На память.

Тема в разделе "Человеческий опыт", создана пользователем Мила, 10 янв 2013.

  1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]

    1932г.

    "20 марта
    Много говорят о событии В 3 школе, где дети вышли из школы с плакатами, оскорбительными для советской власти, прошлись по рыбному базару, выкрикивая негодование по поводу голода и привилегий немногих. Судить всех было невозможно, поэтому выделили нескольких, и устроили показательный и строгий суд над детьми. Дети, будучи опрошенными, что их побудило сделать преступную демонстрацию, отвечали, что голод. Их постановили исключить...
    <...>

    24 апреля
    В государственном универмаге продают сахар по три рубля за кило, но кто берет сахар обязан на каждое кило взять коробочку красного, совершенно негодного перца по 35 копеек. В магазине «Динамо» тоже государственном предприятии продаются спортсменки (чувяки) по 6 рублей тоже с обязательством купить за 1-50 собачий намордник. Вообще, таким 06разом, продается то, что никому не нужно".

    1933г.

    "15 января
    Ужасные вещи приходят из деревни. О случаях людоедства в городе говорят очень часто. говорят, что принесли в амбулаторию полусьеденный труп ребенка, и будто бы родители арестованы. Приехали из-под хутора Щербакова родственники проживающего в нижнем этаже «Красного партизана» Карпенко и говорят, что их родственники сьели своих детей. Милиционеру Хорунжему написали из Киевской губернии родные о людоедстве и бегстве населения, причем целые деревни остаются пустыми, тоже сообщают родные Островских из Киевской губернии, Сидоровы получают ужасные описания голодовок из Зиньковского уезда. Ближайшие деревни представляют из себя пустыни. На окраинах города я сам был поражен полным отсутствием собак. Оказывается, что собаки все передохли от того, что их нечем кормить.

    25 февраля
    Оригинальная теперь архитектура - это сундуки, а не дома, о если они с балконами бетонными, то впечатление комода с полувыдвинутыми ящиками и безобразно широкие и низкие окна (горизонтальные, а не вертикальные). Это для того, чтобы комнаты делать ниже, так как низкие комнаты меньше требуют топлива для обогрева".

    [​IMG]

    1935г.

    "1 марта
    До какой степени город запаршивел! Грязь на улицах, грязь во дворах. Есть дворы, представляющие сплошной ватерклозет и не где-нибудь на окраине, а в самом центре на Петровской улице, где помещается целый ряд учреждений и магазины, так называемый гум. Вся гуляющая публика, а временами по вечерам ее бывает целая туча, идет испражняться в открытые ворота в огромный двор, другая часть за малым отправлением в Итальянский переулок и на другой день утром тротуар до самого сада Сарматовой буквально залит, а далее ворот к Греческой улице и загажен.
    И таких мест на протяжении Петровской улицы несколько. Дворы политы экскрементами.

    12 марта
    В царском режиме беспощадно осуждался бюрократизм, но если бы Встал Фамусов и посмотрел на нынешний бюрократизм, так он поклонился до земли теперешним чиновникам. свет не видел еще такого бумажного царства, как теперь; в связи с этим развитие административного порядка - советское государство - это полицейский участок. Все начинается в милиции (то же, что и полиция, только намного хуже) и в ней все кончается, а паспортная система наложила на всех граждан оковы полиции. Без полиции, т.е. милиции, ни шагу не отступишь, прежде черта оседлости была, теперь она охватила все, особенно русское население. Нацмены находятся в лучшем положении.
    Попробуйте сунуться в большой город - тьма препятствий, а высылка везде обычное явление без суда, без следствия, а только по соображению милиции, которая просто откажет вам в выдаче паспорта без объяснения причин. Социализм больше чем, какое либо движение стоит за равенство. Где же оно у нас? Такого неравенства как теперь еще никогда не было. <...>
    Неравенство сказывается и в обращении: все начальники коммунисты, исключения редки, или особые специалисты или по протекции они говорят друг другу «ты» для выработки особенной привилегированной касты. Но по какому праву они говорят «ты» своим служащим и даже женщинам, которые не смеют говорить «ты» начальству? Такое же хамство и в школах. Учителя молодым людям и даже девицам 17, 18 лет говорят «ты». Западная Европа выработала один общий язык в обращении, хотя по крайней мере с внешней стороны сглаживать обиду неравенства, а коммунисты ее еще подчеркивают".


    1938г.

    "25 января
    Ужасное Время продолжается, аресты без конца. Они принимают эпизодический характер: арестовывают немцев, потом поляков, достаточно одной фамилии. Какая причина, ничего не известно. Живем как на необитаемом острове. Паника ужасная, говорят потихонько. Корреспонденция до того сократилась, что почтальоны не имеют работы. Обыски могут обнаружить переписку, хотя бы она была самая невинная, всё равно бросит тень, поэтому письма как старые, так и новые уничтожаются, адреса не записываются и держатся в памяти, вести записки и дневники страшно, потому что не только рискуешь собою, но и других подвергаешь опасности, упоминая их фамилии.
    Не знаю, что делать, а ведь хотелось бы после себя оставить правдивое повествование: я знаю многие поуничтожали записки и воспоминания, а ведь жизнь провинции не менее важна, как и столичная. Прятать очень трудно при той тесноте, в которой все живут. Нет человека, который спал бы ночью спокойно, даже дети и те нервничают, при каждом стуке, лае собаки просыпаются и будят родителей, сотнями в ночь забирают, и раз кого возьмут то, как в воду канул, какая его судьба, куда отправляют никому, ничего не известно. Часто отправляют в одно место, а семью в другое и ни члены семьи, ни посторонние не знают. Забирают и отправляют, в чем застали, никакой передачи, ни пищи, ни белья, ни одежды не полагается.
    Ни инквизиция, ни опричнина Иоанна Грозного. ни свинцовые тюрьмы Венеции не могут идти в сравнение с тем, что делается.

    15 февраля
    Какой ужас это «бесплатное лечение», врачи в сущности контролеры прогулов, налетел, расспросил на скорых, больной дает ответы такие, чтобы получить освобождение от работы, на завтра надо опять вызывать врача, иначе он не придет, а кто будет ходить и вызывать так как обыкновенно в семье все работают. Далее, в аптеках лекарств нет, а какие есть баснословно дороги, аптека посуду не имеет. Врач не заинтересован в успехе лечения, а добросовестных, как везде, редки. Да, наконец, они, завалены непосильными нагрузками: их заставляют учить историю коммунистической партии, правила газовой атаки, но никто не требует пополнять свои знания и следить за медицинской литературой. Для больной жены приходится выписывать из Ростова лекарства, а так как и там многого нет, то из Петербурга, хорошо еще, что это можно сделать через родных, живем прямо в варварской стране.

    [​IMG]

    4 мая
    Прошли майские торжества. Обычные процессии, повторяющиеся из года в год, одно только не повторяется - пьянство.
    Каждый год оно растет: три дня пьют, пьют все, пьют грандиозно. Даже учащиеся собираются вместе группами у кого-либо из товарищей, частенько с девушками, конечно старших классов. В эти дни скорая помощь выбивается из сил, потому что при огрубении нравов пьянство сопровождается поножовщиной, пьяные мужья режут своих жен и любовниц, причем разницу теперь между женою и любовницей установить почти невозможно. Приток в Таганрог разных кавказцев, отличающихся горячностью, увеличивает расправу ножом. В Дубках свободно продавалась водка; милиция изнемогающая в борьбе с необдуманностью обратилась в городской совет воспретить это нарушение благочиния, но ее просьба не была удовлетворена.
    <...>

    24 декабря
    Сегодня Выборы В 12 часов ко мне пришли два каких-то субъекта, чтобы повести на выборы, а ведь можно прийти до 12 часов ночи. Не пойти на Выборы невозможно. Больному домой принесут. Голосование, конечно, предрешено. Ранее хоть некоторая видимость закрытой баллотировки была. Можно было билетик с именем кандидата вынуть из конверта и бросить в балотировочный ящик пустой конверт. Очевидно, так и делали: своего кандидата нельзя было проводить, но, опуская пустой конверт, можно было тем Выразить протест; теперь же дают билеты белый, голубой и красный. Один за городской совет, другой областной, третий - районный.
    Вы идете сквозь строй наблюдателей и, ни одного спрятать не можете до самой урны и опускаете. Вот закрытое голосование.

    31 декабря
    Завтра советский новый год. Магазины совершенно пустые.
    Даже водки нет и папирос, но что ужаснее всего нет хлеба, большинство говорит, что хлеба нет потому, что у нас плановое хозяйство и что Таганрог по плану свой хлеб съел, и что с 1 января хлеб будет. Я решительно не допускаю ни такого тупоумия, ни такой жестокости. По улицам тащат елки. Для чего и для кого? Елка имеет связь традиционную с рождественскими праздниками, а без этих традиций - это обезьяничество безсмысленное да ещё теперь, когда к завтрашнему дню продают конфеты «поштучно» не более десяти штук да простые мятные пряники. Неужели думают доставить детям удовольствие, когда нацепят елку стеклянные шарики и зажгут свечки, а угостить нечем даже сладким чаем, потому, что сахар - драгоценность, а хлеб редкость. О, ужас, до чего довели богатую, обильную, сытую, гостеприимную Россию. Да будут прокляты виновники горя голодных людей и осиротелых семей, оставшихся без отцов, которые вспоминают о своих детях среди снегов и елок Севера!"


    1940г.

    "2 августа
    Было большое, но закрытое собрание педагогов и милиции, не правда ли странное сочетание, но это теперь обычно, потому что милиция, сажая до отрезвления хулиганов в кардегарию, часто обнаруживает в них учеников школ и, о, ужас, учениц. Милиция просила содействия педагогов, а эти последние у милиции, и те и другие взывали к семье. А кто все двадцать лет только и думал, как бы оторвать учащихся от семьи, разными развлечениями в школе, особенно под большие праздники, от домашних елок, а так же устраивая спектакли в школах. А дворцы пионеров разве не устроены для разрыва с семьей, а лагери? дети никогда не были с родителями. Да, наконец, созданный быт, когда мать и отец работают, когда они видят детей, они и между собой то никогда не видятся, даже ночи проводят вне дома - семьи нет, браки редко продолжаются более года, и к какой же семье взывает милиция и школа?"


    [​IMG]
     
    Последнее редактирование модератором: 2 фев 2014
  2. Ондатр

    Ондатр Super Moderator

    Сообщения:
    24.705
    Симпатии:
    6.364
    Премещу в Историю?
     
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Пожалуйста.
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]
    В поезде на Магнитогорск. 1930г.

    [​IMG]
    Первомайская демонстрация. Москва. 1930г.

    [​IMG]
    Работа в противогазах на сапожной фабрике артели "Ударник". 1932г.

    [​IMG]
    Сбор мерзлой картошки. Донецкая область. 1933г.

    [​IMG]
    Авиапарад в Тушино. 1933г.

    [​IMG]
    Работа под оркестр на строительстве Беломорканала. 1933г.

    [​IMG]
    Банкет Русской фашисткой партии в Харбине. 1934г.

    [​IMG]
    Живая эмблема ГТО. 1936г.

    [​IMG]
    Всесоюзный парад физкультурников на Красной площади. 1937г.

    [​IMG]
    Выставка в Париже. 1937г.

    Источник.
     
  5. Ондатр

    Ондатр Super Moderator

    Сообщения:
    24.705
    Симпатии:
    6.364
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Ещё к тридцатым.

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]

    Работы американского фотографа Джеймса Эббе 1927 и 1932 годов - из запрещённых, из-за которых он рисковал свободой и жизнью и бывал неоднократно арестован. Запрещено было фотографировать железнодорожные станции, вокзалы, советские несовершенные электростанции, очереди, весь не парадный быт народа. На последних двух фотографиях - разрушение стены Китай-города и похороны Надежды Аллилуевой.
    Редакционным же заданием были портреты Сталина. Эббе - единственный фотограф, которому Сталин дал согласие на фотосессию в течение 10 минут, ставших 25 минутами (и на публикацию фотографий без согласования со Сталиным).

    [​IMG]
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Снова Джеймс Эббе. Советские праздники.

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]

    Борьба с опиумом для народа.

    [​IMG]

    П.Г.Смидович. Как писал Эббе - "советский Антихрист".

    [​IMG]
    [​IMG]

    Лица.

    [​IMG]

    "Это не солдат из музыкальной комедии, но товарищ майор Сумарокова, единственная женщина-пилот в Красной Армии и командир экспериментальной станции, которая включает батальон пилотов-мужчин".

    [​IMG]

    "Пионеры, организованные продавать облигации госзайма для второй пятилетки. Подписка, конечно, добровольная, но пусть небеса помогут тому, кто не купит хотя бы одну".

    [​IMG]

    "Пока крестьяне голодают, ваш высокопоставленный иностранный гость питается очень неплохо... особенно если подпишет заявление, что не видел голода в Донбассе".

    Цитаты - Дж. Эббе
     
  8. Ондатр

    Ондатр Super Moderator

    Сообщения:
    24.705
    Симпатии:
    6.364
  9. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    1933 год, Одесса.
    Фотографии Жоржа Сименона.

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
     
  10. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
  11. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]

    1932 год, Туркестан.
    Фотографии Эллы Майларт.

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG][​IMG][​IMG]
     
  12. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]
    1925г. Голосование в местные советы. Единогласно.

    [​IMG]
    1925г.

    [​IMG]
    Украина, 1929 год. Раскулаченные около своего дома.

    [​IMG]
    Москва, Казанский вокзал, 1930 год. На заработки.

    [​IMG]
    Москва, конец 20-ых годов.


    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    Александр Родченко. Студгородок в Лефортово, 1932г.


    [​IMG]
    Железноводск, 1939г.
     
  13. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    1930 год.

    [​IMG]
    Раскулачивание крестьян. Донецкая область.

    [​IMG]
    Члены общества по совместной обработке земли перевозят кладовую раскулаченного крестьянина к общей кладовой. Донецкая область.

    [​IMG]
    Демонстрация за коллективизацию.

    [​IMG]
    Агитбригада.

    [​IMG]
    Раскулачивание.
     
  14. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Гриша Дроботенко, младший лейтенант, его жена Паша Светличная, военфельдшер, и их дети: Люда пяти лет и Котя трех лет - первая советская семья, с которой мне довелось познакомиться, так как они квартировали у той старушки, у которой нашла пристанище мама до отправки в Румынию.
    ...смешно было видеть, как Гриша прилагал невероятные усилия, чтобы придать своему курносому, белобрысому и от природы добродушному лицу вид суровой грубоватости, которая тогда была в моде, особенно на фотографиях.
    Это выражение было своего рода обязательным шаблоном, как теперь, в 1964 году, обязательно фотографироваться, особенно для журналов и газет, с сияющей улыбкой, всем своим видом подчеркивающей жадное стремление нашей молодежи к героическому труду на благо Родины, сообразно решениям очередного партсъезда.
    Все неискреннее, наигранное у нормального человека вызывает всегда недоверие, но Гриша был до того добродушен, что его старание быть похожим на Наполеона было лишь смешным. Выпивал он ежедневно (по крайней мере, в первые три недели) по 3 литра молока!
    После выяснилось, что он очень хороший, добрый парень, а жена его, несмотря на любовь к плоским и абсолютно неостроумным анекдотам, была хорошая, добрая, простая женщина и любящая мать.
    Оба они буквально обалдели от восторга, видя, даже и по ничтожным остаткам, какая обеспеченная жизнь была в Бессарабии до их прихода и до чего она была непохожа на нищую, настороженную жизнь, к которой они привыкли с детских лет. Но Боже мой! До чего же они были вымуштрованы! Как они умели молчать или говорить лишь стереотипными фразами, будто вычитанными из газет! Лишь изредка, случайно прорывались одна-две фразы, от которых создавалось такое впечатление, будто в непроницаемом занавесе оказывается маленькая дырочка, сквозь которую можно бросить беглый взгляд на нечто совершенно незнакомое, чужое. Лишь много позже эти дырочки стали шире.
    ...Вижу, как лейтенант ловко справляется с чисто женской работой: подметает, моет пол, одевает детей. Высказываю удивление.
    - Ничего нет удивительного! У родителей моих было 12 детей, и все мальчики. Я был третьим. Двое старших выполняли мужскую работу - вместо отца, а я все больше помогал матери: мыл, одевал малышей, кормил их, обстирывал, хату прибирал...
    - Отец, значит, умер?
    - Отца взяли... - запнулся, но все же пояснил: -Донесли, будто у него было припрятано золото. А какое там может быть золото, когда прокормить надо столько ртов? Однако пока дознались, он на Соловках помер...
    Чем-то средневековым пахнуло на меня. Вспомнился «Тиль Уленшпигель» Шарля де Костера. Тогда, в темные годы инквизиции, соседи также доносили, если у кого-то было много золота. Но там нужно было донести не на то, что у человека имеется золото, а на то, что он непочтительно отзывается о святой инквизиции или о папе римском, а попутно, сжигая на костре преступника, конфисковывалось его золото, причем половину получала святая инквизиция, а половину - доносчик.
    Фу, что за глупости проходят мне в голову! Ведь нет же теперь святой инквизиции!
    Разве бы я поверила, если бы мне сказали, что и «святая инквизиция», и «папа римский» есть... И только существует совсем несущественная разница в их методах: теперь доносчик не получает часть имущества погубленного им человека, а он только не разделяет его участи за недоносительство!
    Воскресенье. Теплый солнечный день. Я отдыхаю у старушки Эммы Яковлевны и жадно чищу ее сад, подготавливая его к зиме.
    Паша с детьми сидит под орехом и занимается штопкой. Дети ей мешают:
    - Мама, поиграй с нами в лошадки!
    Она сердится. Я беру веревку, привязываю ее к горизонтальной ветке ореха, прикрепляю к ней опрокинутую вверх ножками табуретку, кладу в нее подушку. Качели готовы. Ребята в восторге! Паша восхищается еще больше, чем дети:
    - Вы, Фрося, все умеете! И все у вас получается хорошо. И вы всегда бодрая, даже радостная, как будто в вашей жизни никогда не было и никогда не может быть никакого горя. Вы на нас не сердитесь...
    - На кого это?
    - Ну... Я не говорю - на нас лично. Но на нас, советских людей, которые лишили вас всего, разлучили с матерью и... кто знает?
    - Э! Лес рубят - щепки летят! Неужели на весь лес сердиться только оттого, что одна щепка тебе - пусть даже и пребольно - по носу щелкнула? Глупо...
    - Нет! Вы оттого на все так смотрите, что не видали настоящего ужаса, от которого всю жизнь избавиться не можешь... Оттого вы такая доверчивая.
    - А вы что, подозрительны?
    - Не... Не в том дело! Только когда насмотришься всякого ужаса, то на всю жизнь напуганным остаешься... Ах, если бы вы видели, что у нас в 33-м году творилось! Я в техникуме училась, там и паек получала. Получишь этакий маленький шматок хлеба. Получишь - и сразу его съешь. Домой не донесешь: все равно отберут, а то и убить могут!.. А что творили беспризорники!
    - Откуда же в 33-м и вдруг беспризорники? Гражданская война уже 12-13 лет как окончилась!
    - Откуда, спрашиваете вы? Прежде всего сироты. Родители детей спасали, а как сами с голоду померли, то дети и пошли кто куда. Кто послабее, те поумирали, а кто сумел грабежом прокормиться, вот те и беспризорники. А то родители из деревни привезут, да в городе и бросят: пусть хоть не на глазах умирают! По улицам трупы лежали. Сколько людоедства-то было!
    Тут она осеклась и умолкла.
    "Завралась вконец! - подумала я про себя. - Увидела, что очень уж неправдоподобно получается».
    Увы! Не завралась она, а проболталась!.."

    Ефросиния Керсновская, "Сколько стоит человек"
     
  15. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG] Снятые с церквей колокола. Запорожье. 1930г.

    [​IMG][​IMG]
    Снос Храма Христа Спасителя. 1931г.

    [​IMG]
    Юные члены коммуны "Соцсоревнование" готовят антирелигиозные лозунги к Пасхе. 1931г.

    «В церковь служить я пошел сознательно, я хотел заменить расстрелянных советской властью священников, погибших за веру Христову. <…> Я решил, что мое место должно быть в рядах борцов за Церковь, за религию и в 1926 году поступил на службу. <…> Я внушал верующим не допускать закрытия храмов. Сколько бы советская власть ни издевалась над нами, ни кощунствовала, придет же время, когда мы снова увидим счастливую жизнь».
    «Советская власть в рай гонит. <…> Только Богу одному известно, когда падет советская власть. Когда Бог увидит наши праведные дела, может послать нам избавление. <…> Советская власть дана нам за грехи наши».
    Отец Иаков Носков из с. Вереино Верхне-Городского района, 70 лет.
    «Постановили: Расстрелять. Лично принадлежащее имущество конфисковать».
    Из протокола заседания «тройки».
    «Приведено в исполнение 20/IX–1937 в 24.00».
    Из акта.

    [​IMG]
     
  16. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
  17. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]

    Раскопки Бутовского полигона НКВД, где производились тайные расстрелы и захоронения десятков тысяч людей с середины 30-х до начала 50-х годов.

    [​IMG]
     
  18. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]
    СССР. 1930г.
    Фотографии Франка Феттера.
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    А это народ около "ЦентроСПИРТлавки" бдительно смотрит на иностранцев.
    [​IMG]
     
  19. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Было чувство обрыва жизни. Все мамины взрослые знакомые понимали, что это расставание навсегда. Помню, как мы пошли прощаться в очередной четверг к Тони Грегори, к этому танцору, как он меня посадил к себе на колени и сказал: «Ну, ты что, возвращаешься на свою родину?» У меня было двойственное чувство. С одной стороны, конечно, желание увидеть папу, любопытство, вообще, как у всякого юного существа, интерес к незнакомому, с другой стороны — какой-то страх потерять все то, что я уже научилась любить. Я говорю: «Да». И он мне сказал фразу, которую я запомнила на всю жизнь: «Знаешь, ты туда уедешь, и ключ повернется, ты назад уже никогда не вернешься».
    И моя любимая учительница в лицее — а у меня был альбом, о котором я уже говорила, куда мои немецкие подружки писали, я продолжала вести его, — так вот, моя французская учительница в этот альбом написала: «Моей любимой ученице Лиле с боязнью, что мы больше никогда не встретимся. Она уезжает в свою далекую, недостижимую для нас Родину». И это все, конечно, вселяло какой-то страх и холод в сердце.
    А мамина подруга Ревекка написала мне фразу, которую я тогда понять не могла, но потом оценила: «Дорогая Лилечка, главное — это не терять веру в жизнь. (Конечно, в те годы мне это ничего не говорило.) Не теряй ее никогда…»
    Все уже было готово к отъезду, мы обошли наших французских друзей, и они приходили к нам — прощались...
    <...>
    В Германии был уже Гитлер, и ехать через Германию было невозможно. Надо было ехать в объезд, через Италию и Австрию.
    Я помню этот поезд, сперва такой веселый — начало мая, еще занимались горными лыжами, — лыжники в спортивных костюмах, веселые, загорелые. И по мере того как мы продвигались ближе к Востоку, он становился все более унылым, уже никаких лыжников, какие-то понурые люди, — и вот мы попали в Варшаву.
    Там остановились, жили два-три дня у маминых знакомых. После Парижа Варшава мне показалась городом из другой части света — каким-то полуазиатским, перенаселенным, беспорядочным, забитым фиакрами и допотопными авто. Мамины знакомые оказались милыми радушными людьми, в доме было пятеро детей и все время толпились друзья и соседи. Нас немедленно усадили за стол. В жизни не видела столько колбас и копченостей. Все говорили только одно: «Куда вы едете, как вы можете ехать в эту страшную страну? Там же голод! Все стремятся оттуда, а вы туда, вас обратно не выпустят, вы окажетесь заперты в клетке!» И как-то сердце все больше сжималось, мама отвечала: «Все решено, муж нас ждет», — и под влиянием этих разговоров покупала какие-то бесконечные колбасы, которые клались в чемоданы… Наконец сели в поезд.
    Тогда граница с Польшей была не Брест-Литовск, как теперь, а станция Негорелое. Мама решила послать телеграмму отцу, и мы вышли на перрон. Поезд стоял в Негорелом несколько часов, а почта, нам сказали, — на площади. Из вокзала выходить на перрон было нельзя, а внутрь пройти можно. Мы вошли в зал ожидания, и я увидела страшное зрелище. Весь пол был устлан людьми, которые то ли спали, то ли были больны и бессильны, я плохо понимала, что с ними, плакали дети, ну, в общем, зрелище каких-то полуживых людей. А когда мы вышли на площадь, то и вся площадь была устлана ими. Это были люди, которые пытались уехать от голода, действительно умирающие с голоду люди. Я стояла в синем пальто с какими-то серебряными или золотыми пуговицами и каракулевым воротником, а передо мной — все черное, лохмотья. И я почувствовала такой ужас и такую свою неуместность… Мне стало очень страшно. Я помню, как заплакала и сказала: «Мама, я не хочу. Давай вернемся назад, я боюсь, я не хочу дальше ехать». И как мама мне ответила: «Все, детка, мы уже по эту сторону границы, мы уже в Советском Союзе. Назад пути нет».
    <...>
    ...на углу Каляевки и Садовой стояли котлы, в которых варили гудрон, и в этих котлах жили беспризорники. По всему кварталу вместо каменной мостовой укладывали асфальт. Под котлами целый день горел огонь, из них валил густой дым, разносился едкий запах. А вечером рабочие расходились и к чанам сбегались оравы мальчишек. Начиналась жестокая драка за лучшее место. Нередко кровавая. Победители облепляли котлы и спали до утра, прижавшись к теплой чугунной стенке. И я невероятно боялась проходить мимо этих котлов. Ну, в первые дни одна не ходила, а потом, осенью, когда я пошла в школу, каждое утро из котлов высовывались десятки перемазанных гудроном мордашек и весьма насмешливо смотрели мне вслед. Я боялась однажды столкнуться с ними, тем более что мое синее парижское пальто с золотыми пуговицами выделялось на фоне невзрачной одежки московских детей, и я ужасно стеснялась, просто ненавидела его. Папа сразу захотел воспитывать меня в коммунистическом духе, поэтому в первый же день — мы приехали днем — повел на Красную площадь. Она была еще полна первомайских украшений. Меня поразили, конечно, все эти красные плакаты с лозунгами «Социализм победит», «Трудящиеся всего мира, объединяйтесь» и прочими, но больше всего меня поразило другое: возле Лобного места была сделана огромная фигура, кукла Чемберлена, и эту куклу жгли все время, поджигали. А вокруг люди, взявшись за руки, плясали. Это произвело на девочку, приехавшую из Европы, впечатление какого-то варварства. У меня было чувство, что я в Африку попала. Жгут как бы живого человека, а кругом на радостях пляшут люди!.."

    Лилианна Лунгина, "Подстрочник".
     
  20. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "...Наконец, повезли на допрос. Ночью. Со сна. Снова следователь начал меня «пугать».
    – Обстоятельства осложняются. Если вы будете продолжать так себя вести, придется ужесточить условия содержания.
    И я начал «хитрое наступление», начал говорить что-то о заводе, о «Банде рыжих», о Шепетовке со свадьбой, говорил долго и невразумительно. Наконец следователь перебил раздраженно:
    – Что вы мне голову морочите, рассказывайте, где вы собирались и как сговаривались свергнуть Советскую власть!
    Я понял: всё дело в «Группе освобождения Личности»! Наконец я избавился от сомнений! Теперь я знаю, чего от меня хотят. Рано ты прекратил «пытку», друг следователь. Теперь я спокоен: «ГОЛ» – это моя идея! Мое убеждение. Имей мужество признаться.
    Но откуда узнали? Ничего. Я всё скажу. Скажу всю правду, а называть никого не буду.
    – Давай бумагу!
    К утру исписал четыре страницы.
    Вот что я там изложил: «Да – личность! Масса безлика. Человек! Его талант, способность, призвание, его ум, красота, все – индивидуально! Нельзя всех стричь под «одну гребенку». Долой «прокрустово ложе»! Только свобода личности – путь к максимальному раскрытию человеческих способностей с наибольшей пользой для общества! Вот идея «ГОЛ». Интеллигенция – передовая часть общества! И не следует «разрушать до основанья» веками созданную культуру и искусство. Да, читали Спенсера, Гегеля, Достоевского и социалистов-утопистов. И монархистов. Все читали, что удавалось доставать, и считаю, что это не вредно, а, наоборот, полезно для каждого. И несправедливо ограничивать личность человека и навязывать ей «твердые установки поведения», запрещать анализировать события, запрещать думать. Это против природы Человека».
    Все, все подробно писал. Цель была – не скрывать свои идеи и проповедовать Свободу. И декабристов вспомнил, и французскую революцию, и революционеров-демократов, и победу Октября. Никто не собирался «низвергать» Советскую власть, но пытаться совершенствовать ее – долг каждого честного человека.
    А рассказывать что-либо о «соучастниках», о своих единомышленниках и не намерен.
    Было уже утро…
    Днем меня опять увезли на допрос. Не успел выспаться, успел поесть. Привели в тот же кабинет. Двое незнакомых.
    – Следователь Шмальц уехал. Я буду вести твое дело2… Мы с тобой покруче поговорим, – продолжал следователь. – То, что ты тут нацарапал, уже на «десять лет» хватит, а если честно расскажешь всё о вашей контрреволюционной организации, будет тебе облегчение. Обещаю. Сколько народу было? Кто поименно? Где собирались? С кем связаны? Давай всё выкладывай!
    – Я свои показания больше ничем дополнить не могу – всё написал, как было. Я за всё отвечаю. А товарищей своих называть не буду.
    Помощник следователя подошел и прикрепил меня к стулу, на котором я сидел, двумя ремнями – к спинке и к сиденью. Я не мог понять, зачем. Бить будут? И не привязывая можно.
    И вдруг я почувствовал какую-то помеху на сиденье, прямо против копчика… Через час страшная, жгучая, ноющая боль пронизывала позвоночник до самого затылка. Онемели руки и ноги, потемнело в глазах, из носу пошла кровь. Я уже даже не слышал вопросов, но не мог не кричать, помню…
    Развязали меня. Двое надзирателей на лифте спустили меня в подвал, в карцер. Я там отдохнул… на бетонном полу.
    Не знаю, сколько времени прошло… Поднял меня надзиратель сапогом в бок. Суп принес, хлеб.
    – Давай, пошли на оправку!
    – Ну да! «Пошли!» – ноги ватные, не держат.
    Всё человек может вынести! Через пару часов я уже двигался, как живой. И опять был на допросе, и опять ничего не сказал! Когда начинал кричать, рот завязывали полотенцем. Глупо: а если вдруг захочешь сказать? Ничего… Поймут: опытные. Глазами «скажешь».
    Вот таким способом и не раз выясняли мои следователи «обстоятельства дела».
    Прошел год…
    Я уже передачи получал от мамы, книги мне приносили, стихи писал. Не стригся ни разу – волосы на плечах… Ничего не подписывал. Били. Иногда держали на допросе сутками.
    Сознание терял. Есть не давали. Следователи менялись, ели при мне жаркое, пили пиво.
    Однажды, в мае уже, после длительного моего молчания следователь приказал увести меня, передав конвоиру какую-то бумажку. В лифте спустились в подвал. Я думаю – опять карцер. Нет. Поворот направо. Железная дверь. Часовой.
    – Забери, – сказал конвоир и передал бумажку часовому. Часовой открыл дверь и велел идти вперед. Длинный каменный низкий коридор, маленькие лампочки под потолком, под ногами лужи. За мной – шаги часового. Впереди – стена. Тупик.
    – Стой! Руки на затылок! Не поворачиваться! – Щелкнул замок пистолета…
    Кирпичная стена… следы от пуль… Стоял, ждал… Почему-то смешно показалось вдруг.
    Ну!
    Ни о чем не думал. Тошнило только.
    Часовой повел меня обратно.
    Не помню, как я оказался в «черном вороне».
    Жизнь продолжалась..."

    Вацлав Дворжецкий, "Пути больших этапов".

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
     
  21. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "А трасса продолжалась! Многие оставались навечно среди пней и проталин, прибывали подкрепления, двигались вперед. Дошли до поселка Лойма на речке Луза. Оттуда двигался встречный поток – 16-й и 17-й рабпункты. Уже бараки построены, уже баня есть, уже баланду и пайку выдают. Тут и пофилонить, и покантоваться. И контора есть, и блатных полно. Не тех блатных, что «паханы», «свои», «люди» (хотя и этих хватает), а тех блатных из «фраеров», которые в хлеборезке, на кухне, в кладовой, в каптерке, в санчасти, в бане, в дневальных! Это – целый мир! Высшее общество! И бушлаты у них первого срока, и рожи мало на «зеков» похожи. Эти и на поверке не стоят, и едят отдельно, и бесконвойный выход из зоны на поселок имеют, откуда, конечно, доставляют и выпивку, и табак. У такого бесконвойного все можно достать. Народ этот по служебным статьям сидит, их на общие работы не посылают. На общих – «контрики», по 58-й которые: вредители, кулаки, шпионы, сектанты разные, в общем, все враги народа и «чучмеки» – не русские, муллы (значит, баи, басмачи) и прочие, ну и рецидивисты, конечно, хотя они не работают. Они или отказчики (и сидят по карцерам), или кантуются на месте работы, или «больные».
    На трассе воров брали в помощники охраны. Охраны мало, собак нет (собаки только в лагере, и то немного и плохие), а мелкие уголовники чувствуют себя в лагере как дома: и в доверии, и «кабарчат» – воруют вволю.
    Итак, лагерь! Есть и женский барак, и карцер, и КВЧ (культурно-воспитательная часть), и опер – третья часть. Чуть свет – развод и ежедневно выход на трассу, на корчевку. А оттуда вечером пять километров нести в лагерь чурку (если один) или бревно (есть вдвоем) как доказательство, что дал норму. За то дают помимо пайки пирожок! С капустой! Хорошо! Только вот ноги опухли так, что в коленках не сгибаются, и веревки на обмотках впились в тело, а тут «чурка» на плече. И отставать нельзя: в строю «по четыре».
    Когда солнце заходит, ничего не видно, ну совсем ничего, смешно даже! Старайся не спотыкаться, упадешь – не поднимут… Но ведь не у всех «куриная слепота»! Парню 21 год исполнится только в августе. Здоровый, боксом занимался, гимнастикой волевой по системе Прошека и Анохина, и вдруг – «слепота» и ноги опухли! Вот незадача! Ну что руки подпухают, понятно – все-таки корчевка, веревками коряги на свал вытаскивать трудновато. Бывало, вечером ложку никак в руке не удержать, падает. Приходится баланду из миски через край хлебать. Хорошо хоть миски теперь выдали, ложки, и место на нарах есть, правда, на третьей полке, но ничего, зато над головой мокрые портянки не висят. Правда,' воздух не тот, но терпимо, зато на трассе воздух отличный, дыши сколько влезет!
    Май! Красота! Прошлогоднюю бруснику можно жевать… Только вот нет никого рядом. Один. Тысячи людей. Каждый – один. Ничего. Думать можно. Уже два года, еще восемь впереди. Выжить надо! Дом за тысячи километров!
    Господи! Хоть бы солнышко медленней опускалось!.. Опять тащить бревно в зону.
    – Стройся по четыре!..
    <...>
    Белое море, Баренцево, Карское – это было путешествие! В этом же трюме груз: трубы, доски, ящики, бумажные мешки с цементом, железные бочки с соляркой и керосином – и люди! Триста человек! Без какой-либо «подстилки». День и ночь страшная качка! То килевая, то бортовая. Шторм! Временами через открытый люк высоко-высоко горизонт виден, море, волны. Морская болезнь – рвота, стоны, вонь; грохот волн, падают ящики, рассыпается цемент, люди, пытаясь удержаться, хватаются за что попало, все вповалку, без еды, питья и воздуха. Затихло… Прибыли.
    Сколько времени длится этот ад – сообразить трудно. Потом выяснилось – трое суток (высадились 10 августа 1931 года). Высаживаются живые. Сколько там в трюме осталось – неизвестно, да и неважно: выгружаются! Корабль на рейде, в бухте, километрах в десяти от берега. Льдины-айсберги рядом; низкий песчаный берег, скалы, до горизонта тундра, бараки и запах еды… Остров Вайгач.
    Честно говоря, жили там хорошо. В бараках нары «вагонкой», столовая, питание хорошее, обмундирование хорошее, охраны нет, зоны никакой нет, поверка – раз в два месяца, баня хорошая с изобилием воды и мыла, стричься не обязательно, в прачечной смена белья регулярно. Электростанция, фактория для ненцев рядом, туда шкурки песцов привозят в обмен на патроны, винтовки. В клубе много книг, шахматы, шашки. Стадион, футбольное поле, турники, кольца, лестницы. Зимой – лыжи. Рядом речка. Летом воду брали из нее. Зимой оттаивали снег.
    Вечная мерзлота. Заполярье. Три месяца светло, три месяца темно, а остальное время «серятина». Летом (июнь, июль, август) – в оврагах остаются ледники, а в бухте – айсберги. Зимой всегда сильный ветер и мороз 35 градусов. Волшебное северное сияние временами охватывало все небо от горизонта до горизонта, казалось, эти разноцветные переливающиеся фантастические лучи потрескивают! Это когда тихо вдруг и вьюги нет. А когда вьюга, по веревке ходили из барака в барак, лицо приходилось закрывать теплой маской из тряпки – только глаза открыты. Часто обмораживались.
    А летом без накомарника ни шагу! Крупные, какие-то особенные комары загрызали до смерти оленей. Олени летом уходили от комаров на север, переплывали Маточкин Шар и Югорский Шар. Бывало, зарежут оленя, сдерут с него шкуру, а она вся в дырках и под ней черви, вроде мотыля, только белые – это личинки комара. Оленей было много, ненцы часто посещали факторию, заглядывали в лагерь, и собак-лаек было много и в лагере, и у ненцев.
    <...>
    Невозможно не сказать о моей собственной роли в жизни Вайгача. Я – актер. Всегда, везде и во всем – актер. От рождения, по призванию. И где бы я ни был, чем бы ни занимался, – всё окружающее я всегда воспринимал по-особому. Я и сам не могу определить совершенно точно, какие ощущения владели мной в ту пору.
    На все происходящее со мной я смотрел как бы со стороны. Было страшное любопытство: зачем все это? Что дальше? Имеет ли это какой-то смысл?
    И вместе с тем я испытывал жадное удовольствие и даже наслаждение от возможности участия в этой жизни, от познания окружающей действительности.
    Конечно, я прекрасно знал и помнил, что нахожусь в заключении, но это не было главным! Удивительно: в то время я не стремился на свободу. Свобода была всегда внутри меня. Я мог внушать себе чувство независимости и свободы.
    Это еще в тюрьме и, пожалуй, до тюрьмы было у меня: я сам так хочу! Никто меня не принуждает! А будоражащее «Что дальше?» не позволяло тосковать. Интересно! Ей-богу, интересно! Где еще увидишь такое?!. И… понесла меня волна судьбы из тюрьмы в тюрьму, из лагеря в лагерь, от этапа к этапу. Подумать только! 1931 год, август, всего-то восемь месяцев после тюрьмы, а путь – Котлас, эвакуация, этап, Пинега, побег, изолятор, трасса, опять этап, трюм корабля и, наконец, Арктика, Вайгач. Чудо! И всего-то восемь месяцев!
    Сначала я работал в шахте на откатке, но в первые же дни увидел КЛУБ! Пианино. Хор разучивал «Смело, товарищи, в ногу». Я немедленно проник в клуб. Через месяц я организовал «Живгазету» и уже показал начальнику КВЧ какую-то программу..."

    Вацлав Дворжецкий, "Пути больших этапов".

    Про лагерный театр читать тут.


    [​IMG]
    [​IMG]

    [​IMG]
    [​IMG]
     
  22. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
  23. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "В транзитной тюрьме Владивостока формировался этап заключенных на Колыму. Этапируемых на прощание, накануне отправки, начальство умудрилось накормить селедкой.
    Весь путь к причалу, от Второй Речки до бухты Золотой Рог, заключенные вынуждены были терпеть, превозмогать жажду. Все следующие двенадцать-пятнадцать часов самой погрузки на корабль их просьбы дать воды игнорировались начальством, подавлялись конвоем грубо, жестко.
    Сначала грузили лошадей. Несколько часов их бережно, поодиночке заводили по широким трапам на палубу, размещали в специальных палубных надстройках — отдельное стойло для каждой лошади... В проходе между стойлами стояли бачки с питьевой водой, к каждому была привязана кружка...
    В отличие от лошадей, с людьми не церемонились. Дьявольская режиссура погрузки заключенных на корабль была отработана до мелочей и напоминала скотобойню. С приснопамятных времен она успешно практиковалась не только на Колыме, Печере или в Караганде, но всюду и везде, где могущественный ГУЛАГ помогал большевикам строить социализм в России.
    Как стадо баранов людей гнали сквозь шпалеры вооруженной охраны, выстроенной по всему пути, в широко распахнутую пасть огромного трюмного люка, в само чрево разгороженного многоярусными деревянными нарами трюма... Гнали рысью, под осатанелый лай собак и улюлюканье конвоя, лихо, с присвистом и матерщиной... "Без последнего!"
    Не знаю, существует ли подобное и сейчас, в девяностые годы, но тогда, в памятном для меня тридцать девятом, всю прелесть этой "режиссуры" я испытал сполна на собственной шкуре.
    Когда наконец погрузка лошадей и людей закончилась и "Джурма" медленно отвалила от причала, в ее наглухо задраенном трюме, гудящем как пчелиный улей, уже созрел жуткий, сумасшедший бунт.
    Корабль, набитый массой осатанелых от жажды, исступленных людей, стонал, вопил сотнями исходящих пеной, охрипших глоток, требовал воды. "Воды!!! Во-оды!!!"
    Капитан категорически отказался продолжать рейс. "До тех пор пока люди не получат воду и не придут в себя, никто не заставит меня выйти в открытое море с сумасшедшим домом в трюме, — заявил он. — Немедленно напоите людей".
    И только после этого заявления до конвоя, кажется, дошло, какую опасность представляет взбунтовавшийся в море корабль с сотнями запертых в трюме, мучимых жаждой людей.
    Конвоиры раздраили трюмный люк. С палубы в ствол трюма, в этот ревущий зверинец, начали опускать на веревках бачки с пресной водой. Бесполезно, слишком поздно спохватились!
    Стоило только в проеме трюма появиться первому бачку, как мгновенно к нему бросились озверевшие, утратившие последний контроль над собой люди... С хриплыми голосами, сметая, давя и калеча друг друга, они карабкались по трюмным лестницам к спасительному бачку. Со всех сторон тянулись к нему сотни рук с мисками, кружками... Через мгновение бачок заметался из стороны в сторону, заплясал в воздухе словно волейбольный мяч, был опрокинут и с концом обрезанной кем-то веревки исчез в недрах трюма.
    Вода из него так и не досталась никому, никого не напоила и, даже не долетев до днища трюма, у всех на глазах мгновенно превратилась в пыль, в брызги, в ничто... Следующие несколько попыток закончились тем же.
    Тогда в трюм спустились конвоиры. Короткими автоматными очередями по проходам трюма им удалось на какое-то время разогнать всех по нарам, приказать лежать и не двигаться. С верхней палубы в проем трюма быстро спустили огромную бочку, размотали в нее пожарный брезентовый шланг, подключили помпу.
    Со всех нар за этой процедурой лихорадочно следили сотни воспаленных глаз — ждали. Слышно было, как заработала помпа, зашевелился, ожил шланг... в бочку полилась вода... И как только автоматчики ретировались на лестницу и поднялись на палубу, к воде кинулись люди.
    Мгновенно у бочки образовалась свалка. За место у водопоя началась драка. В ход пошли лезвия безопасных бритв, ножи, утаенные уголовниками после этапных шмонов. Запахло кровью. Кто не сумел пробиться к бочке, бросился на лестницу, к пожарному шлангу... Цеплялись за висящий, упругий от напора воды шланг, тянули его на себя... Ножами вспарывали, дырявили парусину... К хлеставшей из дыр воде подставляли разинутые, пересохшие рты и судорожно, жадно глотали ее. Давились, торопились, захлебывались... Вода из прорванных шлангов текла по лицам, телам, по набухшей одежде, стекала по ступенькам лестницы... Ее ловили в воздухе, облизывали ступеньки. К ней лезли друг через друга, сильные стаскивали с лестниц слабых, те остервенело сопротивлялись, хватались за набрякшую, сочившуюся водой одежду соседа. Как пиявки впивались зубами, повисали на ней и с жадностью обсасывали, торопились напиться, пока их не сбросили вниз, на дно трюма... Оттуда к водопою лезли и лезли новые толпы обезумевших от жажды зэков.
    <…>

    В этой критической ситуации, когда перепуганная насмерть, растерявшаяся охрана не знала, что делать, капитану ничего другого не оставалось, как решиться на крайнюю меру — единственную, пожалуй, которая могла еще утихомирить людей и предотвратить катастрофу.
    В момент, когда ярость вконец озверевших заключенных достигла последнего предела, готова была выплеснуться из недр мятежного трюма на палубу и разнести вдребезги корабль, капитан отдал распоряжение залить бунтующий трюм водой. Залить немедленно, из всех имеющихся на корабле средств.
    Срочно были подтянуты дополнительные пожарные шланги, включена помпа, и изо всех люков на головы беснующихся в трюме людей полились потоки пресной воды.
    В короткое время днище трюма было залито. Зэки, по щиколотки в воде, упились ею вдоволь, что называется, от пуза — пей не хочу!..
    Расчет капитана оправдался, бунт утих, опасность миновала. Опасность миновала для корабля, но не для людей.
    Эксперимент, учиненный конвоем над человеческой выносливостью, уже на следующее утро выдал первые тревожные результаты. У сотен заключенных обнаружились признаки одной из самых страшных в условиях длительных этапов болезни — дизентерии (королевы клопами провонявших пересылок, вшивых этапов и голодных беспенициллиновых лагерей).
    Я не знаю, сколько несчастных так и не достигли "земли обетованной" — канцелярская отчетность на этот счет, наверное, существует; знаю одно: их много! Количество заключенных, взошедших на борт "Ноева ковчега" в бухте Золотой Рог, далеко не соответствовало количеству сошедших с его трапа в бухте Нагаево 5 ноября 1939 года.
    Колыма не дождалась тогда многих...

    5 ноября 1939 года. Оттепель... Крупными влажными хлопьями валит снег, оседает на мокрых тряпках кумачовых полотнищ, славящих нерушимую дружбу партии и народа... На белесых от оттепельной изморози стенах портовых зданий, как пятна крови, рдеют флаги, предвестники близкого праздника... Столица Колымы прихорашивается в преддверии "Великого Октября".
    Магадан встречает гостей.
    Вся территория порта оцеплена войсками НКВД и ВОХРа. На пирсе много начальства. Шпалеры солдат у причала и всюду собаки... собаки... собаки... Пронзительно кричат чайки...
    У причала белый пароход с поэтическим названием "Джурма".
    Закончена швартовка, брошен якорь, спущены на берег трапы — рейс окончен. Очередной этап заключенных из Владивостока — печально знаменитый "дизентерийный этап" — прибыл.
    За пять суток пути корабль полегчал на несколько сот заключенных — умершие от дизентерии были выброшены за борт — похоронены в холодных водах Охотского моря.
    Бедолаги не оправдали возложенного на них доверия Родины — обманули ГУЛАГ, посмели умереть раньше положенного... Колымским безымянным погостам они предпочли братскую могилу Охотского моря.
    Из распахнутых трюмных люков валит пар: идет разгрузка. На палубу из недр трюма струится нескончаемый поток заключенных и стекает по трапам вниз, на берег. Под понукающий мат конвоя, крики охраны и истошный лай собак их гонят сквозь плотные шеренги охраны на берег, выстраивают по пятеркам, на ходу перестраивают в сотни. Сформированную партию в сто человек подхватывает конвой и "без последнего" рысью гонит прочь из порта, на выход, в сторону магаданской транзитной тюрьмы.
    Режиссура та же, что и при погрузке этапа во Владивостоке. Повторяется зеркально, только тогда нас гнали с берега на корабль, теперь — с корабля на берег.
    В сутолоке разгрузки перемешались политические и уголовники. В нашей сотне, кроме нескольких блатных (неведомо когда приблудившихся к нам), оказались в основном те, с кем я прошел весь этапный путь от Ленинграда до Магадана. Это были военные: старший и средний командный состав Советской Армии. Большинство — работники штаба Ленинградского военного округа. Многие из них, как это ни странно, к тюремным лишениям оказались малоприспособленными.
    Из последних сил, подгоняемые конвоем, они тащили на спинах огромные узлы бесполезного имущества — скорбный, прощальный дар убитых горем жен, матерей, родственников, переданный при последнем свидании в ленинградской пересылке.
    Несчастные женщины! Откуда им было знать, что все это святое добро, с такой мукой собранное, добрыми людьми от сердца даренное, слезами политое, не поможет их близким... Не обогреет, не сохранит здоровье, скорее наоборот — обернется лишней обузой, бесконечной тревогой, станет пристальным объектом внимания уголовников.
    Откуда им было знать, что все эти десятки килограммов дорогих, добротных вещей окажутся зряшными, бесполезными, что они только усложнят этапную жизнь заключенного и в конце концов неизбежно перекочуют к блатным или окажутся добычей лагерных придурков.
    Откуда им было знать, что дорогие сердцу личные вещи (последняя зримая память о доме) совсем скоро покинут своих владельцев — будут отняты, разворованы, разграблены в бесконечных лагерных передрягах... Из вещей дорогих, личных станут лишними, чужими, превратятся в лагерные "шмотки", в разменную карточную монету блатных. Все лучшее, в качестве "лапы", приживется у начальства..."

    Георгий Жжёнов, "Этап"

    [​IMG]

    "Летом земля оттаивает на 15-20 сантиметров, не больше. Ударь покрепче плечом - и лиственница легко падает. Дерево живёт недолго. Много сухостоя, особенно на сопках.
    Валим тайгу по старинке - топор да пила, техники никакой. Работаем обыкновенной двуручной пилой - "тебе - себе - начальнику"... Норму, хотя она и значительно ниже, чем где-нибудь на "материке", выполнить трудно: лес редкий. Годен разве что на дрова. Лиственница мелкая, вымерзшая, больная... Боже мой! Сколько же надо было навалить её, разделать от сучьев и потаскать на своём горбу в штабеля, чтобы выполнить норму! Пилим двухметровыми. Штабеля ставим от двух "кубиков" и больше. Меньше двух кубометров в замере десятник не примет: чем меньше штабель, тем труднее будет вывозка зимой: лошадь, она тоже не двужильная! Вот и ворочаем дрыном, то кантуя, то таская на себе двухметровые лесины, укладывая их в штабеля покрупнее. Ловчим, конечно, строим "туфтовые" штабеля, а что делать? Летом топтать тайгу в болотной жиже, на комарах, задыхаясь в накомарниках, - это не сахар. Или зимой, в сорока-пятидесятиградусный мороз, по пояс в снегу, в нелепых "куропатках" - обуви из старых автомобильных покрышек, рождённой лагерными "модельерами" в военные годы взамен вышедшим из моды на Колыме уютным и тёплым валенкам. Их не хватало в те трудные годы и на фронте.
    За два года жизни на 47-м километре освоил несколько профессий. Из всего лесорубского процесса - повал, разделка и штабелевка - предпочитал штабелевку: меньше болела поясница.
    Работал водителем на автомашинах ГАЗ-АА, ЗИС-5 и ЗИС-15 ("газген"). Мучился с газогенератором нещадно, пропади он пропадом! Топливо местное - чурка лиственницы. Сырая, некалорийная. Машина не только груз, себя не тянула. Шоферил с перерывами. Начальство за разного рода провинности, действительные и мнимые, часто снимало с машины и наказывало, отправляя либо на лесоповал, либо грузить лес или дрова.
    К слову сказать, о начале Великой Отечественной войны и узнал, будучи за баранкой.
    В прохладный день 22 июня 1941 года я ехал по трассе с каким-то грузом. На оперпосту 47-го километра остановился перед закрытым шлагбаумом. Стрелок потребовал документы. Я подал ему водительское удостоверение. Поняв, что я заключённый, стрелок распорядился поставить машину в сторону, а мне приказал следовать за ним на оперпост. Там он созвонился по телефону с диспетчером гаража и потребовал прислать вольнонаёмного водителя, сославшись на приказ из Магадана. На мой недоуменный вопрос, в чём дело, что случилось, он ответил: война.
    Жуткое чувство огромного несчастья, случившегося в мире, полоснуло по сердцу болью и страхом. Итак, война!.. Всё-таки - война..."

    Георгий Жжёнов, "Саночки"
     
  24. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Человек ко всему привыкает. И тюремный быт при всей своей чудовищности становится будничным. Появляются друзья. Судьбы людей, вчера еще неизвестных, воспринимаются с такой остротой, как судьбы самых близких людей.
    <...>
    В камере было несколько человек, переведенных из внутренней тюрьмы НКВД (Лубянка), из той, где я провела первую ночь своего заключения.
    Они рассказали, что там сидит некая Мешковская, первый муж. который (фамилии не знаю) в двадцатых годах был троцкистом. Она с ним давно разошлась. <...>
    Мешковскую держали на допросах целыми ночами, часто приводили только к утру. Первое время она была относительно спокойна, считая себя ни в чем не виноватой, даже надеялась на освобождение. Но примерно через месяц настроение ее резко изменилось. Теперь она была убеждена, что виновата так же, как виноваты все те, кто ее окружает. Она восхищалась талантливостью работников НКВД, которые сумели найти преступление там, где она его и не предполагала. Она часами сидела в задумчивости, соображая, кого бы ей еще назвать из членов партии, который совершил (или мог, по ее мнению) совершить преступление против партии.
    Однажды, вернувшись с допроса, она с радостью сообщила, что арестован ее муж. "Какое счастье! Теперь мы будем вместе."
    Женщины слушали ее с ужасом. Я думала, что она просто повредилась в уме, может быть, при участии следователя, очевидно, соответствующим образом влиявшего на ее неустойчивую психику.
    Мои допросы были не особенно тяжелыми… Так называемые "активные методы" тогда еще не применялись. Я оказалась самой "счастливой" среди всех несчастных: меня взяли одной из первых, поэтому я была избавлена от "активных" допросов 37-го года и успела освободиться до войны. Мои одностатейники, взятые позже и получившие те же 5 лет, просидели еще 4 года сверх срока.
    Но это все я поняла позже. А тогда я думала только о том, что вот меня взяли, и остались дети... Я утешала себя тем, что они у мамы, что им там будет неплохо, но, боже мой, какое это было слабое утешение.
    Все познается в сравнении. Потом, когда мои девочки остались совсем одни, как я была бы счастлива знать, что они у мамы...
    Через два месяца мои допросы кончились. Рогов вызвал меня в последний раз, мне зачитали постановление Особого Совещания - пять лет исправительно-трудовых лагерей, Колыма. Пять лет в 1936 году был максимальный срок, даваемый Особым Совещанием. Те, которые проходили по суду, особенно но ревтрибуналу, получали обычно 10.
    Как мы были наивны! Какое малое значения мы придавали тогда срокам. Пять лет, десять лет - какая разница! Будут перемены - освободимся все, независимо от срока. Но все оказалось гораздо проще и будничной: все, в основном, освобождались по срокам. И те, которые впоследствии получали астрономические 25 лет, и, конечно, не верили в их реальность - смотрели, как уходят из лагеря десятигодники, смотрели и понимали, что их срок - это, все-таки, реальность. После зачтения приговора нас перевели в пересылку. Пересылка была в бывшей Бутырской церкви. Там мы все и встретились: мы с Павлом и наши однодельцы Дифа Каган и ее муж - Зяма Шухет, Ольга Георгнебургер и ее муж - мой товарищ по институту - Саша Тепляков. Оказалось, что у всех 5 лет Колымы. Кроме Павла: у него три года каких-то ближних лагерей. После зачтения приговора он подал заявление с просьбой отправить его с женой на Колыму. "А если разница в сроках является препятствием, прошу прибавить мне недостающие 2 года." Я часто думаю: если бы он этого не сделал - отбыл бы свои три года каких-нибудь ближних лагерей, может быть, остался бы жив. Конечно, люди погибали и в ближних лагерях, но все-таки это не то, что Колыма - лагерь уничтожения. В особенности для мужчин. Женщин было мало, им было легче, мужчин по нашей статье уцелели буквально единицы.
    На вот Павел подал такое заявление. Два года ему не прибавили; но на Колыму все же послали...
    <...>
    Я до сих пор не могу понять, откуда взялось такое количество палачей? Ведь подобные допросы - пытки применялись повсюду - "от Москвы до самых до окраин". Причем, эти методы культивировались (если можно так выразиться), механизировались, создавались специальные пыточные камеры.
    Я встречала людей, прошедших и гитлеровские и наши допросы. Они утверждали, что тут, несомненно, имел место обмен опытом - методы были очень схожи. И повсюду находились люди, которые эти методы применяли. Откуда они взялись? Я бы еще поняла, если бы эти кадры черпались из "законных" уголовников. Этих я видела - они, действительно, зверье. Спокойно могли убить человека, проиграть чей-то глаз и потом выколоть его в уплату карточного долга.
    Среди пыточных палачей, может быть, и были бывшие уголовники, но, в основном, нет, они черпались из каких-то других источников. Из каких?
    В 1937 году в одной камере с большой моей приятельницей - Хавой Маляр - сидела женщина - член ЦК польской партии, фамилии не помню. Ее вызывали на допросы почти каждую ночь. Она была вся в сине-черных пятнах от побоев, трудно себе представить, как человек мог это вынести. Когда она сблизилась с Хавой, она рассказала, что дает ей силы. Допросы продолжались с вечера до утра, а у следователей, очевидно, рабочий день нормированный, поэтому следователей было двое: первую половину ночи - один, вторую половину - другой.
    Первый бил ее до потери сознания. Потом приходил второй. Он бросал на пол тулуп и говорил ей: "Ложись". Она ложилась в полуобморочном состоянии. А он ходил по комнате, кидал на пол тяжелые предметы, громко ругался матом, одним словом, симулировал кипучую деятельность. А она тем временем лежала на тулупе и приходила в себя. Вот эти вторые полночи давали ей силы переносить первые.
    Я говорю это к тому, что если человек не хотел быть палачом, он мог им не быть в любых условиях; значит, остальные хотели...
    <...>
    Примерно через два месяца после моего приезда выяснилось, что я жду ребенка. Я была в ужасе: третий ребенок и в таких условиях... Но Павел сказал: "А, может быть, это и к лучшему. А, может быть, благодаря этому нас не разъединят... А, может быть, для тебя будут какие-нибудь лучшие условия..."
    Нас разъединили сразу же после рождения ребенка. О том, какие у меня были "условия", я еще напишу. Но, в основном, он оказался прав - вряд ли я вышла бы живой из этой мясорубки, если бы не ребенок...
    К лету о моем положении знал уже весь прииск - это было видно невооруженным глазом. Одновременно со мной ожидала ребенка жена начальника прииска. Но это никого не интересовало, а ребенок, которого я ожидала, был "наш" ребенок для всего прииска.
    Среди заключенных был столяр-краснодеревщик, большой мастер своего дела. Он сидел по уголовной статье, мы его совсем не знали. Но он подошел на улице к Павлу и сказал: "Мне начальник заказал кроватку для своего ребенка. Ну, я ему, конечно, сделаю - начальник же. Но ты, друг, не сомневайся - для нашего ребенка сделаю кроватку. Эту уж сделаю от души - ни у одного начальника такой не будет."
    Все старались хоть что-нибудь сделать для "нашего" ребенка. И отказаться было просто невозможно.
    На "Пятилетке" отбывал срок один священник. Я плохо разбираюсь в церковной иерархии; но он был не простой священник, а какой-то большой чин. Он получал огромное количество посылок от верующих, со всех концов Советского Союза. И даже самые отчаянные урки никогда ничего у него не отбирали. Он сам все раздавал. Он принес нам масло, сахар и сухофрукты. Мы попробовали отказаться, но он сказал: "Вы не должны отказываться - ведь это не для вас, а для ожидаемого." Уходя, он перекрестил меня и сказал: "Я каждый день молюсь за вас."
    Может быть, его молитвы помогли мне выжить... А как можно было отказать человеку, который принес какое-то полотенце. Оно было у него еще из дома и походило больше на тряпку, чем на полотенце, но он смущенно просил, как об одолжении: "Возьмите, пожалуйста, может быть, пригодится на пеленочки." А однажды я пошла в лагерную прачечную постирать кое-что, и мне стало там плохо - наверное, от духоты и испарений. Мужчины - бытовики, работавшие в прачечной, - проводили меня домой и сказали: "Давайте все грязное, что у вас есть, мы постираем. И не ходите туда больше - для ребенка вредно."
    В конце октября меня отправили в больницу. Больница Усть-Таежная - 403 километра от Магадана, 25 км - от прииска. Павел остался на "Пятилетке". Мы попрощались возле подводы, на которой меня увозили. Он шел рядом с подводой. Когда возчик, выехав на дорогу, пустил лошадь рысью, он остановился и долго смотрел нам вслед.
    Больше я его никогда не видела. Ни живым, ни мертвым. 1-го ноября в Усть-Таежной я родила свою третью дочку.
    <...>
    Контингент в лагере очень изменился. С усилением режима развелось много стукачей. Вот о них надо сказать особо. Конечно, стукачами не рождаются, стукачами становятся. И становятся по-разному. Иногда просто из страха. Вызовут, накричат, напугают: "А, отказываешься нам помогать, ну, смотри, пеняй на себя! Загоним на этап, куда Макар телят не гонял, под новый срок подведем!" - и т.п. Многие ломались на этом, становились осведомителями.
    Но в большинстве случаев - стукачи просто хотели облегчить свою жизнь - получить хорошую работу, уберечься от этапа.
    Но была еще самая страшная порода стукачей - это стукачи "идейные". Стукач из выгоды мог что-то и утаить от начальства. Он мог не донести на кого-то потому, что это его сосед по нарам, или потому, что это его земляк, или просто потому, что этот человек был ему симпатичен.
    Для "идейного" стукача таких соображений не существовало. "Идейный" стукач считал, что он остался коммунистом, и его партийный долг выводить на чистую воду всех, хотя бы потенциальных врагов партии и правительства, независимо от пола, возраста и дружеских отношений.
    Рассказывали об одной женщине, которая сидела в Москве на Лубянке. Ее вызвали к начальству и провели беседу примерно такого содержания: Да, вы временно изолированы от советского общества, вы исключены из партии. Но вы сами знаете - лес рубят, щепки летят. Мы понимаем разницу между вами и подлинными врагами. Мы верим, что вы остались верным партийцем, хотя и без партбилета. Ведь так?"
    — "Так".
    Ей дали список человек на двадцать. "Вот эти люди - это подлинные враги партии и правительства. Поверьте нам, мы это знаем. Но у нас нет на них материала. И вот этот материал вы должны нам дать. Садитесь и пишите на каждого в отдельности по списку, что вы слышали о его антисоветских высказываниях, что они сообщали вам о своих контрреволюционных планах, и т.п."
    Ее вызывали несколько дней подряд. И она писала все, что им нужно было, в уверенности, что выполняет свой партийный долг. А когда она это закончила, следователь сказал ей: "Ну, вот и хорошо. А теперь мы дадим вам 25 лет за то, что вы все это знали и нам своевременно не сообщили".
    Это она рассказала своей соседке по камере. Она пыталась покончить с собой. Не знаю, что с ней было дальше.
    Но капать понемножку на своих сокамерниц, на соседей по нарам, на членов своей бригады, считая при этом, что выполняешь свой партийный долг -таких стукачей было много.
    Детей - Леру и Аллу - после десяти дней карантина взяли в деткомбинат. А через две недели обе заболели воспалением легких. Аллочка, полная, здоровая девочка, а болела очень тяжело. А о моей и говорить нечего! Была она в то время худенькая, черненькая, как червячок, и такая слабенькая, что даже плакать как следует не могла, а пищала, как котенок.
    Ох, этот деткомбинат! Настоящая "фабрика ангелов". Дети умирали непрерывно: от диспепсии, от анемии, просто от истощения. А ведь условия могли быть неплохие: помещение хорошее, питание тоже неплохое. Все упиралось в уход. 58-й работать с детьми не разрешали - "враги, народа". Работали уголовники, бытовики - "социально-близкие". Этим "социально-близким" и собственные их дети за редким исключением не нужны, а тем более чужие..."

    Надежда Иоффе, "Время назад"
     
    Нафаня и Владимир нравится это.
  25. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    20-50-е годы. Советская живопись - образы женщин.

    [​IMG]
    [​IMG]
    Сергей Луппов

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    Алексей Пахомов

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    Александр Дейнека
     

Поделиться этой страницей