который постоянно предоставлял свои страницы для пошлых и клеветнических выступлений Зощенко, для пустых и аполитичных стихотворений Ахматовой. Как и редакция «Звезды», редакция журнала «Ленинград» допустила крупные ошибки, опубликовав ряд произведений, проникнутых духом низкопоклонства по отношению ко всему иностранному. Журнал напечатал ряд ошибочных произведений («Случай над Берлином» Варшавского и Реста, «На заставе» Слонимского). В стихах Хазина «Возвращение Онегина» под видом литературной пародии дана клевета на современный Ленинград.
    В журнале «Ленинград» помещаются преимущественно бессодержательные, низкопробные литературные произведения. Как могло случиться, что журналы «Звезда» и «Ленинград», издающиеся в Ленинграде, городе-герое, известном своими передовыми революционными традициями, городе, всегда являвшемся рассадником передовых идей и передовой культуры, допустили протаскивание в журналы чуждой советской литературе безыдейности и аполитичности? В чем смысл ошибок редакций «Звезды» и «Ленинграда»? Руководящие работники журналов и, в первую очередь, их редакторы т.т. Саянов и Лихарев, забыли то положение ленинизма, что наши журналы, являются ли они научными и художественными, не могут быть аполитичными. Они забыли, что наши журналы являются могучим средством Советского государства в деле воспитания советских людей, и в особенности молодежи, и поэтому должны руководствоваться тем, что составляет жизненную основу советского строя, — его политикой. Советский строй не может терпеть воспитания молодежи в духе безразличия к советской политике, в духе наплевизма и безыдейности.
    Сила советской литературы, самой передовой литературы в мире, состоит в том, что она является литературой, у которой нет и не может быть других интересов, кроме интересов народа, интересов государства. Задача советской литературы состоит в том, чтобы помочь государству правильно воспитывать молодежь, ответить на ее запросы, воспитать новое поколение бодрым, верящим в свое дело, не боящимся препятствий, готовым преодолеть всякие препятствия. Поэтому всякая проповедь безыдейности, аполитичности, «искусства для искусства» чужда советской литературе, вредна для интересов советского народа и государства и не должна иметь места в наших журналах. Недостаток идейности у руководящих работников «Звезды» и «Ленинграда» привел также к тому, что эти работники поставили в основу своих отношений с литераторами не интересы правильного воспитания советских людей и политического направления деятельности литераторов, а интересы личные, приятельские. Из-за нежелания портить приятельских отношений притуплялась критика. Из-за боязни обидеть приятелей пропускались в печать явно негодные произведения. Такого рода либерализм, при котором интересы народа и государства, интересы правильного воспитания нашей молодежи приносятся в жертву приятельским отношениям и при котором заглушается критика, приводит к тому, что писатели перестают совершенствоваться, утрачивают сознание своей ответственности перед народом, перед государством, перед партией, перестают двигаться вперед.
    Все вышеизложенное свидетельствует о том, что редакции журналов «Звезда» и «Ленинград» не справились с возложенным делом и допустили серьезные политические ошибки в руководстве журналами. ЦК устанавливает, что Правление Союза советских писателей и, в частности, его председатель т. Тихонов не приняли никаких мер к улучшению журналов «Звезда» и «Ленинград» и не только не вели борьбы с вредными влияниями Зощенко, Ахматовой и им подобных несоветских писателей на советскую литературу, но даже попустительствовали проникновению в журналы чуждых советской литературе тенденций и нравов. Ленинградский горком ВКП(б) проглядел крупнейшие ошибки журналов, устранился от руководства и предоставил возможность чуждым советской литературе людям, вроде Зощенко и Ахматовой, занять руководящее положение в журналах. Более того, зная отношение партии к Зощенко и его «творчеству», Ленинградский горком (т.т. Капустин и Широков), не имея на то права, утвердил решением горкома от 26.VI. с.г. новый состав редколлегии журнала «Звезда», в который был введен и Зощенко. Тем самым Ленинградский горком допустил грубую политическую ошибку. «Ленинградская правда» допустила ошибку, поместив подозрительную хвалебную рецензию Юрия Германа о творчестве Зощенко в номере от 6 июля с.г. Управление пропаганды ЦК ВКП(б) не обеспечило надлежащего контроля за работой ленинградских журналов.

    ЦК ВКП(б) постановляет:
    1. Обязать редакцию журнала «Звезда», Правление Союза Советских Писателей и Управление пропаганды ЦК ВКП(б)у принять меры к безусловному устранению указанных в настоящем постановлении ошибок и недостатков журнала, выправить линию журнала и обеспечить высокий идейный и художественный уровень журнала, прекратив доступ в журнал произведений Зощенко, Ахматовой и им подобных.
    2. Ввиду того, что для издания двух литературно-художественных журналов в Ленинграде в настоящее время не имеется надлежащих условий, прекратить издание журнала «Ленинград», сосредоточив литературные силы Ленинграда вокруг журнала «Звезда».
    3. В целях наведения надлежащего порядка в работе редакции журнала «Звезда» и серьезного улучшения содержания журнала иметь в журнале главного редактора и при нем редколлегию. Установить, что главный редактор журнала несет полную ответственность за идейно-политическое направление журнала и качество публикуемых в нем произведений.
    4. Утвердить главным редактором журнала «Звезда» т. Еголина с сохранением за ним должности заместителя начальника Управления пропаганды ЦК ВКП(б).
    5. Поручить Секретариату ЦК рассмотреть и утвердить состав редакторов отделов и редколлегии.
    6. Отменить решение Ленинградского горкома от 26 июня с.г. о редколлегии журнала «Звезда» как политически ошибочное. Объявить выговор второму секретарю горкома тов. Капустину за принятие этого решения.
    7. Снять с работы секретаря по пропаганде и заведующего отделом пропаганды и агитации Ленинградского горкома тов. Широкова, отозвав его в распоряжение ЦК ВКП(б).
    8. Возложить партруководство журналом «Звезда» на Ленинградский обком. Обязать Ленинградский обком и лично первого секретаря Ленинградского обкома тов. Попкова принять все необходимые меры по улучшению журнала и по усилению идейно-политической работы среди писателей Ленинграда.
    9. За плохое руководство журналом «Ленинград» объявить выговор тов. Лихареву Б.М.
    10. Отмечая, что журнал «Звезда» выходит в свет со значительными опозданиями, оформляется крайне небрежно (обложка имеет неприглядный вид, не указывается месяц выхода очередного номера), обязать редакцию «Звезды» обеспечить своевременный выход журнала и улучшить его внешний вид.
    11. Возложить на Управление пропаганды ЦК (т. Александрова) контроль за выполнением настоящего постановления ЦК.
    12. Заслушать на Оргбюро ЦК через 3 месяца отчет главного редактора «Звезды» о выполнении постановления ЦК.
    13. Командировать т. Жданова в Ленинград для разъяснения настоящего постановления ЦК ВКП(б)".
     
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    "Хрущев был двойственной натурой. То он меня обвинял в участии в империалистическом заговоре, утверждал, что я глава тайного Клуба Петефи, а то обнимал, ласково смотрел в глаза, чуть ли не целовал. Я пришел к выводу, что, отменив сталинский страх, он вдруг понял, что управлять этой разнородной многонациональной страной, управлять аппаратом, даже самыми близкими людьми, без страха невозможно. Он был весь соткан из неожиданностей: мог человека сделать Героем Советского Союза, а потом посадить в тюрьму. Окружение Хрущева, аппаратчики его страшно боялись. Помню, сказал ему: «Вас же эти люди обманывают! А ну, скажите, кто из них внушил вам, что вы разбираетесь в искусстве?» Вдруг все попятились, чтобы не попасть ему на глаза. Я видел, как они дрожали, тряслись. А он такое мог отмочить! Как-то говорит: «Мне доложили, что Майю Плисецкую не выпускают за границу. Я сказал товарищам: что же это такое?! И вот ее выпустили. Она там попала в капиталистические страны и, представьте себе, товарищи, вернулась! Чем прославила советское искусство!».
    Но к 1964 году все были охвачены каким-то предчувствием, если еще и не краха, то уж точно ясным ощущением, что «все не так, ребята». Все референты и советники Хрущева, а впоследствии команда Горбачева и Яковлева, были читателями и тайными поклонниками либерально-оппозиционной литературы. Они наизусть шпарили Евтушенко, Окуджаву, Галича. Интеллигентные люди. Не нужно забывать, что это были ребята, которые окончили философские и исторические факультеты. Не просто выдвиженцы из деревни. Знали по нескольку языков. Такой антисоветчины, как у них, я не встречал даже у диссидентов. Конечно, высказывались они так только в частных разговорах. На квартире у одного из личных референтов Брежнева я слушал запрещенного Галича и Окуджаву, и он в такт дирижировал. Эти люди, как сейсмографы, чувствовали скорое пришествие перемен.
    <...> В те годы, в силу обостренной ситуации, у меня был волчий нюх и воинский дух. Потом, правда, растерял бойцовские качества. Но тогда шел ва-банк, был абсолютно беспределен, мог говорить партийным бонзам в глаза жуткие вещи. И Ильичеву говорил. Вроде бы нарывался, но часто после таких дерзостей вдруг видел доброжелательный взгляд.
    Как надгробие Хрущева я сделал из черно-белых глыб, так и все те люди состояли из разных слоев. Они были противоречивы и непоследовательны как само время. Они были услужливы и трусливы. Все бл...ди с эпохи Вавилона пользуются одними и теми же приемчиками. У них нет инструкций, просто они знают, как кокетничать. Все ребята из ЦК были раздвоены, жили двойной жизнью. Тот же Ильичев. Мой главный и всех главный враг. Но он, кляня меня, установил со мной почти заговорщические отношения. На встрече с Хрущевым в Манеже подошел, укоризненно подергал за курточку: «Что это вы в таком виде?» — «Мы готовились к выставке всю ночь, а мне не дали переодеться. Одежду принесли, но охрана сюда не впустила... — и еще не сдержался: — Как вам не стыдно меня попрекать курточкой в стране трудящихся?!»
    Однажды, как карточный шулер, он бросил через стол в мою сторону пачку писем. «У меня нет времени читать анонимки», — сказал я. «А что это у вас за татуировка на левой руке?» — спросил он. «Я был десантником и веселым мальчиком. Чтобы было понятно, у нас в Кушке мы пели песенку: «Там, где пехота не пройдет и бронепоезд не промчится, где замполит не проползет, туда наш взвод ходил мочиться». Ильичев задрал рукав и весело на меня посмотрел. От кисти до локтя его левую руку украшала татуировка голой бабы, обвитой змеей.
    Он меня вызывал к себе в ЦК и частенько мариновал долгим ожиданием. А мне хоть бы хны. Я написал пособие «Медитация до допроса, во время и после», этот справочник ходил по рукам. Цековские референты зачитывались, просто чуть не зацеловывали меня от удовольствия. Там были полезные советы про подстройку сверху и снизу, по системе Станиславского. Ну вот например: начальство любило начинать с тобой разговаривать полушепотом. Мне это очень трудно, потому что я был контуженый, у меня со слухом давно дела плохи. Значит, начинает разговаривать так... (бормочет). Если ты поддаешься на эту уловку и отвечаешь внятно, он подстроился сверху. А если ты отвечаешь тем же... (бормочет), собеседник начинает наклоняться к тебе и прислушиваться. Значит, ты подстроился снизу. Или он начинал орать: «А что это вы!.. Вы забыли, где вы живете?!» Чтобы тебя морально раздавить, расплющить. Надо было ошеломлять дерзостью, заорав: «А ты что сам распустился, сука?! Я такого, как ты, в свое время у параши на четыре кости ставил, пошел вон!» И начальство путалось! А почему? Рабская натура. Он сразу думал, что если я на него, старшего лейтенанта, так ору, значит, у меня знакомый полковник, а то и генерал в корешах. Вот он на тебя смотрит, значит, очами «сталинского сокола». Всезнающими, водянистыми гляделками. Причем не было ни одного ясного взгляда, голубого или карего, а какие-то такие мутные... моча помойная. Так он смотрит на тебя пристально, а ты ему смотри в переносицу, между бровями. И никак не реагируй. Он что-то говорит, а ты делай так: «Угу». И он обмякает. У него партийный задор, как мой папа называл, «пролетарский чух», мгновенно выходит. Вот такие рекомендации. Но они оказывались действенными в кабинетных разговорах, а на больших партийных сборищах Хрущев меня полоскал, и не только меня, причем страшно.
    <...>
    ...эти чудовища хтонические не кажутся мне страшными, а кажутся жалкими. Кроме того, все-таки не забывайте — я не хвастаюсь, но медициной установлено — люди, которые пережили клиническую смерть, а я два раза умирал и был реанимирован, вытащен из морга и оживлен, конечно, обладают не совсем нормальной психикой. Это не бесстрашие, а нечто другое, какая-то отстраненность.
    <...>
    Улизнуть было никак невозможно. Все ходили на встречи как миленькие — скульпторы, поэты, балетмейстеры, бедный Шостакович... Не по департаментам приглашали, там, Союз композиторов или писателей, МОСХ, нет, всех скопом, гуртом, как скот на заклание гнали в Кремль. И попробуй не прийти.
    В день, когда сняли Хрущева, с этой ошеломляющей новостью мне позвонила та же Таня Харламова, референт президиума Академии наук Я тут же набрал телефон Лебедева, первого помощника Хрущева. Произнес: «Здравствуйте, — и он меня сразу узнал. — Вы все время добивались, чтобы я написал Никите Сергеевичу письмо, в котором бы сказал, как его глубоко уважаю, а я все отказывался. Но сейчас прошу передать Никите Сергеевичу, что я его действительно глубоко уважаю за то, что он разоблачил „культ личности“ и выпустил сотни тысяч людей из тюрем и лагерей. А наши эстетические разногласия перед лицом этого подвига я считаю несущественными. Передайте, что я ему желаю большого здоровья, долгих лет жизни и спокойствия». Голос Лебедева дрогнул. Он сказал: «Эрнст Иосифович, я от вас другого не ожидал». Я знаю, что мое надгробие Хрущеву родилось именно из этого разговора. Польская коммунистка во время открытия памятника сказала: «Никита Сергеевич был прав, когда просил, чтобы именно вы сделали ему надгробие после его смерти».

    Эрнст Неизвестный


    [​IMG]
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    "В 1953 году я училась в 5-м классе в школе № 644 в Армянском переулке. Репрессированных в нашей семье и среди знакомых не было. Дома при мне никогда, по крайней мере, в то время, не обсуждались вопросы политики, никаких осуждающих или восхваляющих бесед о Сталине и его окружении не было. О болезни и смерти Сталина я узнала по радио. Постоянные сообщения о состоянии здоровья, а затем о смерти Сталина произносились трагическим голосом Левитана. 6 марта в школе уроков не было, была только траурная пионерская линейка, где выступали учителя и рассказывали о постигнувшем нас горе. По-моему, на учеников это особого впечатления не произвело. Плачущих не помню. После школы мы с подружками решили идти в Колонный зал. Для нас это было актом любопытства, а не глубокой скорби. Со мной были Марина Гройсман, Галя Виницкая, Лариса Махрова. Родители отпустили нас спокойно — Колонный зал был совсем рядом. Но все вышло не так. Улицы были перегорожены грузовиками, стояло военное оцепление и всех направляли в одну сторону. Мы попали на улицу Жданова, затем на Сретенский бульвар и оттуда на Трубную площадь, где все было перекрыто грузовиками. А со стороны Рождественки (бывшей Жданова) и Рожденственского бульвара шли и шли люди. Толпа напирала, слышались крики и вой. Я случайно оказалась прижата к витрине булочной. Кто-то разбил витрину, и толпа ринулась в булочную. Вскоре отверстие было завалено прилавками. Народ внутри сидел молча, никто не плакал. Снаружи раздавались ужасные крики. Сотрудники булочной начали нас выпускать через окошко для приемки хлеба во внутренний двор. У меня в тот момент не было ни страха, ни других эмоций. Я хорошо знала этот район, так как часто гуляла там с подругами. Я шла через дворы, все ворота были открыты. Но выйти на улицы не было возможности — все было перекрыто в несколько рядов грузовиками. Я перелезала через грузовики и под ними. Кругом было битое стекло; откуда оно взялось, не знаю. Я шла в резиновых ботиках — сейчас таких нет. Они были полностью порезаны, а на рейтузах оказались огромные дыры. Когда я пришла домой, меня ждали слезы родных, которые очень за меня испугались. Но на следующее утро меня отправили в школу. Завуч опять собрала всех учеников и стала рассказывать, как теперь нам трудно будет жить и какие несчастья ждут нас без Сталина. Она и некоторые ученики плакали. У меня не было ни слезинки. Завуч поставила меня перед учениками и сделала выговор, сказав, что я очень черствая.
    День похорон был ясным, солнечным и довольно теплым. Моя семья и соседи вышли на улицу. В момент похорон, кажется, в 12 часов, все машины, заводские гудки и все, что могло издавать звук, гудели. У меня потекли слезы. Остальные люди стояли подавленные, но плачущих я не видела".
    Татьяна Большакова

    "В связи с похоронами Сталина мне вспоминаются четыре эпизода.
    Первый. Утром мама — вся в слезах — поставила меня на подоконник под открытой форточкой — слушать прощальные гудки заводов и фабрик.
    Пять минут молчания…
    И тут мне приспичило: «Хочу в уборную!» — «Молчи, терпи!» — говорила мама. А ведь я терпел еще до пяти минут молчания, когда мы стояли и молчали под траурную музыку из репродуктора, — долго терпел и ничего не говорил, а тут… Очень уж мне не хотелось огорчать плачущую маму, но я все-таки сказал, что больше не могу. «Ну, ладно, слезай». Я слез, а мама продолжала стоять у открытой форточки — по стойке смирно.
    До сих пор не знаю — была ли это мамина личная выдумка или так поступали все. У открытой форточки, по стойке смирно. Мне тогда шел шестой.
    Второй эпизод. Жили мы в 3-м Неглинном переулке — между Неглинной и Жданова (Рождественкой), рядом с Трубной площадью — Трубой, нашей Ходынкой.
    Помню оцепление на улице Жданова перед Рождественским спуском — солдат и грузовики. «А в грузовиках — трупы лежат штабелями», — об этом по секрету сообщали очевидцы. Я, вроде бы, тоже был таким очевидцем, когда мама, отчаявшись прорваться к Колонному залу сквозь оцепление, решила спрятаться вместе со мной в одном из грузовиков — в кузове, под брезентом. Фронтовичка-мама думала: «Авось солдатики куда-нибудь вывезут». Но, приподняв брезент, увидела штабеля. Это зрелище ее отрезвило. Мы вернулись домой. Благо дом был рядом. «Конечно, это было какое-то наваждение», — впоследствии говорила мама.
    Третий эпизод. И все-таки мы попали, куда надо. Не в тот день, позже. На Красную площадь.
    Вдоль кремлевской стены стояли траурные венки. Их можно было потрогать. Один венок показался мне особо примечательным — «от духовенства».
    Помню, как я с трудом читал перекрученные на лентах надписи, как подошедший к нам милиционер попросил «маму с ребенком поскорее покинуть площадь» и затем проводил нас туда, где народ не толпился.
    Возвращаясь к этим событиям, всегда мысленно благодарю этого милиционера, хотя на Красной площади ничего такого не было, как было у нас — там, на Трубе. А что там было — я узнал не сразу. Говорили: «Давка… Вредители… Шилом в зад конной милиции… Сбрасывали в канализационные люки… Штабеля…» Потом перестали говорить — «распространять слухи».
    Четвертый эпизод. Вижу, что портрет Сталина, всегда висевший у нас на стене, теперь стоит у двери — вместе с каким-то мусором на выброс. «Почему?» Родители сказали, что со временем он пришел в негодность — мухи засидели. Несмотря на то, что на портрете действительно были видны черные точки разной жирности, я понял, что родители от меня что-то скрывают".
    Виктор Коваль

    "Когда Сталин умер, я точно не плакал. Услышал об этом по радио, кажется. И у меня, как у всей интеллигенции, были самые страшные ожидания: как бы не было хуже. Это первое, что приходило в голову. Поэтому радоваться его смерти никак не мог. Кроме того, для меня смерть Сталина, как это ни наивно сегодня звучит, вообще оказалась не главным событием в тот момент. Потому что умер Сергей Сергеевич Прокофьев, с которым я был не близко, но знаком. И это была большая трагедия. Мне в 11 вечера 5 марта позвонил Борис Терентьев, секретарь парторганизации Союза композиторов СССР, и говорит: «Быстро приезжай в Союз композиторов — будешь ночь стоять у гроба Сергея Сергеевича». Союз композиторов был тогда на Миусской. Но надо было еще выдрать тело Прокофьева из его квартиры, а это было невозможно — Прокофьев жил в Камергерском переулке, там все было оцеплено, близко нельзя было подойти, не то что подъехать на машине. Вывозили его ночью. И потом всю ночь я провел — не помню уже, с кем — около его гроба. И для меня смерть Прокофьева была гораздо более ощутима, чем смерть Сталина".
    Григорий Фрид

    "Я очень хорошо помню этот день, 5 марта. Я шла по улице, около Люксембургского дворца. Наверное, с работы. Часам, может быть, к пяти. Зима была довольно тяжелая, снега было много, но он уже начал таять. Небо было закрыто облаками, но и солнце уже светило, были видны его лучи. Я шла и думала: «Может быть, это мой самый лучший день в жизни». Вроде бы и не особенно приятно — так радоваться из-за того, что умер какой-то человек. Я против смертной казни и, вот, все-таки так. Я была очень рада. Думала: «Вот он умер, что же теперь будет?»
    Думаю, саму новость я узнала по радио. Точно сказать не могу. Почему-то у меня есть впечатление, что я узнала о смерти Сталина в тот момент, когда шла мимо Люксембургского сада. Я должна была увидеться с друзьями, историками, с которыми я познакомилась в архивах. Одного звали Альбер Субуль, другого (он был англичанин) — Ричард Кобб. И вот этот Кобб был правым анархистом, большим шутником, все время смеялся. Очень веселый был человек. Когда я пришла, то сказала им, как я рада. А он вдруг говорит: «А я плакал!». Меня это поразило — человек, который надо всем смеется — и вдруг расплакался из-за смерти Сталина. Если бы он был еще какой-нибудь коммунист — понятно, но такой человек, такой циник! И он был не дурак, но и для него Сталин был символом победы.
    Многие в то время еще думали, что после войны все пойдет лучше. Со Сталиным это так не пошло, однако когда он умер, многие (я в том числе) опять стали надеяться на перемены".
    Элен Каплан (Елена Мякотина)

    "...Я пришла с рыданиями домой, а тут день рождения мамы, и папа ей принес какие-то цветы. А я рыдаю. И папа мне говорит: чего ты рыдаешь? А я: ну папа, как же, умер Иосиф Виссарионович! А он мне: что ты рыдаешь, когда умер злодей? Я просто опешила. Ведь только что я читала его «Сталинградскую битву» [сценарий киноэпопеи], где Сталин — такой великий стратег и мудрый руководитель. И говорю: папа, что ты говоришь! А он: я тебе говорю, он еще за свои злодейства расплатится! И тут я поняла, что папа всю жизнь вот так… двойной игрой занимался. Казалось, этот сценарий он писал от чистого сердца, с подлинным порывом и вдохновением. Возможно, так оно и было в эйфории Победы. Но вскоре к нему вернулось понимание окружавшей его действительности, и он не видел для себя иного выхода, кроме как писать заведомо проходные вещи. Вопрос заключался лишь в том, был ли он несчастен от этих «легкомысленных сделок с эпохой»? Или это был сознательный выбор человека с запятнанной биографией, постоянно боявшегося расплаты?
    …За день до похорон мы с семьей одних наших высокопоставленных знакомых (глава семьи был заместителем Сабурова, председателя Госплана, и кандидатом в члены ЦК) вышли из подъезда их дома № 9 на улицу Горького, совершенно пустынную, и стали спускаться вниз к гостинице «Националь», после чего свернули к Колонному залу Дома Союзов. При этом глава семьи показывал всем постовым, расставленным на каждом шагу, зеленую книжечку кандидата в члены ЦК КПСС, и нас беспрепятственно пропускали дальше. Улица Горького была абсолютно безлюдной, все боковые переулки были блокированы бронетанковой техникой, и за ней слышался гул и рев обезумевших толп, прорывавшихся в Колонный зал.
    Наша маленькая группа из четырех человек под зловещий и все нараставший по мере нашего продвижения к Охотному ряду гул оказалась возле массивных дверей — вход был оцеплен двойным или тройным кольцом военного патруля, поскольку допуск рядовых граждан для прощания со Сталиным был закрыт, и патруль с трудом сдерживал натиск толпы, напиравшей с Большой Дмитровки.
    Мы прошли, всех оттеснив, в Дом Союзов. Он еще был абсолютно пустой. Гроб с телом Сталина стоял в стороне, а вокруг были поставлены стулья и кресла. Мы сели на эти стулья, и тут я его увидела прямо рядом с собой. И была потрясена. Во-первых, он был очень небольшого роста. Во-вторых, была видна усохшая совершенно рука — ну она на всех фотографиях видна. И в-третьих, лицо его было все в оспе.
    <...>
    А где-то там, в гуще столпотворения, в этот самый час душилась моя бабушка. Бабушка, мамина мама, обожала вождя народов, и хотя ее собственного сына (моего дядю) забрали, она считала, что Сталин об этом не знал и во всем, что происходит, виноваты злодеи — злодей Берия и злодей Ежов. И она ринулась в эту бучу, мама никак не могла ее дома удержать. Мы жили в Лаврушинском переулке, рядом Болотная площадь, а дальше по мосту надо было идти к Дому Союзов. Напротив Александровского сада, где тогда еще были жилые постройки, бабушку притерло неуправляемым людским потоком к какой-то подворотне, и через проломленную калитку, обдирая одежду и лицо, вдавило во внутренний двор. Это ее и спасло. Задними дворами ей удалось вернуться обратно к Москворецкому мосту, откуда она стала пробиваться домой. Вернулась с расцарапанным в кровь лицом, без единой пуговицы на пальто и в одной калоше.
    (Зачем ходила? Считала, что величие нашей страны связано со Сталиным, а злодеи должны быть наказаны. Она потом нам говорила: вот видите, Берию-то расстреляли? Расстреляли. А я вам говорила!)
    Наутро стали собирать трупы людей, оставшиеся лежать на московских мостовых, висящие на решетках и заборах, припечатанные к стенам домов. Их свозили к моргам, где началось опознание неузнаваемо обезображенных жертв этого чудовищного жертвоприношения. Цифры, естественно, были строжайшим образом засекречены, однако слухи о произошедшем очень скоро стали проникать в массы. Были семьи, находившие своих родных под номерами, близкими к полутора тысячам. А об остальном можно было только догадываться".
    Татьяна Вирта


    [​IMG]


    "Когда умер Сталин, все девочки в классе плакали и переживали, Лидка Ионова, была у нас такая девчонка с огромными глазами и пушистыми косами, вдруг буркнула: «Слава богу, сдох». И я донесла на нее нашей классной, Нине Алексеевне. Та сказала мне, не повышая голоса и не моргнув глазом: «Иди и не думай об этом. Я разберусь». Классная была классная, она никому больше на Лидку не донесла. А я с тех пор не устаю благодарить Бога, что из-за моего идиотского доноса никто не пострадал. И перед Лидой стыдно до сих пор.
    В день похорон я болела гриппом, но уже вроде шла на поправку. Приходят девчонки из класса, говорят: «Идем. Все идут прощаться со Сталиным в Колонный зал». Мама говорит: «У тебя грипп, сиди дома». Я говорю: «Мама, все идут». Мама говорит: «А ты сиди дома, у тебя грипп». Я говорю: «Ну знаешь, мама, это уже слишком». И пошла. Мы идем по Рождественскому бульвару к Трубной площади и вдруг слышим шум. Странный. Я такого никогда не слыхала. И вдруг весь бульвар заполнился черной человеческой массой, и она катится прямо на нас. Очень быстро. И от нее не убежать. Но она по бульвару, а я от нее не вперед, а налево, через ограду, ограда низкая, но улица тоже вся запружена толпой, и меня вдавило в какую-то подворотню, а масса прокатилась вперед, оставляя за собой какие-то темные кучки, человеческие останки. Наверное.
    Но я не успела рассмотреть, потому что какую-то женщину тоже вдавило в подворотню, и она упала и лежит. Пожилая, полная женщина лежит прямо рядом. И ее надо в скорую или в больницу. А я помню, что на углу Рождественского и Петровского бульваров есть аптека, но как ее туда дотащить? Толпа еще не схлынула, но поредела. И смотрю, рядом стоит какой-то парень. Лица я сейчас не помню, а помню зеленые глаза и что звали его Женей и был он милиционер. Мы с ним переглянулись, схватили эту женщину под мышки и потащили. И пока мы ее тащили, у меня в голове вертелась такая мысль: если Сталин был человек хороший, то почему его смерть вызвала это безумие? Так не может быть. Вон небо голубое, солнце светит, а на бульваре валяются эти черные кучки. Так не может быть. То есть не должно быть. И значит, не был он хорошим человеком, и не был лингвистическим гением. И значит, я свободна от любви к нему. Ведь небо все равно голубое, и солнце светит.
    В аптеке тетка пришла немного в себя. Мы оставили ее на лавке в этой аптеке на углу, где произошло мое прозрение, и я вернулась домой по пустому уже Рождественскому бульвару. И с тех пор совершенно точно никогда уже не поверю, если мне скажут, что кто-то гений и корифей всех времен и народов.
    Мне бы хотелось о нем забыть. И чтобы все забыли. И чтобы никогда больше. Но не получается".
    Элла Венгерова

    "...кинулась к Светке, и мы помчались с ней к Цветному бульвару.
    По Садовому кольцу транспорт в тот день не ходил, так что мы пошли пешком. По улице шли люди группами и в одиночку. Ближе к Цветному толпа увеличивалась, но идти было еще легко. Завернули на Цветной бульвар. Мы со Светкой держались левой стороны, ближе к домам. Шли медленно, постепенно толпа становилась все гуще и гуще. Я шла уже вплотную к стене дома, Светка отстала. Впереди началась высокая ограда из металлических прутьев с острыми пиками на конце. Толпа все плотнее прижимала меня к высокому каменному цоколю ограды. Становилось все страшнее, обратно повернуть было уже невозможно. Вдруг я увидела мужчину, который стоял с той стороны ограды и махал мне рукой. Когда я поравнялась с ним, он схватил меня за руку и попытался вытянуть из толпы. Это оказалось нелегко сделать. Тогда он схватил меня другой рукой за воротник моего зимнего пальто. Кое-как мне удалось взобраться на цоколь. Мужчина велел мне пролезть между прутьев ограды на его сторону. Это было не так-то просто в зимней шапке и зимнем пальто, но я протиснулась. Я плакала и звала Светку, которую толпа тянула к нам. Наш спасатель схватил Светку, как и меня, и выдернул из еще более плотной толпы. Наконец и Светка оказалась с моей стороны. Мужчина спросил, где мы живем, и посоветовал пробираться к дому по возможности дворами, а где-то по переулкам. Он же предупредил нас, что все близлежащие переулки перегорожены военными машинами. Не помню, как мы двинулись к дому. В первом же переулке мы увидели плотную цепь солдат, а за ними грузовые машины, которые одна к другой стояли поперек переулка. Впереди расхаживал офицер. Нас остановили и никак не хотели пускать дальше. Только когда офицер отошел в другую сторону, солдаты расступились, и мы проползли под машиной. Дальше нас еще несколько раз останавливали, но потом кто-нибудь, сжалившись над малолетними девчонками, пропускал дальше. Уже стемнело, когда мы наконец оказались в наших родных переулках. Домой вернулись совсем в темноте. К счастью, мамы еще не было дома. Я была напугана, замерзшая и голодная. Пальто в грязи, воротник наполовину оторван. Я повесила пальто, чтобы мама сразу его не увидела. А когда через несколько дней она заметила мой драный и кое-как мною же пришитый воротник и спросила, в чем дело, я сказала, что подралась с соседскими мальчишками.
    Вечером следующего дня мама пришла с работы расстроенная и рассказала, что накануне, в день похорон Сталина, в толпе погибло много народу, все больницы забиты искалеченными. Потом я слышала, что как будто рано утром следующего дня после похорон чистили улицы и бульвары, по которым шла толпа. И оттуда грузовиками вывозили башмаки, галоши и всякую потерянную одежду. Передавали эти рассказы шепотом и только близким знакомым".
    Елена Делоне

    "Водянисто-серым мартовским утром я проснулась в своей кровати (все еще младенческой, с веревочной сеткой) от отчаянного, в голос бабушкиного плача, даже не плача — рыдания! Накануне по радио ничего не рассказывали, вместо детских и литературных передач и даже последних известий непрерывно играла музыка. Оказалось, что случилось невероятное, немыслимое — умер Сталин и не оставил надежды на милость свою и защиту. Разумеется, хорошего не ждали, цену тирану знали отлично, но все же… все же… Ведь теперь-то наверняка станет еще хуже! Удивительно, но тусклая грязновато-серая гризайль того мартовского дня — одна из первых в ряду детских воспоминаний. Очевидно для каких-то надобностей она должна была сохраниться…
    На похороны никто из наших, разумеется, не пошел, и не подумали… Возвращаясь в тот трагический день с работы (как ни странно, той зимой маму всего лишь сократили из штата кафедры, но оставили почасовиком), мама ощутила такую тревогу, такой животный почувствовала страх, что всю дорогу домой бегом бежала. Обостренная, зашкаливающая за все разумные, рациональные пределы мамина тревожность — следствие драматического ее детства, юности, да и молодости.
    А тетушкина подруга Клара, в начале того года предусмотрительно купившая пишущую машинку, в один из тех мартовских дней оказалась по горестному поводу в морге института им. Склифософского. Скончался ее отец, и нужно было принести одежду для погребения. Так вот она своими глазами видела ту страшную очередь, пришедшую на опознание погибших родных людей.
    Депортацию нашу вроде как затормозили, а может отложили на неопределенное время, и еще через месяц ранним утром 4 апреля папа вбежал в квартиру, размахивая газетой «Правда», с криком: «Они не виноваты, не виноваты!» И Анна Ивановна Газеннова, в этот как раз момент тащившая из кухни тяжеленную сковороду картошки, мастерски пожаренной на постном масле, толкнувши мощным коленом дверь своей комнаты, злобно буркнула: «Да насрать мне на их, на энтих ваших врачей, накой они мне сдалися, чтоб они сдохли!»"
    Ольга Айзенман

    "Траурный митинг длился недолго, потому что следующее занятие у нас, как обычно, проходило уже на филфаке, то есть в старом здании университета. Это был семинар по марксизму. Хотя занятия как такового не было. Помню, сидит потрясенная преподавательница марксизма, кстати, очень милый человек, и говорит: «Вот если бы сейчас спросили, что у меня самое дорогое? Дочка, конечно. И вот скажи: отдай ее, и он воскреснет, — я бы согласилась».
    Потом у нас была лекция по западной литературе, уже в новой большой аудитории, и преподаватель начал говорить о Вольтере. В перерыве девчонки возмущались «Как можно рассуждать о Вольтере в такой день, как будто ничего не произошло?»
    После университета я зашла к маме (улица Грановского, 2) и рассказала о смерти Сталина. Мама в это время печатала на машинке. Она перекрестилась, ответила: «Слава Богу», и продолжала работать. Такое отношение было не единичным. Хотя знаю многих, не слишком просоветски настроенных и никогда не собиравшихся вступать в партию, которые именно в этот момент подали заявление — считая, что надо как-то поддержать страну. Соседи одного из друзей нашей семьи, Алексея Савельевича Магида, привыкшие всегда обо всем с ним советоваться, растерянно спрашивали: «Кто ж у нас теперь будет? Может, Левитан?»".
    Анастасия Баранович-Поливанова

    "В день, когда умер сталин, я лежала в детской больнице, выздоравливая от дифтерита и голода.
    В коридоре из черной «тарелки» лилась печальная музыка и что-то говорил бархатный голос.
    Мне было девять лет, и в больницу меня привезли из пересыльной тюрьмы на Красной Пресне — в «черном вороне» с четырьмя серьезными солдатами с ружьями в кузове и вооруженным офицером в кабине. В тюрьме началась эпидемия дифтерита, убыстренная тюремной врачихой. Двигаясь от одной скрипучей железной двери камеры к другой, она проверяла всем горло деревянными палочками, которые опять и опять возвращались на ее медицинскую тележку. Моя мама упросила врачиху положить меня в изолятор в надежде, что там меня подкормят, но в изоляторе от мороза прорвало отопление, и я проснулась в кровати, вросшей в лед на полу.
    В больнице из-за радио дети не могли спать, и самые маленькие начали тихо плакать. В середине дня вдруг принесли неположенный крепкий и сладкий черный чай в стаканах.
    Через день меня увозили обратно в тюрьму. На этот раз солдат было только двое, и они были какие-то растерянные. Около «черного ворона» стояли мои обожаемые бабушка с дедушкой. Щедро раздав всем нянечкам «на чай», им удалось узнать день и час, когда меня будут забирать. Они пришли со мной прощаться, второй раз после ареста, и на мои страстные просьбы — пожалуйста, принесите мне что-нибудь почитать — принесли детские книги моего дяди Алюши. Алюша (Александр Островер) погиб под Кенигсбергом через две недели после своего двадцатилетия. Маленький Алюша любил Сетона-Томпсона и книги про зверей. Бабушка с дедушкой стояли сбоку от тюремной машины в грязном мартовском снегу. Дедушка, опираясь на палку, держал в руках стопку книг в темных кожаных переплетах. У бабушки в руках был термос моего любимого душистого чая и пакет с домашним печеньем. Обнимать их было нельзя. «Нам только посмотреть на тебя, только посмотреть», — говорила бабушка, пытаясь тут же объяснить, что книжные магазины были вчера недоступны.
    «Передача не положена», — сказал один солдат. Я уже держала, как спасение, книги, и мы все молча смотрели на него. «А, — сказал другой. — Пускай их!»
    Когда меня привели обратно в камеру, моя мама сидела на нижних нарах и методично билась головой о железную палку с петлей для ноги, соединяющую верхние и нижние нары. На ней было то же красивое платье из мягкой серой английской шерсти, в котором она была, когда нас забрали, только за зиму в тюрьме у платья исчез белый пикейный воротник. Мама билась головой о железную палку и негромко приговаривала своим хорошо поставленным интеллигентным голосом: «Что же теперь с нами будет? Кто же нас защитит?» Я села рядом с ней со своими книжками. Через некоторое время она затихла, и я, устроившись в глубине нар, взяла верхнюю книжку из стопки, открыла ее и прочла на титульном листе: «Детки в клетке».
    Книга была про зоопарк, радио в тюрьме не было, и про похороны мы ничего не знали".
    Марина Бергельсон-Раскин

    "Помню ли я день 5 марта 1953 года? Еще бы — такое не забывается: один из счастливых дней в моей жизни. Сразу же после объявления траурного сообщения по радио мой папа, никогда не использовавший повелевающих интонаций, сказал мне неожиданно твердо: «Так, будешь сидеть дома. Увидят твою сияющую физиономию — побьют. И это еще в лучшем случае». Так что три дня я не выходил на улицу. Общался с товарищами по телефону, соблюдая осторожность и применяя всем нам понятный код. Все-таки тревожное чувство не отступало: «дело врачей» никто не отменил, и то, что это дело спустя две или три недели признают фальсифицированным, тоже стало нежданным даром судьбы. На похороны я, конечно, не пошел, о покойнике дома много не говорили, как не говорили о нем раньше: все было всем ясно — и мне, год назад кончившему институт (театроведческий факультет ГИТИСа) и оказавшемуся безработным: на работу меня не брали, ни здесь, в столице, ни далеко, в провинции. Родители же работали в издательстве Академии наук, отец — редактором, мать — корректором в журнальной редакции. И каждый про себя о чем-то думал.
    Я же думал вот о чем, это была моя излюбленная мысль, и она осталась со мною до нынешних дней. Я считал, что после окончания мировой войны Россия, а точнее, Москва должна пережить небывалый расцвет культуры и искусства, своеобразный ренессанс, но не такой, какой до войны пережил Петербург, что стало называться «Серебряным веком» и что было создано выходцами из дворянских семейств, а нечто совсем неожиданное, рожденное из творческих открытий внуков или даже детей крепостных, таких как гениальный архитектор Константин Мельников или гениальная супрематистка Любовь Попова или ее талантливый брат-философ. У этих людей чувство новизны и близость ко всем авангардным движениям, рождавшиеся главным образом в Париже, счастливым образом соединялись с никуда не ушедшим родством со старинной Россией, что создавало в результате чудесный сплав, что начало создавать небывалое искусство. Но все было остановлено, все быстро оборвалось, вместо Золотого века Пушкина и Серебряного века Блока наступил железный век Сталина, и своими мягкими сапогами этот «чудесный грузин» (слова Ленина) растоптал нежные побеги только-только рождавшегося русского ренессанса. Много разных несчастий принес России большевистский диктатор — убиение искусства входит в этот траурный список".
    Вадим Гаевский


    [​IMG]

    Источник.
     
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]
    Выгрузка раненых в медицинский пункт на Фридрихштрассе. Берлин, 30 апреля 1945г.

    Валерий Фаминский

    [​IMG]
    Своим ходом на перевязку. Германия, р-н Зееловских высот, апрель 1945г.

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    Берлин, апрель-май 1945г.
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]
    Письмо Ленина Сталину о необходимости высылки за границу представителей интеллигенции, стоящих в оппозиции к советской власти. “Всех их вон из России”. 16 июля 1922.



    "Философский пароход: как помощь голодающим Поволжья обернулась арестом и высылкой помогавших"

    "— «Философский пароход» стал уже символом…

    — Корректнее говорить во множественном числе, потому как «философскими пароходами» называют два рейса немецких пассажирских судов «Обер-бургомистр Хакен» и «Пруссия», доставивших осенью 1922 года из Петрограда в Германию, в Штеттин, видных представителей российской творческой интеллигенции — ученых, врачей, деятелей культуры, которых посчитали противниками советской власти.

    — Они действительно занимались чем-то противозаконным?

    — Процесс депортации был запущен после событий 1921 года, когда был создан «Помгол» (общественный Всероссийский комитет помощи голодающим. — Прим. ред), который должен был оказать поддержку голодающим в Поволжье. В этот комитет вошли представители правительства — Лев Каменев, Алексей Рыков, эксперты в сельском хозяйстве и общественные деятели — Владимир Короленко, Максим Горький, Константин Станиславский. Безусловно, разразившийся голод потряс всех. Параллельно с работой объединившейся интеллигенции и Церковь организовала масштабную помощь голодающим.
    «Помгол» работал достаточно эффективно. Однако Ленин почти сразу потребовал его распустить. Он написал письмо Сталину и членам Политбюро, и уже на следующий день, 27 августа 1921 года, комитет был упразднен, а многие его участники арестованы. Это была первая открытая государственная акция против интеллигенции. Во властных кругах посчитали опасным такое активное ее вмешательство в общественные дела, понимая, что она легко может объединяться, создавая собственные сообщества.
    В марте 1922 года Ленин опубликовал в журнале «Под знаменем марксизма» статью «О значении воинствующего материализма», она дала сигнал, который обозначил новый виток в истории Советской России. Началась борьба с интеллигенцией и Церковью с целью установить идеологическую диктатуру пролетариата и марксистско-ленинской философии.

    — А почему именно в этот момент большевики решили избавиться от инакомыслящих?

    — Пятилетний период от революции до 1922 года был достаточно мягким в плане отношения власти к инакомыслию. Интеллектуалы еще не испытывали на себе жесткого давления государственных структур. В Москве, например, существовала Вольная академия духовной культуры, которой руководил Николай Бердяев. В Петрограде действовала «Вольфила» — Вольная философская ассоциация. Это были свободные общественные организации: люди собирались, слушали доклады, дискутировали. Существовали целые клубы ученых, издавались всевозможные журналы, альманахи, работали частные издательства. Далеко не всегда эти организации были в оппозиции советской власти, напротив, в «Вольфиле» общие настроения были социалистические. Однако в какой-то момент большевикам стало понятно, что всю эту идеологическую пестроту надо сворачивать. Логика «пусть расцветает сто цветов» дальше работать не может.
    Уже в конце августа 1922 года в «Известиях» было опубликовано предисловие Троцкого, фактически второго после Ленина человека в партии, к книге американской журналистки Анны Луизы Стронг The First Time in History («Впервые в истории»), в котором он, продолжая начатую Ленином политическую линию, назвал будущие репрессии «гуманизмом по-большевистски».

    А на следующий день, 31 августа, «Правда» опубликовала официальное сообщение об административной высылке инакомыслящих под заголовком «Первое предостережение». В нем были упомянуты «основные опорные пункты» интеллигенции — высшая школа, публицистика, литература, философия, медицина, агрономия, кооперация, и озвучены обвинения, предъявленные ученым, врачам, писателям: «оказывали упорное сопротивление реформированию высшего образования», «злобно и последовательно старались дискредитировать все начинания советской власти, подвергая их якобы научной критике», «искали сближения с контрреволюционным движением той части духовенства, которая активно выступила против изъятия церковных ценностей».

    — И по каким критериям отбирали людей для депортации?

    — Абсолютно иррационально.
    Окончательные списки на депортацию были составлены 10 августа 1922 года. В дошедших до нас документах содержатся прямо-таки смехотворные характеристики высылаемых, которые «объясняли», за что высылался тот или иной гражданин. Например: «Франк Семен Людвигович. Профессор, философ-идеалист … противник реформы высшей школы. Правый кадет направления “Руль”. Несомненно вредный».
    О Бердяеве сохранилась характеристика, в которой причудливо сочетались обвинения в монархизме и одновременно в причастности к партии кадетов, которая была антимонархической. А еще оказалось, что Бердяев «черносотенец» (ультра-православная партия, выступавшая за сохранение самодержавия в России и прекратившая свое существование еще до октября 1917 года. — Ред.). Как все эти противоречивые политические идеи могли уместиться в одной голове, большая загадка. И это при том, что в 1900–1902 годах за свои тогдашние революционные взгляды философ прошел ссылку.
    <...>

    — Все ли, кому угрожала депортация, в итоге покинули страну?

    — Нет, кое-кто сумел ее избежать. Например, философ Густав Шпет, используя связи и знакомства, остался. В итоге позднее его арестовали, сослали и в 1937 году расстреляли в Томске. И это при том, что к власти Шпет относился лояльно и даже всячески демонстрировал свою готовность с ней сотрудничать. Удалось избежать высылки и писателям Евгению Замятину и Борису Пильняку. Последнего, так же как и Шпета, 1938 году расстреляли якобы за шпионаж в пользу Японии.
    <...>

    — Как проходила процедура депортации?

    — Все предназначенные к высылке подвергались аресту. В Москве с арестованными обращались мягко: они или проводили в камере одну ночь, или к вечеру их вообще отпускали. Иногда их допрашивали. Были случаи, когда просто давали подписать протоколы, после чего официально объявляли, что гражданин такой-то подлежит административной высылке из страны на три года — пожизненно депортировать по тогдашнему законодательству было нельзя.
    Но бывали случаи, когда арестованных подолгу держали в тюрьме и обходились с ними крайне жестоко. В Париже мне посчастливилось найти дневниковую тетрадь отца Сергия Булгакова «Из памяти сердца», в которой он воспоминает, как его готовили к депортации. В первую очередь на него давили морально. Людей, заключенных в соседних камерах, нередко уводили куда-то насовсем. Отец Сергий понимал, что этого человека, скорее всего, расстреляли, а значит, и его в один прекрасный день могут точно также увести и пустить пулю в затылок. На допросах следователь постоянно угрожал: «Мы вышлем вас в Китай, и вы пойдете туда по этапу». Эта была самая настоящая пытка: Булгаков же знал, что если его действительно отправят в Китай, семью свою он, скорее всего, больше не увидит.

    — А о чем спрашивали на допросах и что отвечали арестованные?

    — Среди философов только Иван Ильин на вопрос: «Скажите, гр-н Ильин, ваши взгляды на структуру советской власти и на систему пролетарского государства» ответил категорично: «Считаю советскую власть исторически неизбежным оформлением великого общественно-духовного недуга, назревавшего в России в течение нескольких сот лет». В остальных случаях ответы были куда более мягкими.

    — И как звучал приговор?

    — Первоначально речь шла о высылке на три года, однако перед самой депортацией высылаемым объясняли, что «на три года» означает «навсегда», и заставляли подписать соответствующую бумагу. В ней говорилось, что если они попытаются вернуться в Советскую Россию, то будут расстреляны. Об этом пишет в своих воспоминаниях Бердяев.
    <...> ...
    высылка интеллигенции из Советской России во многом была рассчитана на международный резонанс. Это было своего рода сигналом мировому сообществу: посмотрите, как мы гуманно обращаемся с нашими идейными противниками! Мы их не на гильотины ведем, а просто высылаем в другую страну, чтобы они могли продолжать жить и работать".

    Алексей Козырев

    Источник.
     

Поделиться этой страницей