На память.

Тема в разделе "Человеческий опыт", создана пользователем Мила, 10 янв 2013.

  1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Началось на фронте, под Москвой, в 1942-м. Немцы обстреливали из миномётов. А наши были вооружены только винтовками, на весь батальон было два пулемёта. Пришёл приказ: батальону в атаку не идти. Красноармейцам - находиться в окопах, а лейтенантам и капитану - в блиндаже, а по мере надобности - тоже в окопах.
    Мне - рядовому красноармейцу двадцати лет отроду - крупно повезло: нарушая приказ, мне удалось близко подползти к холмику, откуда стрелял по нашим немецкий миномёт. Я бросил гранату и уничтожил миномётный расчёт. Меня вызвали в блиндаж и сказали, что представят к награде. В это время в блиндаж вошли разведчики. Один из них, указывая на меня пальцем, громко сказал:
    - Надо же - жид на фронте! Вот уж не думал! Месяц воюю, а жида первый раз встретил!
    Все замолчали, а я сказал: - Нос в пыли, а в жопе ветка, впереди ползёт разведка.
    Разведчик крикнул: - Ты, жид пархатый! Только выйдешь отсюда, я тебя сразу урою!..
    Я быстро скинул с плеча винтовку и выстрелил. Разведчик был убит. Меня разоружили и взяли под стражу.
    Я попал в штрафную, где и воевал до ранения. А в госпитале меня разыскал старший лейтенант моего особого отдела и забрал в заградотряд. В общих чертах он объяснил о пользе заградотрядов: "Ты должен не только вернуть их на передовую, но и внушить их значимость для Родины и для Победы. Семён, ты человек решительный и не трус. Я это видел. Такие нам нужны".
    Я понимал, что старший лейтенант спас меня от трибунала, я готов был во всём с ним согласиться. Но не получалось. Два года в заградотряде жизнь была похожа на сон. Сон был тонкий, слабый. Сквозь этот сон было слышно всё, что происходит вокруг и что надо делать, чтобы выполнять приказы командира. И никак не получалось стряхнуть сон и проснуться. Но в то же время я знал, что полстакана перед атакой и на донышке вечером помогают. Сон становился крепче, переживания казались пустяками. Я поверил в это лекарство и затем - принимал его всю оставшуюся жизнь.
    ...Иногда ночами я не спал совсем, открывал глаза и видел этого мальчонку, его небольшую голову на длинной шее. Парнишка бежит к нам, шинель болтается на нём, видно, что бежать ему трудно, сапоги велики. Он хлюпает по грязи, а комроты орёт: - куда бежишь, сволочь! Куда, мать твою...
    - А я вижу - он не сволочь! Он ещё ребёнок. Его взяли у матери и сразу на передовую. Здесь его гнали в атаку, а он ребёнок, он испугался! Он видел, как умирают ребята вокруг, и он испугался...
    В этой атаке, которую я никогда не мог забыть, немцы положили почти всю их роту.
    - А мы лежим и ждём. Чего ждём? Когда атака закончится. А чего ждать, когда почти все ребята убиты? Кому идти в атаку? А он, мальчишка, ещё живой, он и побежал к нам. А куда ему ещё бежать?.. Но старший лейтенант кричит: - Куда бежишь? Поворачивай вперёд! А ты, Семён, стреляй! Чего ждёшь?..
    Я даже не прицелился и выстрелил. И он упал. Но я надеялся, что парень только ранен, и ждал вечера, чтобы подползти к нему. Я подполз, но мальчонка был мёртвый. Я понял, почему его шея казалась такой длинной - он был очень худой, острый кадык торчал. Выражение лица было спокойное. Я подумал: может, ему стало легче. Но я знал, что мальчишка хотел жить! Он хотел спастись, когда повернулся к нам. А я убил его. А он хотел жить. Он хотел жить!
    Старший лейтенант принёс мне в окоп полный стакан. Мне помогло, и я заснул. Но парнишка этот остался со мной, и вина мучает меня до сих пор, а легче становится только после целого стакана.
    Теперь я уверен, что мне лучше было бы - легче - жить по приговору трибунала, чем всю жизнь терпеть еженощную казнь.
    Сейчас я почти не сплю, тот сон, который помогал мне, исчез. Сейчас нет войны, нет заградотрядов, я - старик и никого не гоню в атаку".

    Семён Сорин
     
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]

    "Из докладной записки УКР «Смерш» Брянского фронта зам. наркома обороны СССР B.C.Абакумову об итогах оперативно-чекистских мероприятий под кодовым названием «Измена Родине»19 июня 1943 г.

    Совершенно секретно

    В мае с.г. наиболее пораженными изменой Родине были 415-я и 356-я сд 61-й армии и 5-я сд 63-й армии, из которых перешли к противнику 23 военнослужащих.
    Одной из наиболее эффективных мер борьбы с изменниками Родине, в числе других, было проведение операций по инсценированию под видом групповых сдач в плен к противнику военнослужащих, которые проводились по инициативе Управления контрразведки «Смерш» фронта под руководством опытных оперативных работников отделов контрразведки армии.
    Операции происходили 2 и 3 июня с.г. на участках 415-й и 356-й сд с задачей: под видом сдачи в плен наших военнослужащих сблизитья с немцами, забросать их гранатами, чтобы противник в будущем каждый переход на его сторону группы или одиночек изменников встречал огнем и уничтожал.
    Для проведения операций были отобраны и тщательно проверены три группы военнослужащих 415-й и 356-й сд. В каждую группу входили 4 человека.
    В 415-й сд одна группа состояла из разведчиков дивизии, вторая — из штрафников.
    В 356-й сд создана одна группа из разведчиков дивизии".

    [​IMG]

    "Спецсообщение ОВЦ 13-й армии начальнику УКР «Смерш» Центрального фронта А.А. Вадису об итогах перлюстрации корреспонденции военнослужащих за 5 — 6 июля 1943 г.8 июля 1943.

    Совершенно секретно

    Отделением военной цензуры НКГБ 13-й армии за 5 и 6 июля процензурировано исходящей корреспонденции 55 336 писем, из них на национальных языках народов СССР — 6914.
    Из общего числа проверенной корреспонденции обнаружено отрицательных высказываний 21, относящихся к жалобам на недостаток в питании и отсутствие табака.
    1 Спецсообщение также было направлено начальнику ОКР «Смерш» 13-й армии полковнику Александрову и в Военный совет 13-й армии.
    Вся остальная корреспонденция в количестве 55 315 писем — патриотического характера, отражающая преданность нашей Родине и любовь к Отечеству.
    Бойцы и командиры горят желанием немедленно вступить в решающее сражение с ненавистным врагом всего прогрессивного человечества.
    В письмах выражают ненависть к фашистским войскам германского империализма, готовы отдать свою жизнь за дело Коммунистической партии и Советского правительства. Применить наделе мастерство, выучку и силу грозного оружия, созданного тружениками социалистического тыла.
    Выдержки из писем, идущих из армии в тыл, отражающих патриотические настроения, приводим ниже:
    «Здравствуйте, мои любимые: мамаша, Лидушка, Ванечка и Вовочка! До вчерашнего письма мне хочется добавить, что я сейчас рад и счастлив, наконец, моя неугомонная душа дождалась своего раздолья. Сегодня началось на нашем участке наступление. Мы скоро будем вести бои. Радость очень велика и благородна. Мне давно хотелось присоединить свою ненависть и силу к товарищам, которые будут, как и я, громить врага. Пожелайте мне удач…»
    Отправитель: 01097 п/п, Ольшанский.
    Получатель: Тбилиси, Ольшанская.
    «Здравствуйте, дорогая мама Наталья Васильевна!..Сегодня, 5 июля, там, где стоял мой батальон, немец перешел в наступление, пускает сотни самолетов и танков. Но, дорогая, не беспокойтесь, это не 1941 г. Уже с первого часа они почувствовали силу нашего оружия. Наши самолеты грозной тучей обрушились на него, и вот, когда я пишу это письмо, воздух наполнен гулом моторов наших самолетов. Бои, мама, будут очень серьезные, но особенно не беспокойтесь, жив буду — буду героем, а убьют, ничего не поделаешь. Но верь[те] мне, мама, седин Ваших я не опозорю…»
    Отправитель: 39982-у п/п, Муратов.
    Получатель: Рязанская обл., Тумский р-н, Муратова.
    «Здравствуйте, папаша и мамаша! Я жив и здоров. 5 июля пошел в бой. Немца гоним. До свидания. Крепко целую Федор…»
    Отправитель: 78431-д п/п, Федоров.
    Получатель: г. Москва, Федоров.
    «Здравствуй, дорогая Ниночка! Особенно расписывать сейчас не буду. Буду лаконичен. Немец начинает свое генеральное наступление. Начинаются жестокие бои. Конечно, мы победим, хотя и будут большие жертвы. Сейчас я еду в самую гущу боев. Может быть, от меня долго не будет письма в эти дни. Не беспокойся, родная. Сейчас всюду небывалый гул и грохот. В небе сотни наших и немецких самолетов. «Мессершмитты» падают один за другим. Настроение боевое и приподнятое, как перед выходом на сцену…»
    Отправитель: 01082-6 п/п, Лазарев В.Л.
    Получатель: Акмолинская обл., Бузырихина.
    «Дорогие мои! По-видимому, через несколько часов, а может быть и минут, начнется превеликая жара. Все предпосылки к тому налицо. Настроение вполне бодрое, несколько приподнятое. Мы все давно и терпеливо ждали этого момента. Кто знает, что будет. Жизнь чудесна, а будет еще лучше…»
    Отправитель: 01082-х п/п, Шемякин Б.В.
    Получатель: Рязанская обл., Касимов, Шемякина.
    «Здравствуйте, дорогие товарищи! Сегодня, 5 июля, мы вступаем в бой с ненавистным врагом. Мои первые выстрелы метко направлены по фрицам. Буду живым или нет? Но коль умереть, то задело победы, за родину. С приветом, Петр…»
    Отправитель: 01082-д п/п, Горбачев П.М.
    Получатель: г. Челябинск, Грегушников.
    «…Добрый день, дорогая мамочка!.. Благослови меня в последний решающий бой с немецкими оккупантами. Осталось недолго ждать нашей победы над фашизмом. Скоро весь народ вздохнет полной грудью. Итак, я иду в бой. Целую Вас крепко, Ваш Митя…»
    Отправитель: 01082-ж п/п, Зобов Д.Н.
    Получатель: Саратовская обл., Бунилина.
    Начальник отделения ВЦ НКГБ 13-й армии"

    [​IMG]

    "Вообще перебежчики были с обоих сторон, и на протяжении всей войны. К нам перебегали русские солдаты и после Курска. И наши солдаты к русским перебегали. Помню, под Таганрогом два солдата стояли в карауле, и ушли к русским, а через несколько дней, мы услышали их обращение по радиоустановке с призывом сдаваться. Я думаю, что обычно перебежчиками были солдаты, которые просто хотели остаться в живых. Перебегали обычно перед большими боями, когда риск погибнуть в атаке пересиливал чувство страха перед противником. Мало кто перебегал по убеждениям и к нам, и от нас. Это была такая попытка выжить в этой огромной бойне. Надеялись, что после допросов и проверок тебя отправят куда-нибудь в тыл, подальше от фронта. А там уж жизнь как-нибудь образуется".

    Гельмут Клауссман, из воспоминаний

    [​IMG]
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Во время атаки штрафники засовывали себе за пояс саперную лопатку так, чтобы металл прикрывал грудь. Немцы их очень боялись. «Штрафирен! Штрафирен!» — кричали они. Вот как описывал в своем письме домой атаку «переменников» один из немецких солдат в сентябре 1943 года: «Большие плотные массы людей двигались плечом к плечу по минному полю. Люди в гражданской одежде и бойцы штрафных батальонов шли вперед, как автоматы. Бреши в их рядах появлялись только тогда, когда кого-нибудь убивало или ранило взрывом мины. Казалось, эти люди не испытывали страха или замешательства. Мы заметили, что они находились под огнем небольшой цепи комиссаров и офицеров, которые стреляли сзади фактически рядом с жертвами наказания. Нам не было известно, что совершили эти люди, чтобы быть подвергнутыми такой каре. Однако среди тех, кого мы взяли в плен, оказались офицеры, не сумевшие выполнить поставленные задачи, старшина, потерявший в бою пулемет, и солдат, чье преступление состояло в том, что он оставил строй на марше».
    Георгий Жуков ввел свою практику разминирования минных полей пехотой. Президент США Эйзенхауэр вспоминал встречу с Жуковым на Потсдамской конференции в 1945 году: «Господин маршал, как вы решали проблему немецких минных полей? Мы в 1944 году имели огромные трудности с этим в Европе». А Георгий Константинович ему так бодренько и отвечает, что есть два типа минных полей: противопехотные и противотанковые. При столкновении с противопехотным минным полем он посылал вперед одно воинское соединение. Потери войск при этом были равносильны бою с сильным немецким укреплением. После того как пехота углублялась вперед, усеяв поле оторванными конечностями, заходили саперы и разминировали противотанковые мины. Не стоит забывать и о том, что таких солдат часто посылали на верную гибель для выявления огневых точек врага. Хуже, чем штрафникам, приходилось, наверное, только мужчинам, мобилизованным с территорий, освобожденных от оккупации. Их вообще бросали в бой без обмундирования и оружия, чтобы они добыли себе оружие в бою, «кровью искупив позор оккупации». Был случай, когда при штурме кирпичного завода в Украине этим людям, многие из которых были еще подростками, вместо оружия выдали кирпичи, чтобы они имитировали бросок гранаты.
    После подобных атак трупы еще долго не убирали с поля боя. Так, тот же Виктор Астафьев вспоминал, как он ехал в кузове грузовика по уже освобожденной земле. Все поле было усеяно трупами солдат. Время от времени машину вместе со всеми, кто находился в кузове, подкидывало вверх. Это означало, что грузовик переехал еще одно тело, валявшееся на дороге. Позже все останки солдат без подсчета скидывались в общие ямы. Так и появлялись могилы неизвестного солдата, которые каждый год находят поисковые группы. Вот в Запорожской области раскопали очередное захоронение, где нашли женские останки. Ведь в штрафники забирали не только мужчин. Не зря Сталин еще в 1942 году отменил солдатские жетоны, чтобы нельзя было идентифицировать общий масштаб наших потерь.
    Лучше других к штрафникам относились маршал Константин Рокоссовский и генерал Александр Горбатов, о котором Сталин сказал свою знаменитую фразу: «Горбатого могила исправит». Они старались освобождать штрафбатовцев после второго-третьего боев. Таким образом, бывало, за раз возвращали воинские звания шести сотням людей. Штрафники боготворили генерала и маршала. Имеющие за плечами нелегкий опыт осужденных (во время массовых репрессий 1937 года), эти офицеры как никто понимали штрафников".

    Виктор Король
     
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]

    В оккупации.

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
     
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "На фронте опаснее фрицев была только страшная антисанитария. Порой так заедала, что уже думал не о жизни или смерти, а о том, чтобы хоть на минутку забраться в нашу русскую баньку и хлестаться, хлестаться берёзовым веничком, потом холодного, ядрёного кваса, а после этого хоть на фрица, хоть на чёрта, хоть на тот свет.
    И ещё доставали юбилейные даты. В календаре они красным цветом окрашены, а на передовой – нашей кровью. Пока отступали, не до дат было. После Сталинграда, когда немца обратно погнали, наверху вспомнили и к очередной годовщине или юбилею вождей требовали подарка – взять высоту, форсировать речку, освободить хутор. Дорогими те подарки получались – ценой им была наша жизнь. Хорошо, если командир нормальный попадался, а если горлохват и дуболом, то молись Богу, чтобы пронесло.
    На дворе стоял ноябрь. В Москве собирались отмечать 26-ю годовщину Октября, а нам на передовой предстояло готовить подарок. Накануне 7 ноября перед батальоном поставили задачу: выбить фрицев с хутора. Два раза пытались его взять – потери понесли большие и вынуждены были отступить. Не успели прийти в себя – снова приказ: «Ознаменовать 26-ю годовщину Великого Октября освобождением советской территории от немецко-фашистских захватчиков – выбить их из хутора».
    Командир батальона матерился. А что ему оставалось? За невыполнение приказа – трибунал. О нас, рядовых, и говорить нечего. Кому охота идти на убой, большинству не исполнилось и 20. Слава богу, отменили приказ – особист помог! То ли от пленного фрица, то ли от кого другого узнал: немцы подтянули к хутору артиллерийскую батарею. Так что 7 ноября в батальоне действительно выдался праздничным – Иван Ильич отвоевал нам ещё один день жизни. Из наших был, из пехоты..."

    Александр Дроздов, из воспоминаний


    [​IMG]
    Дмитрий Бальтерманц
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "И вот — весна. Я иду полями. Иду и удивляюсь: нигде не видно крестьянина — хозяина, пришедшего с любовью навестить свою кормилицу-землю, пощупать, растереть в руках комок земли, понюхать, спросить: «Готова ли ты, матушка, к посеву?» В этом вопросе, обращенном к земле, чувствуется что-то торжественное, родное и понятное. А тут?
    Крикливые, воинственные лозунги мозолят глаза на всех правленческих зданиях. Транспаранты, натянутые над улицей, хлюпают на ветру выцветшими полотнищами.
    Молодежь согнали в кульстаны (барак в поле, вдали от села), и там они чего-то ждали. Чего? Не то семян, не то контролера над семенами, не то технику, еще не отремонтированную.
    Время шло. Время бежало. И тут началась горячка, аврал: «Выполним досрочно!» Без техники. Без горючего. Кое-где приспособили газогенераторы, и трактор изрыгал тучи искр от березовых чурок. Но в большинстве случаев техника стояла на приколе, а выполнять обязательства выпало коровам и, разумеется, женщинам, детям.
    Это была кошмарная весна! На каждом шагу пестрели лозунги: «Наш хлеб — удар по фашистам!», «Поможем Армии!», «Посевная — это наш участок фронта!» Что было в ту пору на фронте, тогда я даже не пыталась представить, зато картины этого тылового фронта глубоко врезались в мою память.
    <...>
    Пашут большой участок залежи. Должно быть, под свеклу. Жарко. Участок разбит на отдельные «загонки». Их около десятка. В каждой загонке — плуг, в каждом плуге — корова.
    Даже привычным к ярму волам весной, особенно в жаркую погоду, тяжело в борозде… Что же сказать о корове?! Не скажу, что мне не было жаль и женщин, ведь пахари-то все исключительно женщины. Жаль! Очень жаль. Но корову — больше.
    Шлея рассчитана на лошадь, с коровы она сползает: верх перескакивает через холку, низ жмет на горло. Корова, пройдя несколько шагов, с хрипом валится в борозду. Встает на колени и — снова падает. Язык вывален изо рта. С него тянутся длинные нити слюны. В выпученных, налитых кровью глазах — страх, удивление, боль. И еще — упрек.
    Корова дойная. Вымя, растертое в кровь, болтается. Женщина ломает руки и голосит, ведь горем будет и то, что не справится с работой, и то, что от этой работы пропадет у нее молоко. Ведь корова — кормилица семьи. Весной вся надежда на молоко, которым можно забелить пареную крапиву и лебеду — единственное питание тех, кто должен и армию накормить, и фашистов разгромить.
    Девчонка лет десяти-одиннадцати, подоткнув юбчонку, изо всех сил жмет на чапыги. Тонкими ножонками, голыми по самый пах, упирается что есть сил, пытаясь храбро удержать плуг в борозде…
    Нет! Я не за женское равноправие. По крайнем мере, не в такой степени и не в таком виде.
    Да, досталось русским женщинам в те тяжелые годы. Но удивительно — тысячи верст от фронта, глубокий тыл…
    <...>

    [​IMG]
    Уборка сена.

    Аким Бедрач, у которого я работаю, видно, был когда-то зажиточным хозяином, сумевшим устоять на ногах, когда становление колхозов сметало и уничтожало все, что свидетельствовало о труде настоящих хозяев.
    Семья: две дочери замужем, живут неподалеку; старшие сыновья на фронте; молодежь — сыновья и дочери — еще на Пасху были угнаны на кульстан, с тех пор дома не были. Обещали приехать тайком в ночь на Троицу — попариться в бане. Мать, больная язвой желудка, ждет с нетерпением этой ночи: соскучилась по детям.
    Дом Акима Бедрача — на околице села. Приусадебный участок большой (должно быть, на нескольких хозяев). Надо засадить огород, ведь картошка — главная еда! Но как управиться, когда ни одного рабочего человека? Жена больна, а сам Аким работает в колхозной кузнице: делает и затачивает ножницы для стрижки овец.
    Я для них просто находка! И я рада хоть немного пожить оседлой жизнью. Копаю от темна до темна и работаю, как говорится, на совесть. Но, разумеется, со всем я не справлюсь. Поэтому мне предоставили самый тяжелый участок — около озера, а другой, на изволоке, решено вспахать сохой, которая, к счастью, оставалась у Акима с дедовских времен на чердаке. Соха хорошая — кленовая. Крепкая и легкая. Но еще лучше упряжка: запрягутся в нее шестеро людей! То есть пятеро: старуха, сноха, обе замужних дочери и старшая внучка, а внук — мальчишка лет десяти — будет вести соху. Сам же Бедрач впряжется выносным.
    Меня не на шутку забавляла перспектива лицезреть такую древнеегипетскую картину! И я не была разочарована. Аким наладил лямки, каждый занял указанную ему позицию. Аким скомандовал «с Богом!», все перекрестились и так пошли, что земля винтом за сохой ложилась!
    Картина была и сама по себе довольно диковинная, но еще меня удивляло, что, работая, они испуганно озирались, а старик Аким время от времени бросал лямку, крался к забору и, спрятавшись среди прошлогодних бурьянов, выглядывал, как заяц.
    Тогда я еще не знала, что колхозники не имели права в рабочее время заниматься своим огородом, хотя именно огород их и кормил. Аким должен был находиться в кузнице за колхозной работой, а не на своем огороде.
    За те три недели (самые спокойные и, я бы сказала, счастливые за все долгие годы моих мытарств) молодежь семейства Бедрачей лишь один раз — глубокой ночью, тайком — приезжала домой. Это было в ночь под Троицу.
    Старуха их ждала — топила баню. Тайком, в темноте, они попарились; в темноте же похлебали домашнего варева и еще задолго до рассвета вернулись на кульстан.
    Я всегда поминаю добрым словом стариков Бедрачей. Оба были не очень стары, но худы и измотаны жизнью. Видно, что в прошлом это была крепкая семья. Теперь все пошло прахом: взрослые сыновья — на войне, подростки — на все лето в кульстане.
    На трудодни не давали ничего, все заработанное вычиталось за харчи во время работы. Жить надо было с приусадебного участка, который старуха явно была не в силах обработать.
    <...>

    [​IMG]
    Колхозницы колхоза "Победа" подписывают письмо И.В.Сталину.

    Вначале я шла, придерживаясь большака, вдоль какой-то речушки, кажется Карасук. Так идти было легче, да и направление — хоть и не на юг, а на юго-запад — меня устраивало. Все шло гладко, пока я не завернула в одно село в надежде пополнить свой запас провизии. Но стоило мне открыть рот, чтобы попросить продать мне картошки, как меня задержали, отвели в сельсовет, заперли в какую-то каморку, сквозь щели которой я могла слушать, о чем говорят в комнате секретаря. Кое-что из услышанного было не лишено интереса. Куда-то в полевые станы выезжала агитбригада — для читки газет. Им выписывали продукты, выдавали подъемные.
    Когда дверь за ними захлопнулась и загремели колеса, в комнате произошел довольно оживленный обмен мнениями:
    — У, бездельники! Чтоб вам передохнуть, басурманы проклятые!
    — У моей старухи все внутренности наружу вываливаются, а она день-деньской пашет и раз в месяц в баню не вырвется. А тут лбы здоровые разъезжают, газеты почитывают!
    — Нам на трудодень и соломы охапку для животинки не дадут, а им вишь сколько пшена отвалили. И хлеба, паразиты проклятые!
    — Наши сыновья на фронте погибают, чтобы разные жиды в тылу за их спиной прятаться могли!
    Шум поднялся изрядный, и в нем потонул голос секретаря, пытавшегося объяснить, насколько нужное дело выполняют агитбригады. Затем хлопнула дверь и кто-то спросил:
    — Кто тут высказывает недовольство? Кто сомневается в правильности правительственных директив?
    Говорят, что когда Нептун в подводном царстве ударял своим трезубцем со словами «Quos eqo!», то наступала такая же тишина.
    Двое суток продержали меня в этом чулане. Два раза в день водили в нужник, но ни разу не накормили и даже не дали напиться. Я стучала в дверь, но мне говорили:
    — Как только нас соединят со Славгородом, все решится!
    Когда Славгород наконец отозвался, все решилось. Разговор был недолог:
    — Задержали человека без документов. Да, старая… Да, баба… Если баба, то гнать в шею? Хорошо!
    Затем — кому-то:
    — Говорит: если баба — гони в шею!
    Загремели ключи, дверь открылась, мне сунули мой рюкзак и сказали:
    — Можете идти!
    Меня шатало от голода и мучительно хотелось пить, но я не задержалась у бочки и не подошла к колодцу. Лишь выйдя за околицу, я напилась у родника.
    <...>

    [​IMG]
    Комсомольский «Красный обоз» с хлебом нового урожая направляется из колхоза им.Стаханова на элеватор.

    ...Ее мужик покорный: тише воды, ниже травы. Уж как он старался! День и ночь работал. Семья — голодом сидела… Все отдавал в счет поставок. Но пришел 37-й страшный год. Не помогла покорность, не помогло молчание. Взяли его среди ночи. Взяли, да не одного, а со старшим сыном Кешей. Говорят, здесь же, за селом, обоих и порешили. А где закопали — Бог весть! И попрощаться не дали.
    — Осталась я с пятью ребятами, — продолжала женщина свой рассказ. — Старшей девахе, Панке, 19 лет было. Невеста! Да где уж, пять лет с той поры прошло… Не жизнь, а мучение горькое! Живем как зачумленные. Не то чтобы девок замуж взять — а девки все трое и работящи и пригожи, — но слова сказать им боятся. А может, брезгают. За сына Васятку так сердце и болит-замирает. Ему уже 19 лет. Ведь подумать: я мать, а хотела бы, чтобы его в армию забрали! С войны все же ворочаются иногда, а «оттуда» нет возврата. Нет, не берут. «Репрессированный», говорят. Это значит — опасный, вроде заразный! И так повелось, что всякий над нами измывается. Вроде чтобы другим, глядя на нас, страшно стало. Только и ждешь, какую новую казнь для нас выдумают? Идти никуда нельзя, ремеслом каким заняться — запрещено. Даже пустырь вокруг дома — гляди, какой большой, а картошку, и ту сажать не смей! Выделили нам одну десятину — верст за 20 от дома. Кругом луга, выпас: колхозная ферма там. Вот эту десятину мы обработать должны: вскопать лопатой, засеять и государству 60 пудов пшеницы сдать. А скотина там пасется — все вытопчет. Жить при той десятине не разрешают и бросить ее не смей! Копай, сей и покупай 60 пудов хлеба — отдай государству. А есть нам чего-то надо? Ни картошки, ни репы, ни зернышка. Крапиву сваришь, истолчешь, даже подсолить нечем. Лебеда — она с отрубями ничего бы, да и отрубей-то нет. Вот, как утро, идут дети, все пятеро, на колхозный двор, на работу просятся. Ведь даром работать — и то рады! Все хоть похлебки дадут или обрату и хлеба грамм 300–400. Народу мало, работать некому, а брать их все равно не хотят! Постоят, постоят и домой вернутся, плачут с голоду. А мне, матери, каково на это смотреть?
    Нет, мне не жаль было, что я отдала им то пшено, которого мне хватило бы еще на несколько дней!
    Последние могикане — недобитые единоличники…
    С какой продуманной жестокостью мстили тем, кто был лучшим сыном своей земли — крестьянином!
    Не раз и не два встречалась я с этими отчаявшимися людьми, которым не давали ни жить, ни умереть и которых держали как бы другим в устрашение.
    Каждый раз удивлялась я той изобретательности, с которой их подвергали пытке. Ни одна семья не была в полном составе, так как вместе им все же было бы легче. Не всех мужчин забирали сразу, так как пытка страхом — ожидание неизбежной беды — вдвойне мучительна. У них не отбирали все сразу, так как с каждой потерей они могли страдать снова и снова, могли надеяться и вновь терять надежду, и каждый раз вновь отчаиваться.
    Последовательность и дозировка издевательств обладала довольно широким диапазоном, но результат был один и тот же: физическая гибель после длительной моральной агонии".

    Ефросиния Керсновская, "Сколько стоит человек"
     
  8. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "С первой тюремной минуты мне было ясно, что никаких ошибок в арестах нет, что идет планомерное истребление целой «социальной» группы — всех, — кто запомнил из русской истории последних лет не то, что в ней следовало запомнить. Камера была набита битком военными, старыми коммунистами, превращенными во «врагов народа». Каждый думал, что все — страшный сон, придет утро, все развеется и каждого пригласят на старую должность с извинениями. Но время шло — почтовым ящиком Бутырской тюрьмы служила деревянная дверь в бане. На красноватых, как будто политых человеческой кровью метлахских плитах бани Бутырской тюрьмы нельзя было нацарапать никаким инструментом ни одной черточки. Знаменитый химик позаботился о том, чтобы сделать тюремные плиты крепче стали. В допросных коридорах, на стенах «собачников» — приемных, карантинных камерах тюрьмы были зеленые стеклянные плитки такого же непробиваемого рода. Никакая краска, ни химический карандаш — ничто не ложилось на эту проклятую плитку. Можно было ведь сделать на них краткое, но важное сообщение, знак, по которому другой человек, еще остававшийся в тюрьме, мог сделать важные выводы. Но стены Бутырки были мертвыми, <стеклянными>, а вывод на прогулочном дворе не приводил обычно к цели. В тюрьме все искусно разобщены физически — так же, как в лагере люди разобщались морально, там незримые стены.
    В тюрьме живет единство, дух товарищеской солидарности, но — простота отношений — два мира — разделены тюремной решеткой, а это всегда сближает и тех, надзирателей, и нас, следственных арестантов.
    Люди в следственной тюрьме делятся на два рода. Подлецу, когда он попадает невиновным в тюрьму, кажется, что только один он — невиновен, — а все окружающие его — несомненные государственные преступники. Как же — их арестовало НКВД, которое никогда не ошибается. Порядочный человек, когда он попадает в тюрьму, рассуждает так: если меня могли арестовать невинно, незаслуженно, как выражались в 1969 году газеты (как будто можно в отношении репрессий применить прилагательное «незаслуженное». Репрессия есть репрессия. Это государственный акт, в котором личная вина пострадавшего имеет второстепенное значение), то и с моим соседом по камере может случиться то же самое.
    Я вскоре стал старостой камеры и несколько месяцев пытался помочь людям обрести самих себя. Трудная это штука, но успокоить новичка очень важно.
    Но мне следует вернуться к тюремной двери, к тяжелой двери бани Бутырской тюрьмы. Баня — день отдыха арестантов. Выход на воздух, перемена, стирка белья, движение, движение, небо, какие-то живые лица новые, а самое главное — посещение бани — это обмен новостями.
    Единственный почтовый ящик Бутырской тюрьмы — это серая дверь, изрезанная тысячей ножей и тысячей гвоздей, обломком железа и жести, которые арестанты хранят, собирают, ищут в течение целой недели, берегут от обысков, от высококвалифицированных обысков, которые называют в Бутырской тюрьме «сухой баней».
    Этот регулярный обыск — сухая баня — Бутырской тюрьмы заслуживает целой поэмы, но я сейчас об обыкновенной бане, точнее, о большой двери. Банная дверь не защищена метлахскими плитками. Она деревянная, с одной стороны, где раздевалка, выход и обита железом, с другой, внутренний.
    Когда-то начальство, несомненно, обивало все двери железом листовым, но терпение все превозмогает, а арестанты очень терпеливы. Дверь снова покрывали надписями, как выломанные доски в заборе около железнодорожной станции, которые как ни заделывай — все равно выломают десятки, тысячи безымянных хранителей традиций и привычек.
    Дверь в баню меняли, изломанное и исчерченное железо. Но это стоило слишком дорого, и администрация только закрашивала все написанное. Время от времени меняли обшивку дверей целиком. Дверь превращалась в огромную грифельную доску, на которой новые сотни людей могли выскребывать свои сообщения, свои SOS. Что же это были за сообщения? «5» — самая краткая форма, доступная каждому. Этой надписи ждет какая-нибудь 80 камера, где Федоров, чье дело и ход следствия камере хорошо известен, несколько времени назад взят из камеры — по-видимому, получил срок, переведен. Значит, Федоров, новый Федоров, мечтавший о свободе, получил пять лет, несмотря на свою полную невиновность. А что же ждет его однодельца, который обвинен по рассказам Федорова в гораздо более серьезных преступлениях?
    Вот, значит, как сейчас судят. Пять лет. И еще — Федоров еще никуда не отправлен, он здесь, еще вчера рядом с тобой, еще вчера он нацарапал эту кровоточащую свежей кровью надпись. Может быть, он пришлет и записку. А может быть, стоит попытаться передать записку и ему. Значит, судят и судят, все параши, все слухи вонючи так же, как тюремная «параша».
    Вот как много может дать такая краткая надпись. Те, кто ждет, тут и истолковывают надписи на двери. И сам царапает. Сам отвечает. Почтовый ящик работает на славу..."

    Варлам Шаламов
     
  9. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "...живём мы, в смысле внешнем, так: у нас слегка топят, газ горит - греет, электричество горит, хлеба дают довольно. Карточки передал соседу. Хотя иногда это даже и неплохо - постоять в очереди. Стихийное спокойствие, и я третьего дня не без удовольствия простоял четыре часа за растительным маслом, читая глупый роман, видимо, созданный для очередей.
    Мне дали заказ, а вот у Ниночки какая-то удивительная и непонятная судьба: нарисовала в военном госпитале множество горячих, крепких рисунков необыкновенно сильно и жизненно передающих бойцов, раненых. До госпитальной обработки. Прямо как с фронта привезли закопчённых и в перевязках. Чрезвычайно запоминающихся - с каждым точно познакомился в жизни. Иногда сцена: сидит на кровати раненый, играет на гитаре, а кругом с обеих сторон всё забинтованные ноги, ноги, ноги лежащих слушающих. Она необыкновенно остро видит жизнь.
    А в МОСХе неприлично разругали за эти рисунки какие-то ничтожные случайные судьи.
    Я делаю скульптурную группу "Первая помощь" - дружинница поит раненого. Эту тему посоветовал и даже неплохо нарисовал один раненый боец: "Дайте я Вам один листок испорчу", - сказал он с действительной скромностью. Этот эскиз приняли, и тут Н.Я. сильно помогает и советом и руками..."

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    Рисунки Нины Симонович-Ефимовой

    "...Последние три дня я посвятил добродетели (ну, не слишком три дня): бедный, уезжающий больной художник просил меня купить у него английское издание персидских миниатюр (которое мы и купили) и другую книгу, огромную, "Красота в искусстве" - роскошная, в красках, но ерундовых художников. <...> Мне она даром не нудна, хочет семьдесят пять рублей. "Погоди, говорю, я тебе продам её за триста рублей". Я знаю вкусы Смирнова-Сокольского, звоню ему, не застал, сказал, чтобы он позвонил. Потом звонил Демьяну Бедному, и наконец - Меркурову.
    Но добродетель моя была сейчас же вознаграждена. Смирнов-Сокольский позвонил и начал меня расспрашивать, что делаю по театру. <...>
    ...Юдина, уходя, сказала: "Я могу прийти в полном мраке и у Ефимовых мне станет легче"".

    [​IMG]

    "Два дня тому назад из издательства ЦК ВЛКСМ я получил очень тёплое письмо от Льва Кассиля, приглашающее принять участие в конкурсе по созданию образа Мурзилки. Я не очень люблю самое слово, но это лесной человечек. Мы его сделали птицечеловеком, типа Гранвилля. Сегодня я был в редакции, там очень приятно и культурно, долго говорил с очень милым Кассилем. Предложил им сделать отдел "Друзья Мурзилки"..."
    "Нина Яковлевна меня поругивает за гимназическую мечтательность, но сейчас я полон надежд устроить в детском саду Наркомата боеприпасов теневой театр. Этого же хочет очень культурная заведующая.
    Но ведь надо же быть бодрым и надеяться.
    Прочтите, достаньте Бажова "Малахитовую шкатулку", превосходно, первый сорт, войдёт в классическую литературу..."

    Иван Ефимов, из переписки 1942-43 годов
     
  10. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]
    Оборона Одессы, у захваченного оружия противника, 1941г. Слева – художник Леонид Сайфертис и фотокорреспондент газеты "Красная звезда" Яков Халип.

    [​IMG]
    Южный фронт, 1941г. Выступление Лидии Руслановой.

    [​IMG]
    Юго-западный фронт, 1942г. Выступление артистов.

    [​IMG]

    [​IMG]
    Выступление агитбригады.

    [​IMG]
    [​IMG]
    1942г. Кукрыниксы на фронте.

    "Свою третью корреспонденцию, "Горячий день", я написал уже в Москве 19-го, и она появилась в "Известиях" 20-го, в день нашего возвращения на фронт. Под первыми двумя стояло: "Действующая армия, 18 июля"; под третьей: "Действующая армия, 19 июля", - хотя на самом деле, как это видно из дневника, события, описанные в этих корреспонденциях, происходили 13 и 14 июля. Но в то время такая максимально приближенная к дню публикации датировка была общим явлением. Я проверил это, прочитав номера всех центральных газет за 19 июля 1941 года. Буквально всюду под всеми корреспонденциями из действующей армии стоит дата: 18 июля.
    Можно понять положение редакций в те дни: материалы поступали скупо, доставлялись с великим трудом, порой с риском для жизни, а сам характер материалов с пометкой "Действующая армия", как правило, был таков, что смещение дат не играло особой роли. В корреспонденциях с фронта не было попыток изобразить общий ход событий, а рассказы о боях не были связаны с конкретными географическими пунктами. Наоборот, при публикации в целях сохранения военной тайны изымалось все, что хоть ненароком могло бы дать представление о том, где что происходило.
    В моей корреспонденции "Горячий день", к примеру, было сказано, что "полк, которым командует полковник Кутепов, уже много дней обороняет город Д.". Перечитывая ее сейчас, я вижу, что ни одна деталь не указывала в ней на то, что речь идет о боях за Могилев.
    А в опубликованном в тот же день в "Красной звезде" "Письме с фронта", присланном корреспондентами "Красной звезды" писателями Борисом Лапиным и Захаром Хацревиным, называвшемся "На N-ском направлении", не было и намека на то, что речь идет об одной из наших контратак на дальних подступах к Киеву.
    Из корреспонденции, напечатанных в наших газетах 19 июля с пометкой "Действующая армия", было видно, что мы на всех фронтах обороняемся, что оборона носит упорный характер и сопровождается контратаками. Естественное в ту тяжелую пору стремление каждого из нас не пропустить ни одной попытки контрудара, когда на газетных листах все наши материалы сходились вместе, создавало у читателей ощущение куда большего числа наносимых нами контрударов, чем было на деле. И все же в этих корреспонденциях содержалась та объективная истина, что активность нашей обороны вопреки ожиданиям немцев не падает, а растет.
    Наиболее далекие от реальности выводы могли в те дни связываться у читателей газет с материалами, посвященными нашей авиации. Из всех родов войск наша авиация в начале войны оказалась в наиболее тяжелом положении, и рассказать в Москве о том, что я видел в воздухе над Бобруйским шоссе, я не мог даже самым близким людям, даже матери, сознавая, какой силы душевное потрясение я обрушу на нее, все еще продолжавшую жить довоенными представлениями.
    Для того чтобы понять всю трудность нашего с Трошкиным положения первых военных корреспондентов, приехавших в Москву и вынужденных отвечать на сотни вопросов, надо сопоставить некоторые документы того времени.
    В сообщении Информбюро, опубликованном 19 июля, было среди прочего сказано о продолжающихся оборонительных боях на Смоленском и Бобруйском направлениях. В общей форме это соответствовало истине, особенно в отношении Смоленска. Наши войска именно в это время пытались отбить город у немцев.
    Но в представлении тех, кто расспрашивал нас в Москве, все это выглядело совсем по-другому, чем было в действительности. И я не мог рассказать им ни того, что мы еще два дня назад не попали в Смоленск, потому что в него уже ворвались немцы, ни тем более того, что еще двадцать дней назад немцы переправились у Бобруйска через Березину.
    В "Журнале боевых действий войск Западного фронта" за 19 июля говорилось, что 172-я дивизия, о действиях которой я в этот день писал в Москве свой очерк, продолжает удерживать Могилев и "плацдарм западнее Могилева... ведя бои в окружении". Полковник Кутепов продолжал драться там же, где я был у него пять дней назад. Но я не имел права рассказывать родным и знакомым ни о форсировании немцами верхнего течения Днепра, о котором еще не было сказано в газетах, ни о немецких танках, прорвавшихся к штабу нашей армии в Чаусах, в пятидесяти километрах восточней Могилева.
    Почти все, чему мы были свидетелями, так или иначе еще считалось к 19 июля военной тайной, и я не берусь теперь судить, где тут в каждом отдельном случае была тогда грань между верными и запоздалыми представлениями о том, что действительно являлось и что уже не являлось тайной".

    [​IMG]
    Справа налево - Константин Симонов, Валентина Серова.

    "Готовя дневник к печати, я давал его читать нескольким моим товарищам по фронтовым поездкам.
    - А ты помнишь, - прочитав дневник, вдруг сказал мне Яков Николаевич Халип, - у переправы через Днепр того старика? Почему ты о нем не написал?
    - Какого старика?
    - Ну, того, которого я хотел тогда снять, а ты мне не дал. А потом я все-таки снял его через окно машины. Того старика, который тащил телегу, впрягшись в нее вместо лошади, а на телеге у него сидели дети? Ты вообще почти ничего не написал о том, как было там, под Днепропетровском и у переправ через Днепр. Помнишь, я стал снимать беженцев, а ты вырвал аппарат и затолкал меня в машину? И орал на меня, что разве можно снимать такое горе?
    Я не помнил этого. Но когда Халип заговорил, вспомнил, как все было, а было именно так, как он говорил. Вспомнил и подумал, что тогда мы были оба по-своему правы. Фотокорреспондент мог запечатлеть это горе, только сняв его, и он был прав. А я не мог видеть, как стоит на обочине дороги вылезший из военной машины военный человек и снимает этот страшный, исход беженцев, снимает старика, волокущего на себе телегу с детьми. Мне показалось стыдным, безнравственным, невозможным снимать все это, я бы не смог объяснить тогда этим шедшим мимо нас людям, зачем мы снимаем их страшное горе. И я тоже по-своему был прав.
    А все это вместе взятое - еще один пример того, как сдвигаются во времени понятия.
    Сейчас, через много лет, глядя старую кинохронику и выставки военных фотографий того времени, как часто мы, и я в том числе, злимся на наших товарищей - фотокорреспондентов и фронтовых кинооператоров за то, что они почти не снимали тогда, в тот год, страшный быт войны, картины отступлений, убитых бомбами женщин и детей, лежавших на дорогах, эвакуацию, беженцев... Словом, почти не снимали всего того, что под Днепропетровском и Запорожьем я сам мешал снять Халипу.
    Да, поистине очень осторожно следует сейчас, задним числом, подходить к оценке своих тогдашних мыслей и поступков, не упрощая того сложного переплета чувств, который был у нас в душе".

    Константин Симонов, "Разные дни войны"

    [​IMG]
    Илья Эренбург в гостях у танкистов.

    [​IMG]
    Фронтовая бригада (среди них - Мария Миронова, Клавдия Шульженко, Аркадий Райкин, Леонид Утёсов).
     
    Нафаня нравится это.
  11. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    По универсально слабым местам человека - универсальным шершавым языком...

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
     
  12. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Ещё шершавым языком плаката.

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
     
  13. Ондатр

    Ондатр Super Moderator

    Сообщения:
    24.705
    Симпатии:
    6.364
    Интересно , кто больше плагиатил? Я думаю , всё же немцы )
     
  14. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Тут дело не в плагиате.
    Приёмы, которые используются в пропаганде, эффективны и универсальны. Вложить в это можно любую начинку.
    А что касается того, кто у кого крал идеи - обратите внимание, что советские плакаты вот в этих парах созданы позже. Один плакат - 50-х, а другой - явно 60-х - 70-х годов.

    [​IMG]
    [​IMG]
     
  15. Ондатр

    Ондатр Super Moderator

    Сообщения:
    24.705
    Симпатии:
    6.364
    приёмы это язык. и язык довольно молодой , современник массового общества.
     
  16. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Щербаков — Сталину. Программа журнала «Славяне»
    21.04.1942
    Товарищу Сталину И.В.

    На состоявшемся 4–5 апреля сего года втором Всеславянском митинге в Москве принято постановление об издании журнала Всеславянского комитета «Славяне».
    Прошу утвердить редколлегию журнала «Славяне» в следующем составе:
    1. Академик Н.С. Державин.
    2. Профессор Зденек Неедлы (чех).
    3. Божидар Масларич (серб).
    4. Ванда Василевская (полька).
    5. Горбунов — ответственный секретарь редакции (Секретарь ЦК КП(б) Белоруссии по пропаганде).
    При сем прилагаю программу журнала.
    ЩЕРБАКОВ

    ПРОГРАММА ЖУРНАЛА «СЛАВЯНЕ»

    Основной целью журнала «Славяне» как печатного органа Всеславянского комитета является — сплочение славянских народов для борьбы против гитлеровской Германии и ее вассалов.
    В осуществлении означенной цели журнал «Славяне» должен:
    1. Разоблачать хищническую и разбойничью политику гитлеровского империализма и его человеконенавистническую программу уничтожения славянских народов и их вековой культуры.
    2. Публиковать документы о зверствах гитлеровцев над славянами и варварским глумлении их над мирным населением.
    3. Освещать национально-освободительную борьбу славянских народов и освободительную роль Красной Армии.
    4. Освещать славные страницы исторического прошлого славянских народов в их национально-освободительной борьбе с насильниками национальной свободы, культуры и независимости, освещать вклад славянских народов в культуру мирового человечества.
    5. Давать хронику событий общеславянского движения в Америке, Англии по борьбе с гитлеризмом (Конгрессы, митинги, выставки, журналы, газеты, освещать работу отдельных организаций и т.д.).
    6. Давать библиографические заметки и обзоры антигитлеровской литературы.

    РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1338. Л. 2–3. Машинописный подлинник. Подпись Щербакова — автограф.
    Резолюция Сталина: «За. И. Сталин» — автограф. Оформлено как решение ПБ (П37/2 от 2 апреля).

    ___________


    Александров и Зуева — секретарям ЦК о режиме в советских библиотеках. Постановление Секретариата ЦК
    Не позднее 20.09.1942

    Секретарям ЦК ВКП(б) — тов. Андрееву А.А.
    — тов. Маленкову Г.М.
    — тов. Щербакову А.С.

    О ПОРЯДКЕ ОБСЛУЖИВАНИЯ БИБЛИОТЕКАМИ ИНОСТРАННЫХ И СОВЕТСКИХ ЧИТАТЕЛЕЙ

    В Управлении пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) имеются материалы, свидетельствующие об использовании представителями иностранных миссий и иностранными корреспондентами наших публичных библиотек в разведывательных целях.
    Об этом свидетельствует возросшая посещаемость иностранцами библиотек и их повышенный интерес к справочной литературе, к литературе по экономике отдельных районов, областей, республик СССР и т.п. Так, за последнее время увеличилось посещение Куйбышевской областной библиотеки представителями иностранных миссий: английской, американской, китайской, турецкой, чехословацкой, польской, монгольской, греческой и др. Некоторые из них работают в читальном зале по 8–10 часов ежедневно. Иносцензура ВОВтранцы проявляют большой интерес к подшивкам центральных и областных газет за последние годы, к справочному материалу по экономическим ресурсам Поволжья, к материалам о важнейших объектах и подъездных путях к Москве и Ленинграду. Часто спрашивают энциклопедию. Секретарь английского посольства Бримело Томас затребовал тома энциклопедии со статьями об Украине, Белоруссии, Курске, Смоленске, Крыме, Воронеже, Орле, Ленинграде, Москве, Ростове, Туле. Замечены случаи снятия ими копий с карт и чертежей (в книгах).
    Проверка выдачи литературы в читальнях крупных публичных библиотек гор. Москвы показала широкие возможности пользования материалами как для советских, так и для иностранных читателей. Так, в библиотеке им. Ленина широко практикуется выдача читателям подшивок областных и районных газет. Любой читатель библиотеки им. Ленина, систематически следя за областной и районной печатью, может составить полное представление об экономике и других специальных интересующих его вопросах по области или району. В библиотеке Дома Союзов можно свободно получить книги с экономической и краеведческой характеристикой областей Советского Союза, зачастую с полным топографическим описанием местности с картами, маршрутами и т.п.1 Подобную литературу можно получить в любой библиотеке города Москвы и других городов. Порядок обслуживания читателей в публичных библиотеках открывает широкий доступ ко всем каталогам, по которым можно легко подобрать необходимую литературу об экономике того или иного района или области. Управление пропаганды и агитации предложило всем государственным библиотекам ограничить выдачу подобной литературы.
    Главлитом за время войны были даны указания, которые не только не ограничивают получение справочной, экономической и краеведческой литературы, но наоборот, открывают широкий доступ к ней во всех читальнях публичных библиотек.
    Управление пропаганды и агитации просит ЦК ВКП(б) принять решение об упорядочении обслуживания библиотеками иностранных и советских читателей.
    Проект постановления прилагается.

    Начальник Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б)
    Г. АЛЕКСАНДРОВ
    Зав. Отделом кульпросветучреждений
    Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Т. ЗУЕВА

    РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 324. Л. 46–47. Машинописный подлинник. Подписи — автографы.

    Приложение

    ПОСТАНОВЛЕНИЕ СЕКРЕТАРИАТА ЦК ВКП(б)
    110/284-гс.
    20.9.42 г.

    О порядке обслуживание библиотеками граждан СССР и иностранцев, находящихся в Советском Союзе

    1. ЦК ВКП(б) отмечает, что в результате безответственного отношения Главлита и Наркомпроса РСФСР в читальных залах публичных библиотек практикуется неограниченная выдача советским и иностранным читателям различных справочников, статистико-экономической, технической и краеведческой литературы по СССР, отдельным областям и районам, а также подшивок областных и районных газет, что может нанести серьезных ущерб для обороны СССР2.
    ЦК ВКП(б) обязывает Главлит и Наркомпрос РСФСР разработать и предоставить на рассмотрение в Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) порядок выдачи в библиотеках советским и иностранным читателям архивных материалов, справочной, экономической технической литературы, исключающей возможность разглашения государственной и военной тайны.
    2. Предложить Наркомпросу РСФСР организовать специальное обслуживание иностранных граждан в крупных публичных библиотеках Москвы, Куйбышева, Архангельска, Мурманска, Владивостока и Баку3.

    Секретарь ЦК

    Там же. Л. 45. Машинописный текст выписки из протокола.

    Источник.
     
  17. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]

    "19-го апреля части немцев, украинцев, литовцев и поляков окружили гетто. Осада, целью которой была полная и окончательная депортация евреев из Варшавы, готовилась под покровом темноты. Но эти приготовления заметили часовые гетто и сообщили о них в штаб восстания, откуда был дан приказ всем отрядам занять боевые позиции: пять групп под началом Марека Эдельмана в районе фабрики щеток по улицам Францисканска и Валова; восемь групп Элиезера Геллера в районе немецких мастерских по улицам Лешно, Новолипки и Смоча; и девять отрядов в центральном гетто под командованием Захарии Артштейна – на улицах Геся, Заменхоф, Мила и Налевки. Штаб-квартира под командованием Мордехая Анилевича находилась в бункере по адресу Мила 18. Повсюду сновали курьеры, предупреждали население об облаве и призывали к сопротивлению. Этой ночью всё гетто попряталось в укрытиях – в подвалах, бункерах, в тайниках и на чердаках. И приготовилось к неизбежному.
    Наутро колонны немцев в полной боевой готовности вступили на безлюдные улицы гетто. На углу Налевки и Геся [Геся теперь переименована в улицу Мордехая Анилевича] их встретили градом пуль, гранат и коктейлей Молотова, летевших из окон и с балконов дома номер 33 по улице Налевки. От неожиданности немцы бросились наутек, но вскоре вернулись с подкреплением и пулеметами. Они соорудили барикаду и спрятались за ней от дождя из бутылок с зажигательной смесью, но восставшие защищались столь яростно, что немцам пришлось отступить снова. Не потеряв в этой стычке ни одного бойца, отряд восставших поджег немецкий арсенал оружия в том же здании, и сменил позицию. [Так написано - но либо это ошибка перевода, либо они безмозглые идиоты, либо Владка несет ахинею].
    Немецкая колонна на улице Заменхофа наткнулась на кинжальный огонь с флангов сразу с трех позиций на Мила 28 и Заменхофа 29 и 50. Огонь был столь интенсивен, что немцы в панике попрятались в подъездах опустевших домов. Они попытались отступить, но были отрезаны группой, ждавшей в засаде на Заменхофа 29. На помощь немцам поспешили два танка, один из которых восставшие подбили бутылками с зажигательной смесью, а второй повернул назад. Остатки немцев бежали под огнем, бросив убитых и раненых. Новая победа еще сильнее воодушевила бойцов гетто. Первый раз в жизни они видели такие потери врага, первый раз в жизни они победили части непобедимого Вермахта.
    В тот же день жестокий бой с участием неплохо вооруженных отрядов, сражавшихся независимо от еврейской боевой организации, произошел на Мурановской площади. Они бились до последней капли крови и еще в течение двух дней отбивали все попытки немцев занять район Муранов.
    И тогда немцы сменили стратегию. Не сумев взять гетто, они решили его полностью разрушить. Теперь они из-за Стены поливали гетто артиллерийским огнем, а их штурмовики сбрасывали с неба зажигательные бомбы. Горели целые улицы, гигантские языки огня и волны дыма поднимались над полем битвы, огонь пожирал пространство и жизни людей. В гетто не было воды, чтобы тушить пожары – немцы перекрыли воду и отключили электричество. Днем защитники гетто прятались в бункерах вместе с остатками мирного населения. Ночью, когда становилось тише, они выходили группами наверх на разведку в дымящиеся руины. Во время одной из таких ночных вылазок в центральном гетто отряд Мелеха Перельмана наткнулся на немцев. Бой длился несколько минут, немцы бежали, но погибли два бойца отряда Перельмана, и сам он был тяжело ранен в живот. Истекая кровью, он дополз до укрытия в доме рядом с бункером. Он умолял товарищей добить его, но никто из них не решился исполнить его просьбу. Заметив близко немцев, раненый командир приказал бойцам взять его револьвер и укрыться в бункере. Немцы, боясь войти внутрь, подожгли здание снаружи. Мелех Перельман погиб в пламени.
    В бункере на Свентоерской 30, где укрывалось множество людей, находился также и отряд с фабрики щеток. Первую атаку они отбили, но немцы вскоре вернулись, расстреливая из пулеметов дверь. Бойцы оставались на своих местах, а безоружные люди попытались бежать через боковые выходы, но пришли обратно, шатаясь и сжимая горло – немцы пустили ядовитый газ. Шквал пулеметного огня превращал любые попытки выбраться из наполнявшегося газом бункера в самоубийство. По команде Марека Эдельмана бойцы выскочили из бокового выхода и напали на немцев. Последовал жестокий бой на маленьком открытом пространстве. Восставших было мало, и пуль у них наперечет. Когда пал Стасё Бриллианштейн, Юрек [Юрек Блонс] подполз к нему, взял его револьвер и продолжил стрелять. Наконец, немцы отступили, не зная, что евреи расстреляли все патроны до единого. Эта стычка позволила бежать остальным обитателям бункера.
    Когда немцы окружили бункер на Мила 29 и приказали всем евреям выйти – никто не подчинился. Немцы взорвали стену бункера гранатой и открыли огонь в образовавшуюся пробоину. Из бункера был боковой выход, но чтобы им воспользоваться, надо было хоть ненадолго остановить огонь. Давид Хохберг, девятнадцатилетний мальчишка и командир защитников района Мила-Заменхоф, отдал свой револьвер Берелю Танскройту, лучшему своему другу, и закрыл пробоину собой. Пока немцы вытаскивали его тело, его товарищам удалось бежать..."

    "Все атаки немцев на укрытия и бункеры встречались шквалом самодельных гранат и коктейлей Молотова. В одном бою немцы окружили группу Элиезера Геллера, и восставшие по лестнице отступили на крышу. Дальше отступать было некуда, и они принялись спускаться вниз по веревке. Некоторым удалось бежать, но в конце концов веревка оборвалась, и погиб Шимек Хеллер. В доме номер 43 по улице Новолипки немцы загнали отряды Розовского и Виногрома на чердак, откуда те бросали вниз гранаты. Немцы отступили, но лишь затем, чтобы вернуться с огромным подкреплением, и стали прорываться вверх по лестнице. Единственным выходом было тайное отверстие, ведущее в следующее здание. До него, однако, было не добраться из-за вражеского пулемета, стрелявшего из дома напротив. Габриель Фришдорф подполз к маленькому окошку, спрятался за матрасом, прицелился – и одним выстрелом заставил пулемет замолчать. Всем удалось спастись.
    Когда немцы начали поджигать целые жилые кварталы, бойцы сопротивления ответили тем же – предавая огню немецкие склады и амбары".

    "Три недели спустя после начала восстания связные, посланные Мордехаем Анилевичем из штаб-квартиры на Мила 18, вернулись ни с чем. Помощи ждать было не откуда. 8-го мая немцы окружили бункер и приказали всем наверх. Восставшие приготовились драться насмерть. Однако немцы не торопились спускаться в бункер, а вместо этого забросали его гранатами и пустили внутрь ядовитый газ. Восставшие ответили огнем, но вскоре, пораженные газом, поняли, что не могут продолжать бой. Сдаваться живым никто не желал. Первым застрелился Арье Вильнер, остальные последовали его примеру. [Эдельмана нельзя читать, там сын убивает мать, сестру и себя]. Каким-то образом двоим удалось бежать через боковой ход. То были одни из немногих, чьё мужество и идеализм вдохновили гетто бросить вызов врагу – и кто выжил. Почти все бойцы гетто погибли вместе с тысячами и тысячами своих собратьев-евреев. Все они пали в неравном бою, объединенные одной волей сопротивляться и погибнуть с честью. Точной цифры погибших мы никогда не узнаем.
    Генерал С.С. Штроп, командующий силами, уничтожившими Варшавское гетто, доложил начальству о том, что восстание было подавлено 16-го мая 1943 года. Это неправда. Уже после гибели командиров еврейской боевой организации, и даже после того, как еще пятьдесят бойцов выбрались из гетто в «арийскую зону», отряды Захарии Артштейна и Йосефа Фарбера вместе с другими евреями продолжали сражаться. Перестрелки в гетто продолжались еще много недель. Восстание Варшавского гетто закончилось только тогда, когда пал последний его боец.
    На пятый день восстания Варшавского гетто мы получили небольшое письмо от Мордехая Анилевича. Его текст лучше всего отражает величественную гордость и воодушевление, с которыми сражались и умирали бойцы гетто:
    «Догорой Ицхак,
    Не знаю, с чего начать. Давай, о личном поговорим в другой раз. Я должен рассказать тебе, что чувствуем я и мои товарищи. Случилось то, о чем мы не могли и мечтать – немцы дважды уносили ноги из гетто. Один из наших отрядов держался сорок минут, а другой – больше шести часов. Взорвалась мина, зарытая нами у фабрики щеток...
    Закрыты все фабрики, кроме Werterfassung, Транс-Авиа и Doering. Повсюду пожары. Вчера сгорела больница. Лихтенбаума [председателя юденрата?] отпустили с Умшлага. Они не смогли вывезти много народу из гетто. В мастерских ситуация иная. Я не знаю подробностей. Днем мы прячемся в укрытиях.
    Я не могу описать тебе условия, в которых живут евреи. Выдержат в них разве что исключительно сильные люди. Остальные рано или поздно умрут. Их участь решена. Во всех бункерах, где прячутся наши товарищи, уже невозможно зажечь свечу – не хватает воздуха.
    С сегодняшнего дня мы переходим к партизанским методам борьбы. Этой ночью я посылаю три группы на разведку и добыть боеприпасы.
    Тебе следует знать, что пистолеты бесполезны. Нам нужны ручные гранаты, винтовки, автоматы и взрывчатка.
    Пока что погиб всего один боец – Йехиель. И это, тоже, победа. Не знаю, о чем еще написать. Я представляю, сколько у тебя вопросов, но пока что этого достаточно.
    Держись. Может быть, мы увидимся снова. Самое же главное – сбылась мечта моей жизни. Я увидел еврейскую оборону гетто во всем ее величии и славе.
    Мордехай»".​

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    Поляки смотрят, как горит гетто.

    "На шестой день обстрел прекратился. Немцы убрали тяжелую артиллерию, заменив ее пулеметами. Но юнкерсы продолжали поливать гетто дождем зажигательных бомб. Приглушенные теперь звуки взрывов не смолкали ни на час. Густые облака дыма, исполосованные красными языками огня, росли повсюду спиралями. В дыму не разглядеть было зданий. Гетто горело.
    В тот день я смогла пройти оцепление на углу Налевки и Длуга, убедив часового, что иду навестить маму. На самом деле я шла к Дубелям. Их дом стоял у Стены, и может быть, из своего окна они что-нибудь видели или слышали. Улицы были заполнены солдатами, весь квартал от Налевки до Свентоерской закрыт для гражданских. Многочисленные украинцы и немцы охраняли ворота в гетто, в которые туда сюда сновали военные и санитарные машины. Машины офицеров СС стояли припаркованные вдоль Стены.
    Меня несколько раз остановили часовые, но наконец я добралась до дома Дубелей. Дом стоял фактически в руинах, заваленный обломками, мусором и пылью, изрешеченный пулями. Старенькая испуганная пани Дубель была в замешательстве. Ее муж то и дело впускал в двери каких-нибудь немцев, искавших евреев. Нелли и Влодка апатично бродили по дому, иногда всматриваясь из окна в горевшее гетто. Дубелю едва удавалось прятать их, когда являлись немцы. Девочек надо было спасать – но как? Я попыталась подойти к окну, но пани Дубель удержала меня – слишком опасно. Ее мужа чуть не убили днем раньше – полякам запрещено показываться в окнах. Тогда я нашла способ выглянуть в окно из-за шкафа. Свентоерская и Володова были пустынны, в багровых отсветах отдаленных пожаров. Сверху нависала тень густых облаков дыма. На перекрестке за небольшим забором спрятались две группы немецких пулеметчиков. Вдоль стены расставлены немцы и украинцы в полной боевой готовности. Время от времени мимо нас пролетали автоматчики на мотоциклах, и иногда откуда-то слышались короткие очереди.
    «Стреляют с нашей крыши, - сказал мне Дубель. – У них там пулемет. Это продолжается всю ночь. Сегодня тише, чем обычно».
    «Из вашего дома можно связаться с гетто?» - спросила я.
    «Какое там. Повсюду немцы. Мимо них не проскочишь. Останься на ночь, сама увидишь».
    Небольшие отряды немцев полили чем-то дома по улице Влодова, бросили в них чем-то горящим и быстро отступили. Дома загорелись, пламя росло, огонь распространялся быстро. Рядом взорвались гранаты и содрогнулась земля.
    «Смотри туда», - показал Дубель. На балконе второго этажа горящего дома стояла женщина, стиснув руки. Она исчезла внутри, и сразу же вышла снова – с ребенком на руках и с периной, которую она швырнула с балкона на землю. Она, понятно, собиралась либо прыгать, либо сбросить вниз ребенка в надежде, что перина смягчит падение. Стиснув ребенка, женщина начала перелезать через перила, но под градом пуль ее тело обмякло. Ребенок упал вниз. Безжизненное тело женщины осталось висеть на перилах.
    Пламя уже охватило верхние этажи, и взрывы звучали всё чаще и громче. Из окон прыгали люди – но их расстреливали уже на лету. На третьем этаже отстреливались двое мужчин, потом они отступили.
    В ужасе я отвернулась от окна. Комната наполнилась дымом и запахом горящего гетто. Все молчали.
    В течение ночи раздавались редкие выстрелы. Больше никто не кричал. Лишь потрескивала сгоравшая мебель, да время от времени обрушивались этажи – других звуков не слышно было в зловещей тишине, опустившейся на Свентоерскую и Влодова. От пожаров было светло как днем.
    Всю ночь я простояла у окна, глядя, как огонь пожирает гетто. Дым щипал мне глаза. Настал рассвет, и мы увидели останки домов и людей. Вдруг одно из тел зашевелилось, медленно поползло на животе и исчезло в дымившихся руинах. Еще несколько человек начали проявлять признаки жизни. Но враг не дремал. Несколько автоматных очередей – и всё замерло снова.
    Солнце поднималось всё выше над гетто. В дверь постучали. Я отпрянула от окна, Дубель открыл дверь. Вошли два немецких офицера.
    «Кто-нибудь живет здесь, кроме вашей семьи?»
    «Нет. Я не даю убежища евреям».
    Немцы не потрудились даже обыскать квартиру. С фотоаппаратами в руках они направились прямо к окну. «Отсюда хорошо снимать, если бы не эти проклятые пожары». Они фотографировали около получаса, смеясь и отпуская шутки в адрес «еврейских клоунов» с их смешными конвульсиями.
    После их ухода старая пани Дубель упросила уйти и меня. Вся дрожа, она крестилась и бормотала молитвы. Девочки тихо попрощались со мной. Дубель проводил меня через двор, по ступенькам и дальше по кишевшим немцами улицам. Боясь даже смотреть в сторону гетто, я уходила быстро, не оглядываясь".

    Владка Мид, "По обе стороны стены" (примечания переводчика). 1943г.

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
     
  18. Ондатр

    Ондатр Super Moderator

    Сообщения:
    24.705
    Симпатии:
    6.364
    Александр Аронов

    «Когда горело гетто...»

    Когда горело гетто,
    Когда горело гетто,
    Варшава изумлялась
    Четыре дня подряд.
    И было столько треска,
    И было столько света,
    И люди говорили:
    — Клопы горят.

    А через четверть века
    Два мудрых человека
    Сидели за бутылкой
    Хорошего вина,
    И говорил мне Януш,
    Мыслитель и коллега:
    — У русских перед Польшей
    Есть своя вина.

    Зачем вы в 45-м
    Стояли перед Вислой?
    Варшава погибает!
    Кто даст ей жить?
    А я ему: — Сначала
    Силенок было мало,
    И выходило, с помощью
    Нельзя спешить.

    — Варшавское восстание
    Подавлено и смято,
    Варшавское восстание
    Потоплено в крови.
    Пусть лучше я погибну,
    Чем дам погибнуть брату, —
    С отличной дрожью в голосе
    Сказал мой визави.

    А я ему на это:
    — Когда горело гетто,
    Когда горело гетто
    Четыре дня подряд,
    И было столько треска,
    И было столько света,
    И все вы говорили:
    "Клопы горят".

    1991
     
  19. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Пришли разгружать кирпич! Хорошо. Копать мокрую глину труднее. А ноги в коленках сгибаются с трудом — распухли... Рассвет. "Начинай!" "Давай!" Тяжелое, больное слово это: "Давай!" И въелось это слово бичом этаким в нашу речь, в нашу подневольную жизнь! "Давай!" Со всей гадостью лагерной, с матерщиной, через все котлованы и лесоповалы, как призыв к "светлому будущему" — "ДАВАЙ!"
    Тут будка-сторожка стрелочника, печка, уголь есть, тепло. Охранник разрешил заходить погреться. Ведро нашли, воду. Собачонку мужики принесли. Заманили ее - "Тютя! тютя!" — приласкали, погладили и... убили. Просто — головой об рельс. Ободрали — и в ведро! Пятеро — один варит, остальные работают, по очереди. Соли достали у стрелочника. Сварили, съели впятером все и бульону полведра без хлеба съели. Как все завидовали им!! А что? Вареными собаками, говорят, люди туберкулез лечат. А голодные зеки что хочешь съедят! Зеки — тоже люди!..
    Всего месяца четыре пришлось мне побывать на общих работах. Нарядчик "отыскал" меня и направил как чертежника в мастерскую Туполева. Было нас там десять человек. Два конвоира водили нас ежедневно в пустую контору, где мы чертили разные детали по указанию приходившего к нам изредка бесконвойного инженера. От лагеря пять километров. Двух-трехчасовая прогулка была очень полезной. На месте мы сами себе варили суп из "сухого пайка". Никак не могли уложиться в норму - съедали за два дня все, что полагалось на десять. Но утреннюю и вечернюю кашу нам давали в лагере, хлеб тоже. Жили. Туполева мы не видели ни разу, инженера-конструктора фамилию не помню, помню инженера Оттена, который тоже заходил к нам. Он был из ЦАГИ, уже пятнадцать лет в заключении, а в Омский лагерь прибыл недавно. Три месяца я работал чертежником, пока не организовал культбригаду.
    Центральная культбригада создавалась постепенно, КВЧ иногда проводила в клубе мероприятия. Приказ ли какой надо было зачитать, доклад ли сделать, это всегда должно было заканчиваться художественной самодеятельностью. Однажды я выступил с чтением Маяковского и тогда же присмотрел некоторых участников. Меня Кан-Коган, начальник КВЧ, похвалил. А я ему предложил подготовить программу к Октябрьской годовщине. Был на неделю освобожден от всяких работ, подобрал исполнителей, составил программу и начал репетировать. Иван Туляков — баянист, Виталий Банных, Лида Тарасова, Шешин — вот ядро будущей культбригады. После нескольких удачных выступлений последовал приказ начальника управления "о создании центральной культбригады под руководством з/к Дворжецкого".
    Нас совсем освободили от общих работ, выделили отдельный барак, выдали новое обмундирование, разрешили мне подбирать людей из всех новых этапов, составить репертуар и действовать.
    И мы начали действовать. Пять. Десять. Двадцать пять человек! Я собрал актеров, музыкантов, литераторов, певцов, танцоров (мужчин и женщин, молодежь и пожилых) и, не хвалясь, скажу, завоевал и лагерь, и управление. Нас хвалили, поощряли, премировали и, конечно, нещадно эксплуатировали, посылали на "гастроли" во все лагеря и колонии Омского управления. А нам это не мешало. Мы были нужны — это главное! Везде с успехом выступали, нас везде ждали. Мне это доставляло радость, я видел, что наша деятельность облегчает жизнь людям в заключении.
    Мы выступали в бараках, в цехах, на строительных площадках, в поле во время сельскохозяйственных работ, в клубах, на разводах, при выходе на работу и при возвращении людей с работы. Я все больше и больше влезал в организацию быта заключенных. Это они видели, чувствовали и ценили.
    Уже потом, когда наша бригада окрепла, появился "Дядя Клим". Вскоре он стал не только самым популярным номером, но превратился в "клич", что ли, стал "защитником", "символом правды". К "Дяде Климу" обращались за помощью, угрожали "Дядей Климом", ждали его вмешательства и поддержки. А это был раешник, сочиняемый мной на местные, актуальные, острые темы. Каждый раз заново. Обычно в самом финале выступления я вынимал из кармана бумагу и говорил: "Вот опять получил я письмо от Дяди Клима". И уже в зале аплодисменты, визг, смех. Начинаю читать:

    Здравствуйте, дорогие братцы зеки!
    Все вы люди, все человеки...
    Желаю вам скорее выйти на свободу,
    Там осталось уже мало народу.
    Почему-то все подряд
    Попасть в зону норовят.
    Плохо, видать, там люди живут
    И думают, что лучше тут.
    Я думаю, понятно вам,
    Что плохо живется и тут, и там.
    Война замучила! Четыре года...
    Кончится война — будет свобода!
    Выходит — надо стараться:
    Помогать с фашистами драться.
    Кто как может, пусть поможет.
    Все годится, лишь бы
    Победы добиться!
    А я вот слыхал, что
    Петрова бригада считает,
    что работать совсем не надо.
    Мы, мол, и так, ей-богу,
    работаем очень много.
    Два раза копнули лопатой
    И уже бегут за зарплатой!
    Правда, у нас нету зарплат,
    Зато кругом блат.
    И на кухне кантуются ребята
    По причине блата,
    И в хлеборезку тоже
    Только свой устроиться может
    И своему же поможет!
    Иной научится по фене ботать
    И кричит: "Я не дурак!
    Все равно мне, где работать,
    Лишь бы не работать — Проживу и так!"
    А вот семеновцы из второй колонны
    Выгрузили цемента 44 тонны,
    И кирпича три вагона.
    Молодцы, вторая колонна!

    И т. д.
    Со временем мифический "Дядя Клим" превратился в реальное лицо — в меня. Меня стали называть дядей Климом, писали мне письма, с жалобами обращались...
    Острые критические выступления с эстрады (а шутам и комедиантам все дозволено) помогали где-то улучшить питание, облегчить режим и прочее. Я начисто отключил себя от сознания, что я нахожусь в лагере, что я без всякой вины, несправедливо оторван от семьи, лишен свободы, театра... Я жил! Я занимался любимым делом. Я верил, я видел, что мы помогаем преодолевать чувство безнадежности, чувство неволи. Мы воодушевляли людей и сами обретали чувство свободы. Все для фронта, все для победы, искренне, в меру сил и своих возможностей!
    Лагерь преобразился за два года!
    Были созданы два образцовых барака, проведено электричество, получено постельное белье, сделаны кирпичные печи. Построен еще один больничный барак. Появились медикаменты и врачи. Лучшим рабочим на разводе стали выдавать молоко и дополнительный хлеб. Ежедневно играл оркестр, я обращался с речами:
    "Друзья! Товарищи! Наши сыновья, братья, отцы сражаются на фронте, кровь проливают, защищая Родину! Мы своим трудом обязаны помочь..." и т. д. "Мы заключенные — это горе, но помните, что самое страшное горе — это война! Наши родные на воле тоже голодают, но трудятся и отдают все свои силы, помогая Красной Армии громить врага..."
    Я в любых условиях искал и находил возможность творчества, возможность полезной деятельности — это помогло мне сохранить человеческое достоинство.
    Со временем наша культбригада окрепла и расширилась. Нам помогали начальник КВО и главный бухгалтер управления Мазепа, который создал струнный оркестр народных инструментов. В этом я совершенно не разбирался, но все же выучился играть на домре-альте. За один только первый год наш коллектив провел 250 выступлений в клубах разных лагпунктов и, пожалуй, столько же в бараках, в поле и на стройплощадках. Это был воистину колоссальный труд. Приходилось сочинять, репетировать, собирать материал, много читать, писать. Двенадцать новых программ в год! И помнить надо, что мы в лагере, что мы заключенные, связаны, как и все зеки, режимом, строгими законами лагеря — поверки, обыски, отбои, бани, конвои и пр.
    Мне была разрешена переписка раз в месяц и передача раз в месяц. Жена передавала мне книги и эстрадные миниатюры, которые я просил. Свидания не было ни разу. Мучительно было постоянно чувствовать свою беспомощность, зная, что они голодают, что Владик болеет, что жена, уходя на работу, запирает ребенка на ключ, что однажды он съел мыло, что он плохо одет, что в квартире не топят. Мальчику уже пять лет! Мне удалось тут сшить ему два костюма — матросский белый (брючки, френч с погонами, фуражка с крабом) и красноармейский (защитные бриджи, гимнастерка с погонами, пилотка со звездочкой, сапожки брезентовые и даже золотая звездочка героя). Нам шили униформу, материала было много, и портные с удовольствием выполнили мою просьбу. Труднее было передать все это. Рискнул помочь мне сам начальник КВЧ, Кан-Коган.
    Здесь, в Омске, Кан-Коган, Софья Петровна Тарсис, инспектор КВЧ, очень помогали. А особенно Гусарова Мария Васильевна, инспектор КВО, не только постоянно снабжала нашу бригаду литературой, материалом, не только была нашей заступницей в трудные минуты, но и выполняла частные поручения и просьбы, не всегда безопасные для нес. Нельзя забывать, что лагерный режим запрещал всякую связь вольнонаемных, в том числе и начальства, с заключенными по 58-й статье.
    В культбригаде не было плохих людей. Люся Соколова — поэтесса, актриса, много писала по моему заданию — частушки, репризы. Десять лет ей "особое совещание" присудило за стих: "Сталин — это тень, перекрывающая солнце над Россией..." или что-то в этом роде. А бывший редактор "Омской правды" (фамилию не помню, обнаружил я его в очередном этапе, больного, опухшего, почти слепого — очки потерял, зубы выбиты, грязный, заросший — кошмар!) — три месяца мы его откармливали, отмывали, лечили, одевали. Отличный журналист! Десять лет — "особое совещание". Он, видите ли, утверждал, что пакт с Германией был ошибкой..."

    Вацлав Дворжецкий, "Пути больших этапов"
     
  20. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Я шел по «особо важным», и, судя по постановлению Особого совещания, у меня был очень неприятный букет статей, который и определил все дело, которое, как мне сказали потом следователи, реабилитировавшие меня, было сильно раздуто. На меня было написано многое, чему я и сам теперь удивляюсь. Главная статья у меня была «измена Родине», которая звучала как «соучастие в деятельности антисоветской организации «Возрождение России» (это сейчас возрождение России хорошо звучит). Вроде эти люди печатали листовки, а я как будто был боевиком. Все это, конечно, чистый бред.
    Вспоминаю, как меня привезли на Лубянку. В кабинете сидело человек пять в штатском. Я был молодой и неопытный... Наверное, можно было играть под дурачка и расплакаться... Но так как меня воспитывали без страха во всем, я держал себя независимо. Я тут же сказал, что вместо того, чтобы судить одного виновного, они хотят осудить сто невинных... Они сказали, что я из молодых да ранних, что со мной «все ясно».
    Я думал, что этой беседой все и кончится, они поймут, что я человек умный и образованный, «толковый», знаю, что такое презумпция невиновности. Ведь в шестнадцать лет знаешь все! Поводов арестовать меня не было никаких, кроме, может быть, одного. Я ухаживал за девушкой. Она была на год старше меня, но война сблизила нас. Многие наши сверстники уехали в эвакуацию. Мы жили на одной площадке. Вместе проводили время, поступали на курсы, вместе учились. Ее отец был доцентом московского Архитектурного института - известный в своих кругах человек, увлекающийся искусством, у него было прекрасное собрание книг и картин. Я часто бывал в их квартире, где всегда было много людей - коллег, гостей... Вскоре хозяина дома и других преподавателей института арестовали. Кто-то из них, как я понял, не сдал радиоприемник (приемники полагалось сдать) и слушал «заграницу», немецкое радио на русском языке, и естественно, они обменивались мнениями. Восторгов по поводу первых месяцев войны ни у кого не было - я вспоминаю московскую панику 15-16 октября 1941 года. Это были, может быть, и не пораженческие разговоры, но, так или иначе, ваше «всеслышащее ухо» их услышало... И среди них был отец этой девушки, Покровский.
    Когда их стали забирать... Там у людей добиться любых показаний нетрудно. Кто-то однажды назвал мою фамилию... Был март 1943 года. Как-то мама, я и сестра пошли в «Ударник», это был наш любимый кинотеатр тогда.
    <...>
    В сентябре 1943 года меня перевели в Бутырку, там был более свободный режим. Все это производило впечатление полубани-полувокзала. Нас вызывали по фамилиям, например, на «В» - «Выходить туда-то с вещами». Тебя пускают по коридору, и к тебе присоединяется все больше и больше людей.
    ... Следствие закончено, я подписал свою «статью». Потом вышел с вещами в другой, маленький бокс. Там уже набито... «Сколько?» - «Десять». - «А у нас у всех десять. Вот война кончится и выйдем. Иначе не может быть...» Самое главное в психологии русского человека: этого не может быть! Конечно, не может быть! Там война, там все жертвуют собой, а ты попал в какую-то мясорубку... Разберутся!
    <...>
    ...через несколько дней - это было 21 ноября - меня отправили на этап, неизвестно куда. Нас отвезли на вокзал и посадили в «Столыпин» (до сих пор не могу понять, почему этот вагон так называется). Это классный вагон, только купе там не на трех-четырех человек, а на 20-30. Мы как-то устраивались, впритирку друг к другу. У меня было место на полу, и я радовался, что можно лежать. Ехали с нами и каторжники, им дали по 25 лет - полицаи и другие. Состав этапа был совершенно разнородный.
    Когда нас забирали из Бутырки, в камеру вошел человек высокого роста, с волевым, сильным лицом, крупный, в коричневой пижаме с обшлагами. Я на него смотрю и чувствую, что где-то его видел. Он спросил: «Что ты так на меня смотришь? Ты меня узнал?» Я из деликатности сказал: «Да», - хотя я его не узнал. Он представился: «Николай Старостин». Да, это был действительно Николай Старостин, которому незадолго до этого к радости всех спартаковцев дали Героя Социалистического Труда. Мы с ним - сначала в разных, потом в одном купе - с небольшими приключениями доехали до станции Котлас, где нас судьба временно разъединила.
    <...>
    Политических было менее половины, и они не командовали парадом. Командовали (да и сейчас командуют) уголовники. Те были свои, а мы были чужие. Те были классово близкие, а мы были классовые враги. Они нас ни за кого не считали. Но, правда, мы были в разных бараках. В зоне была перегородка, но без всяких ворот: одни ходили туда, другие - сюда. Хождение было свободное. В барак мог зайти кто угодно. Уголовники отнимали посылки, могли украсть что-то из одежды и т.д. Могли и убить - там человеческая жизнь ничего не стоила. Ну, подумаешь, убили кого-то. У них шла война между своими кланами, это, к счастью, несколько отвлекало их от нас. Жизнь в лагере и без того была невыносимой. Когда я получил известие, что маму второй раз посадили, я в отчаянии вскрыл себе вены. За это я чуть было не получил добавку к сроку, потому что это могло выглядеть как саботаж, который квалифицировался статьей 58. Кое-как обошлось.
    Мы получали миску супа. в которой плавал кусок какой-то ржавой рыбы вместе с костями и шкурой. Вода была мутная, и в ней плавало несколько перловых крупинок. Иногда нам давали «премблюдо» (премиальное блюдо). Это была запеканка из вареной пшеницы. Если ты полностью вырабатывал норму, могли дать 800 граммов тяжелого, сырого хлеба. У меня остались следы от цинги. В лагере стояли бачки с отваром хвои, он совершенно не помогал, но пить заставляли. Кто станет его пить, когда у людей уже распухли руки и ноги..."

    Пётр Вельяминов


    [​IMG]


    "...мы стали разгружать эвакуированное из разных областей оборудование металлургических заводов. Ему надо было дать жизнь. Суровая зима. Степь. Брезентовые палатки. Работа кипела и днем и ночью. Руководил работой первоначально генерал-майор инженерных войск НКВД Комаровский, а потом генерал-майор инженерных войск НКВД Рапопорт. Летом 1942 года на громадной территории было уже 15 стройотрядов, примерно до 6-8 тысяч в каждом. Они были огорожены в два ряда колючей проволокой, усиленно охранялись войсками НКВД.
    Ежедневно перед выходом наработу перед строем для устрашения за малейшее нарушение правил внутреннего распорядка объявляли наказание, чаше - расстрел. На работу под конвоем, с работы тоже. Каждый раз перед походом мы слышали напоминание конвоя: «В пути следования выполнять конвойные распоряжения. За невыполнение применяется оружие без предупреждения».
    Мне лично приходилось в зиму 1942—43 годов работать на кладбище, где хоронили умерших сотоварищей — истощенных от мизерного пайка и непосильного физического труда. Людей хоронили без гробов, часто безо всякой одежды, по 150—200 человек в одну яму. Строительство вела, кроме трудармии, наверное, еще большая армия заключенных, а с 1943 года стали прибывать военнопленные. Строили доменные печи, коксохимические мартеновские цеха, прокатные станы. Частенько смонтированные станки уже давали продукцию, а стены и крыши возводили через некоторое время.
    Пуск в эксплуатацию доменной печи был отмечен приказом Верховного. Мы в награду получили повышенный паек питания. За колючей проволокой были и орденоносцы, и командиры разных войс-ковых частей до полковников, летчики. День Победы встречали за колючей проволокой".

    Лео Пелля, боец трудармии
     
  21. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]

    "...на 15 апреля 1942 года Вятлаг имел 35 подразделений, где содержались почти 20 тысяч заключённых и около 7 тысяч мобилизованных немцев, работавших лесорубами, грузчиками, возчиками, пилорамщиками... За период с февраля 1942 года по 1 июля 1944 года поступило немцев-трудоармейцев 8207 человек... За это время убыло 5283 человека, в том числе умерло 1428 человек (каждый шестой!), осуждено 365, демобилизован 1581, бежало 7 человек. Находится в отпуске 1079 человек".
    Из фонда № П-5991 "Политотдел Вятлага НКВД"
    Источник.

    "Мужа забрали в трудармию в Решоты. Там они валили лес. Работа была очень тяжелой, кормили плохо. Муж опухал от голода. Я 37 раз пешком ходила к нему, носила передачу. Брала с собой вещи, привезенные с Волги и меняла их по дороге на продукты. Если бы я не приходила, вряд ли бы Андрей (муж) выжил. В Решотах осенью было 3000 заключенных - трудармейцев, а к весне осталось только 600. В последний раз пошла, променяв последнюю юбку. Вместо нее взяла в колхозе грубый, холщовый мешок и пошла в нем вместо юбки. Потом Андрей убежал, но за ним приехали. Я ходила просить за него в милицию. Плакала так, что промок весь перед платья..."
    А.Михель

    "Полуголодные люди, валили лес с раннего утра до позднего вечера, в любую погоду. Но даже не это было тяжело, а очень тяжело было психическое давление: косые, суровые взгляды, как на врага народа, врага Советского Союза..."
    В.Миллер

    "...по сути, концентрационные лагеря, где людей заставляли работать под надзором охраны. Делалось это во исполнение Указа Президиума Верховного Совета СССР от 28 августа 1941г., обвинявшего советских немцев в пособничестве фашистам. В лагере надо было выполнять дневную норму, что мог только здоровый, сильный мужчина. Стоило ее не выполнить, как сразу же срезали пайку. Скудная еда не давала возможности восстановить силы после работы, а значит, с каждым днем оставалось все меньше шансов выжить. Люди таяли на глазах".
    В.Дизендорф

    "Каково было тем людям, кто в самом начале войны, желая сражаться на фронте и защищать свое Отечество, был вынужден ждать своей участи, находясь в так называемой трудармии, попросту говоря, в лагере для репрессированных, пониженных в правах людях, которые были виноваты только в том, что они родились немцами?.. Российскими немцами?!"
    Адам Шиберт

    [​IMG]

    "Трудно забыть события осени 1941 г., когда по Туркестан-Сибирской железной дороге шли эшелон за эшелоном с людьми — приволжскими немцами, принудительно выселенными за короткое время из своих родных мест. Мы видели горе и слёзы этих невинных людей. Из вагонов снимали много трупов, родные их оплакивали, но хоронить не имели возможности. Эти люди не знали за что и куда их везут и что их ожидает на новых для них местах — казахстанских и сибирских просторах. Приближалась зима первого года войны. Весь мужской состав был собран в трудармию.
    <...>
    3 мая 1942 г. во время работы в операционной звонок из военкомата, где ещё недавно работал в призывной комиссии: срочно явиться, продолжение операции поручить жене. В военкомате предписание: через 3 часа явиться для отправки по мобилизации. Сборы были недолгие и к вечеру был отправлен на сборный пункт на следующей железнодорожной станции. В поле под открытым небом ожидали до 5 мая, затем нас погрузили в поезд — спецсостав с пассажирскими вагонами. Каждый имел своё место, у меня была верхняя полка, а нижнюю занимал сопровождавший нас милиционер. Поезд двигался медленно с частыми остановками, чувствовали себя довольно свободно, на остановках могли выходить из вагонов. Тревожило всех одно — куда везут, ведь мы были все немцы (советские немцы).
    14 мая 1942 г. в 7 часов утра остановка на станции Бакал (Южный Урал). Это и была конечная остановка. Выход из вагонов был запрещён, состав был окружён вооружённой охраной и находился между угольными складами. Проход был узкий, выход только по одному, разгрузка длилась довольно долго и по счёту. вывели на болотистый участок леса в 3-х — 4-х километрах от станции. Кончилась свобода!
    Вечером отправили нас под усиленным контролем, точнее конвоем, на гору в старую церковь, временное наше жильё. Дорога к церкви вела через посёлок, население которого встретило нас враждебно, кидали камни, бутылки, палки и выкрикивали: «Фашисты идут, бей их!»
    В церкви были трёхярусные сплошные нары. Началась жизнь советских немцев в типичном концлагере. На следующее утро подъём в 5.30 и отправка пешком 4 км на строительную площадку — будущая агломерационная фабрика (обогащение железной руды) и лагеря для трудмобилизованных. Вся жизнь в трудармии началась с отпечатков пальцев. За короткое время было построено более 40 землянок — бараков с двухъярусными сплошными нарами. Вокруг лагеря проволочное (колючее) ограждение с вышками для охраны и проволока для бега сторожевых собак. Одновременно шла очистка территории под фабрику. Меня зачислили в бригаду «интеллигенции» — вручили ломы, кувалды, лопаты и заставили дробить и убирать камни, а их было огромное количество. Группа более старших врачей была сразу устроена на медработу. В нашем отряде (N14) было 12 врачей, из них 1 — доцент и 2 кандидата медицинских наук. 3 недели дробил камни… Это был изнурительный труд.
    Очень скоро у жителей лагеря начались отёки от солёной пищи, климатических условий (верхушка Урала). Одежда быстро износилась, особенно обувь. Начали выдавать казённую одежду и обувь, бывшую в употреблении. Вместо обуви выдавали «бурки» — голенище из ватной ткани, а низ из автопокрышек. Телогрейки тоже быстро сносились. Колонна людей в таком обмундировании была похожа на бездомных попрошаек или даже чучел.
    Питание трёхразовое, хлеба 300–800 грамм, в зависимости от выработки дневного задания. Чаще суп с селёдкой и стеблями крапивы.
    Особо тяжёлый труд был — подготовка фундамента под фабрику, большая площадь и глубина 17 метров. Никакой техники, только лом, лопата, тачка и мышечная сила. Для подачи грунта на поверхность строили перекидные площадки. Грунт перекидывали с площадки на площадку и отвозили на 200–300 метров.
    Первая партия трудармейцев прибыла несколько раньше нас. Не знаю, где они размещались. Знаю, что они уже были «доходяги» (истощённые), уже не в состоянии к физическому труду. Особенно быстро выходили из строя немцы с Кавказа и не занимавшиеся ранее физическим трудом.
    Через 3 недели меня перевели на медработу, врачом амбулатории, в чём особенно благодарен врачу Т/М Фибихь Г. Начальником амбулатории была женщина 30–35 лет, Тоня Иванова, крайне враждебно к нам настроенная, вредная, малограмотная, а медицинского образования вероятно вообще не имевшая, зато имела административную власть. Она сидела за столом и командовала: «Этому ложите жёлтую мазь, а этому чёрную… этого можно от работы освободить, а этого нет…» Группа освобождённых людей была не велика — считалось, что люди прибыли на работу, а не на отдых. Летом 1942 г. в лагере открыли стационар, но без операционного блока, наши больные в операционной помощи якобы не нуждались. Учитывая быстрое и резкое ухудшение состояния людей (отёки, поносы, исхудания, сыпи на коже, утолщённый с отпечатками зубов язык и психическая деградация) начали всех поить настоем хвои. Говорили о цинге, а фактически это был авитаминоз «Б» (пеллагра). Все наши врачи с этим заболеванием не были знакомы. Меры против пеллагры не применялись и люди гибли десятками в день. Наш основной медикамент — марганцовка. Начальник санчасти Ефимов (бывший з/к) нас врачей держал специально в неведении о пеллагре.
    В нашем 14-ом стройотряде было более 4.5 тысяч человек, по всем 16 отрядам Челябметаллургстроя около 100 тысяч. В 1946 г. осталось около 18 тысяч. В середине 1942 г. на станцию Челябинск прибыл очередной эшелон с трудмобилизованными немцами, в эшелоне обнаружился сыпной тиф и весь состав исчез.
    Режим в отряде был крайне жестокий, широко применялись избиения, мучения. Особо свирепствовал начальник 87-й колонны, избивавший людей до смерти. Видел несколько раз, когда на разводе люди вели под руку уже ослабевшего товарища, этот начальник подбегал и избивал людей, после чего оставались трупы. Этот начальник пользовался большим авторитетом у руководства лагеря, значит у него была такая установка.
    Крайне неприятное впечатление оставило обращение с трупами людей, отдавших жизнь на работе. Каждый труп имел только деревянную бирку, прикрученную железной проволокой к большому пальцу стопы. Трупы складывались штабелями на сани, вывозились из лагеря и выбрасывались в обрыв, даже не прикрытые землёй. Закапывание трупов считалось роскошью. Весной 1943 г., когда стаял снег, трупы начали разлагаться, жители окружающих поселений выражали возмущение и тогда по требованию Челябинской областной санэпидстанции трупы были засыпаны землёй, даже нашёлся бульдозер…
    Людские потери были огромны, так обращались с «золотым рабочим фондом» (выражение Круглова, НКВД СССР, апрель 1943 г.). Несмотря на громадные людские потери Челябинский металлургический комбинат, построенный на костях советских немцев, в 1944 г. выдал первую плавку электростали..."
    Гельмут Полле, "Отец и сын"

    [​IMG]
     
    Василий нравится это.
  22. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]

    "В начале 1942 года нам вручили повестки от горвоенкомата (я была медсестрой запаса). Поздравили, что посылают на фронт. Собралась наша группа на вокзале в Камышлове, и нас сразу окружила милиция, сказав, что тут "особые люди". Погрузили нас в вагоны и из Камышлова повезли в Свердловск, где был пункт сбора. И только там мы с сестрой поняли, что нас забрали как лиц немецкой национальности. Затем под охраной повезли в Карпинск, там нас гнали пешком, несколько километров. Была зима, сильные холода. Привели к баракам без окон и дверей - это были бывшие лагеря. Женщины в слезы, а мужчина стали обустраивать наш быт. Спали на 9 м.кв. 18 человек на нарах. Столько было клопов, что мы собирали их в пакеты, а потом топтали. На работу гоняли под охраной в разрез добывать уголь, лагерь был окружён колючей проволокой, а по углам - вышки.
    Позднее, когда организовали больницу в бараке, то меня взяли медсестрой. А сестру Лизу - в штаб: у неё очень красивый почерк. В свободное от дежурства время я ходила по баракам и делала уколы. Шприцы кипятили в консервных банках, но никаких осложнений не было. Свирепствовали тиф и дизентерия, но мы, как могли, боролись с инфекциями.
    Сохранились отрывочные воспоминания. Меня направили принимать "власовцев". Подходит ко мне власовец и набрасывает на меня чернобурку. Я её с гневом отбрасываю. Подходит лейтенант и её берёт.
    Как-то направили нас принимать интернированных немцев из Германии. Ко мне подошёл мужчина и говорит: "У меня в дороге умерла дочь - возьмите её вещи". Я отказалась, а лейтенанты всё забирали, снимали цепочки и золотые серьги у женщин. (У меня совесть чиста, видимо, за это мне Бог продлевает жизнь)
    Как-то во время дежурства я присела к печке, была в пальто и заснула, а когда проснулась, болит спина. Говорю няне о том, что у меня болит спина, а она, осмотрев, сказала, что у меня волдыри от ожога.
    Однажды во время дежурства ко мне подходит больной дистрофик и говорит: " А ну сестра, давай поборемся". Я испугалась, а доктор Ульрих подбежал и схватил его, положил, и он сразу умер.
    Ещё помню, как-то няня другого отделения подошла к проволоке, её окрикнул охранник, но она не отошла. Он выстрелил в неё. И принесли её к нам в отделение, а она уже в агонии. Доктор Ульрих всплеснул руками: "Ой, какая же ты красивая, Лида"!. Говорили, что у неё трое детей дома осталось.
    Много ещё было всего.
    Как-то меня пригласили в штаб и сказали, что я должна поехать в Богословский морг за покойниками - лицами немецкой национальности. Была зима вышли из штаба, стоят сани, запряженная лошадь и возчик. Приехали в больницу, я отдала дежурной медсестре бумаги. А была уже полночь. Сестра говорит: "Я вам открою морг, но туда не зайду, там справа лежат два трупа, их и берите. Мы так и сделали, положили их на сани и поехали. Когда доехали до зоны, заехали в ворота и такой страх нас обуял, что мы бросили сани и убежали спать. Утром все встают, а сани-то с покойниками стоят... Ну конечно досталось мне. Петряков начальник лагеря кричит: "Расстрелять!". Но доктор Ульрих всё время меня прятал. Так всё и забылось. Теперь вспоминаю и думаю, почему всё время меня посылали. Да ведь я была моложе всех медсестёр и кроме того была комсомолкой.
    Я работала в инфекционном отделении и заразилась ангиной, тут же и лежала в своей санчасти. Была очень высокая температура и я часто теряла сознания. И вот ко мне подходят и говорят, что война закончилась. Я сразу в слёзы: то ли от радости, то ли от печали. Мне плохо: я так ждала этого момента и вдруг умираю. Но Бог мне снова дал жизнь.
    И вот в 1945 году открыли зону, а с нас взяли подписку о невыезде из Карпинска и что мы отрекаемся от всего "лишнего". Мы ежемесячно ходили на отметку до 1956 году. После этого нам дали чистые паспорта.
    PS. Забыла описать один эпизод, когда няни делали уборку, чистили печь у доктора Ульриха и в золе находили корки хлеба, мы стряхивали золу и с таким удовольствием съедали эти корочки.."
    Марта Ноак

    [​IMG]

    "Я далек от осуждения мобилизации наших людей для нужд обороны. При этом понятно случаются большие трудности и жертвы. Но наши люди содержались не как мобилизованные на труд во имя обороны страны, а как народ-преступник. Вся организация жизни и труда наших людей в точности копировала организацию жизни и труда в лагерях заключенных, включая охрану лагерей и вывод на работу под конвоем. Царил полнейший произвол разного рода начальников. Часто был и рукоприкладство к истощавшим от недоедания людям. Люди гибли массами от голода и северных морозов. Наши матери, сестры и жены также были – слово «мобилизованы» тут не подходит – согнаны в лагеря, и содержались там в условиях, позорящих женское достоинство, гибли массами от голода и изнурительного труда. Подвергались оскорблениям и унижениям всякого рода начальников. Было ли это в интересах страны?
    Ни в коем случае!
    Совершенно очевидно, что – я убежден – треть того количества людей, которые были согнаны в лагеря, питаясь тем же количеством дефицитных в то время продуктов, выполнили бы не меньший объем работ и дали бы то же самое для обороны страны, как и все эта масса истощенных и практически нетрудоспособных людей. В тоже время в Сибири и Казахстане ушел под снег столь нужный стране урожай.
    Создается впечатление, что люди, запланировавшие и осуществляющие все эти мероприятия, руководствовались не соображениями здравого смысла, не нуждами обороны страны. Кажется, все это сделано умышлено с целью уничтожения людей из чувств национальной ненависти, ничего общего не имеющего с нуждами обороны страны".
    Фридрих Руппель

    "О какой трудармии вы говорите? Зачем обманываете людей? Это был концлагерь"
    Траугот Кунце

    "В 1942г. приказом ГКО СССР № 1123 СС немцы - мужчины и женщины в возрасте 16-55 лет включительно, были мобилизованы через райвоенкоматы в рабочие колонны, в так называемую трудармию. Вместе со спецпереселенцами в рабочие колонны забирали и местных немцев. При себе мобилизованные должны были иметь зимнюю одежду, постельные принадлежности, а также продукты питания на 10 дней. Одновременно с фронта в срочном порядке были также демобилизованы в и направлены в трудармию все военнослужащие немецкой национальности - 33516 человек, в том числе 1609 - офицеров, 4292 сержанта, 27724 рядового состава. Фактически трудовые лагеря входили в систему ГУЛАГа. Территория была окружена колючей проволокой в 4 ряда, по углам стояли вышки с охранниками, внизу - охрана с собаками. Был введен строгий воинский порядок с выводом людей на работу и возвращение строем. Лишь в 1948 году выжившие мобилизованные немцы вернулись из трудармии на прежние места жительства.
    В 1942-1943гг. начался второй этап по переселению немецкого населения. Так в Красноярском крае, в том числе и южных районах, прошла компания по переселению немцев на север для работы в рыбной промышленности. И в 1943 году подростков угоняли в «трудармию», но на этот раз в основном на нефтегазовые промыслы Южного Урала.
    В 1946-1947 годах на всех взрослых поволжско - немецких ссыльных завели в НКВД личные дела. В 1945г. с территорий, освобожденных Красной Армией, высылают немцев-репатриантов, вернувшихся из-за рубежа, а также немцев из Литовской, Эстонской, Латышской ССР.
    С сентября по декабрь 1945г. в Красноярский край прибыло 1099 семей (4090 человек) немцев-репатриантов. А через 3 года вышел новый указ, который утверждал, что переселение немцев в отдаленные места страны проведено навечно.
    В 1949 году ранее не подвергавшиеся выселению немцы - местные жители Урала, Сибири, Дальнего Востока, Казахстана и других районов - были взяты на учет спецпоселений по месту своего постоянного жительства. Это было последним действием на пути к полному лишению каких-либо прав немецкого населения. Вплоть до 1957г. распространялось действие этих указов".
    Источник.

    [​IMG] [​IMG]
    [​IMG]
     
    Василий нравится это.
  23. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]

    Из воспоминаний ветеранов.
    Светлана Алексиевич, "У войны не женское лицо".

    "Организовали курсы медсестер, и отец отвел нас с сестрой туда. Мне - пятнадцать лет, а сестре - четырнадцать. Он говорил: "Это все, что я могу отдать для победы. Моих девочек..." Другой мысли тогда не было. Через год я попала на фронт..."

    "Нам сказали одеть все военное, а я метр пятьдесят. Влезла в брюки, и девочки меня наверху ими завязали".

    "Ехали много суток... Вышли с девочками на какой-то станции с ведром, чтобы воды набрать. Оглянулись и ахнули: один за одним шли составы, и там одни девушки. Поют. Машут нам - кто косынками, кто пилотками. Стало понятно: мужиков не хватает, полегли они, в земле. Или в плену. Теперь мы вместо них... Мама написала мне молитву. Я положила ее в медальон. Может, и помогло - я вернулась домой. Я перед боем медальон целовала..."

    "И когда он появился третий раз, это же одно мгновенье - то появится, то скроется, - я решила стрелять. Решилась, и вдруг такая мысль мелькнула: это же человек, хоть он враг, но человек, и у меня как-то начали дрожать руки, по всему телу пошла дрожь, озноб. Какой-то страх... Ко мне иногда во сне и сейчас возвращается это ощущение... После фанерных мишеней стрелять в живого человека было трудно. Я же его вижу в оптический прицел, хорошо вижу. Как будто он близко... И внутри у меня что-то противится... Что-то не дает, не могу решиться. Но я взяла себя в руки, нажала спусковой крючок... Не сразу у нас получилось. Не женское это дело - ненавидеть и убивать. Не наше... Надо было себя убеждать. Уговаривать..."

    [​IMG]

    "И девчонки рвались на фронт добровольно, а трус сам воевать не пойдет. Это были смелые, необыкновенные девчонки. Есть статистика: потери среди медиков переднего края занимали второе место после потерь в стрелковых батальонах. В пехоте. Что такое, например, вытащить раненого с поля боя? Я вам сейчас расскажу... Мы поднялись в атаку, а нас давай косить из пулемета. И батальона не стало. Все лежали. Они не были все убиты, много раненых. Немцы бьют, огня не прекращают. Совсем неожиданно для всех из траншеи выскакивает сначала одна девчонка, потом вторая, третья... Они стали перевязывать и оттаскивать раненых, даже немцы на какое-то время онемели от изумления. К часам десяти вечера все девчонки были тяжело ранены, а каждая спасла максимум два-три человека. Награждали их скупо, в начале войны наградами не разбрасывались. Вытащить раненого надо было вместе с его личным оружием. Первый вопрос в медсанбате: где оружие? В начале войны его не хватало. Винтовку, автомат, пулемет - это тоже надо было тащить. В сорок первом был издан приказ номер двести восемьдесят один о представлении к награждению за спасение жизни солдат: за пятнадцать тяжелораненых, вынесенных с поля боя вместе с личным оружием - медаль "За боевые заслуги", за спасение двадцати пяти человек - орден Красной Звезды, за спасение сорока - орден Красного Знамени, за спасение восьмидесяти - орден Ленина. А я вам описал, что значило спасти в бою хотя бы одного... Из-под пуль..."

    [​IMG]

    "Формы на нас нельзя было напастись: всегда в крови. Мой первый раненый - старший лейтенант Белов, мой последний раненый - Сергей Петрович Трофимов, сержант минометного взвода. В семидесятом году он приезжал ко мне в гости, и дочерям я показала его раненую голову, на которой и сейчас большой шрам. Всего из-под огня я вынесла четыреста восемьдесят одного раненого. Кто-то из журналистов подсчитал: целый стрелковый батальон... Таскали на себе мужчин, в два-три раза тяжелее нас. А раненые они еще тяжелее. Его самого тащишь и его оружие, а на нем еще шинель, сапоги. Взвалишь на себя восемьдесят килограммов и тащишь. Сбросишь... Идешь за следующим, и опять семьдесят-восемьдесят килограммов... И так раз пять-шесть за одну атаку. А в тебе самой сорок восемь килограммов - балетный вес. Сейчас уже не верится..."

    "Под Макеевкой, в Донбассе, меня ранило, ранило в бедро. Влез вот такой осколочек, как камушек, сидит. Чувствую - кровь, я индивидуальный пакет сложила и туда. И дальше бегаю, перевязываю. Стыдно кому сказать, ранило девчонку, да куда - в ягодицу. В попу... В шестнадцать лет это стыдно кому-нибудь сказать. Неудобно признаться. Ну, и так я бегала, перевязывала, пока не потеряла сознание от потери крови. Полные сапоги натекло..."

    [​IMG]

    "В восемнадцать лет на Курской Дуге меня наградили медалью "За боевые заслуги" и орденом Красной Звезды, в девятнадцать лет - орденом Отечественной войны второй степени. Когда прибывало новое пополнение, ребята были все молодые, конечно, они удивлялись. Им тоже по восемнадцать-девятнадцать лет, и они с насмешкой спрашивали: "А за что ты получила свои медали?" или "А была ли ты в бою?" Пристают с шуточками: "А пули пробивают броню танка?" Одного такого я потом перевязывала на поле боя, под обстрелом, я и фамилию его запомнила - Щеголеватых. У него была перебита нога. Я ему шину накладываю, а он у меня прощения просит: "Сестричка, прости, что я тебя тогда обидел..."

    "Под Сталинградом... Тащу я двух раненых. Одного протащу - оставляю, потом - другого. И так тяну их по очереди, потому что очень тяжелые раненые, их нельзя оставлять, у обоих, как это проще объяснить, высоко отбиты ноги, они истекают кровью. Тут минута дорога, каждая минута. И вдруг, когда я подальше от боя отползла, меньше стало дыма, вдруг я обнаруживаю, что тащу одного нашего танкиста и одного немца... Я была в ужасе: там наши гибнут, а я немца спасаю. Я была в панике... Там, в дыму, не разобралась... Вижу: человек умирает, человек кричит... А-а-а... Они оба обгоревшие, черные. Одинаковые. А тут я разглядела: чужой медальон, чужие часы, все чужое. Эта форма проклятая. И что теперь? Тяну нашего раненого и думаю: "Возвращаться за немцем или нет?" Я понимала, что если я его оставлю, то он скоро умрет. От потери крови... И я поползла за ним. Я продолжала тащить их обоих... Это же Сталинград... Самые страшные бои. Самые-самые. Моя ты бриллиантовая... Не может быть одно сердце для ненависти, а второе - для любви. У человека оно одно".

    [​IMG]

    "Идем... Человек двести девушек, а сзади человек двести мужчин. Жара стоит. Жаркое лето. Марш бросок - тридцать километров. Жара дикая... И после нас красные пятна на песке... Следы красные... Ну, дела эти... Наши... Как ты тут что спрячешь? Солдаты идут следом и делают вид, что ничего не замечают... Не смотрят под ноги... Брюки на нас засыхали, как из стекла становились. Резали. Там раны были, и все время слышался запах крови. Нам же ничего не выдавали... Мы сторожили: когда солдаты повесят на кустах свои рубашки. Пару штук стащим... Они потом уже догадывались, смеялись: "Старшина, дай нам другое белье. Девушки наше забрали". Ваты и бинтов для раненых не хватало... А не то, что... Женское белье, может быть, только через два года появилось. В мужских трусах ходили и майках... Ну, идем... В сапогах! Ноги тоже сжарились. Идем... К переправе, там ждут паромы. Добрались до переправы, и тут нас начали бомбить. Бомбежка страшнейшая, мужчины - кто куда прятаться. Нас зовут... А мы бомбежки не слышим, нам не до бомбежки, мы скорее в речку. К воде... Вода! Вода! И сидели там, пока не отмокли... Под осколками... Вот оно... Стыд был страшнее смерти. И несколько девчонок в воде погибло..."

    "Мужчины разложат костер на остановке, трясут вшей, сушатся. А нам где? Побежим за какое-нибудь укрытие, там и раздеваемся. У меня был свитерочек вязаный, так вши сидели на каждом миллиметре, в каждой петельке. Посмотришь, затошнит. Вши бывают головные, платяные, лобковые... У меня были они все..."

    [​IMG]

    "Она заслонила от осколка мины любимого человека. Осколки летят - это какие-то доли секунды... Как она успела? Она спасла лейтенанта Петю Бойчевского, она его любила. И он остался жить. Через тридцать лет Петя Бойчевский приехал из Краснодара и нашел меня на нашей фронтовой встрече, и все это мне рассказал. Мы съездили с ним в Борисов и разыскали ту поляну, где Тоня погибла. Он взял землю с ее могилы... Нес и целовал... Было нас пять, конаковских девчонок... А одна я вернулась к маме..."

    "Про любовь спрашиваете? Я не боюсь сказать правду... Я была пэпэже, то, что расшифровывается "походно-полевая жена. Жена на войне. Вторая. Незаконная. Первый командир батальона... Я его не любила. Он хороший был человек, но я его не любила. А пошла к нему в землянку через несколько месяцев. Куда деваться? Одни мужчины вокруг, так лучше с одним жить, чем всех бояться. В бою не так страшно было, как после боя, особенно, когда отдых, на переформирование отойдем. Как стреляют, огонь, они зовут: "Сестричка! Сестренка!", а после боя каждый тебя стережет... Из землянки ночью не вылезешь... Говорили вам это другие девчонки или не признались? Постыдились, думаю... Промолчали. Гордые! А оно все было... Но об этом молчат... Не принято... Нет... Я, например, в батальоне была одна женщина, жила в общей землянке. Вместе с мужчинами. Отделили мне место, но какое оно отдельное, вся землянка шесть метров. Я просыпалась ночью от того, что махала руками, то одному дам по щекам, по рукам, то другому. Меня ранило, попала в госпиталь и там махала руками. Нянечка ночью разбудит: "Ты чего?" Кому расскажешь?"

    [​IMG]

    "Пока он слышит... До последнего момента говоришь ему, что нет-нет, разве можно умереть. Целуешь его, обнимаешь: что ты, что ты? Он уже мертвый, глаза в потолок, а я ему что-то еще шепчу... Успокаиваю... Фамилии вот стерлись, ушли из памяти, а лица остались... "

    "Лежит на траве Аня Кабурова... Наша связистка. Она умирает - пуля попала в сердце. В это время над нами пролетает клин журавлей. Все подняли головы к небу, и она открыла глаза. Посмотрела: "Как жаль, девочки". Потом помолчала и улыбнулась нам: "Девочки, неужели я умру?" В это время бежит наш почтальон, наша Клава, она кричит: "Не умирай! Не умирай! Тебе письмо из дома..." Аня не закрывает глаза, она ждет... Наша Клава села возле нее, распечатала конверт. Письмо от мамы: "Дорогая моя, любимая доченька..." Возле меня стоит врач, он говорит: "Это - чудо. Чудо!! Она живет вопреки всем законам медицины..." Дочитали письмо... И только тогда Аня закрыла глаза..."

    "Под Севском немцы атаковали нас по семь-восемь раз в день. И я еще в этот день выносила раненых с их оружием. К последнему подползла, а у него рука совсем перебита. Болтается на кусочках... На жилах... В кровище весь... Ему нужно срочно отрезать руку, чтобы перевязать. Иначе никак. А у меня нет ни ножа, ни ножниц. Сумка телепалась-телепалась на боку, и они выпали. Что делать? И я зубами грызла эту мякоть. Перегрызла, забинтовала... Бинтую, а раненый: "Скорей, сестра. Я еще повоюю". В горячке..."

    "Уезжала я на фронт материалисткой. Атеисткой. Хорошей советской школьницей уехала, которую хорошо учили. А там... Там я стала молиться... Я всегда молилась перед боем, читала свои молитвы. Слова простые... Мои слова... Смысл один, чтобы я вернулась к маме и папе. Настоящих молитв я не знала, и не читала Библию. Никто не видел, как я молилась. Я - тайно. Украдкой молилась. Осторожно. Потому что... Мы были тогда другие, тогда жили другие люди. Вы - понимаете?"

    [​IMG]

    "Как нас встретила Родина? Без рыданий не могу... Сорок лет прошло, а до сих пор щеки горят. Мужчины молчали, а женщины... Они кричали нам: "Знаем, чем вы там занимались! Завлекали молодыми п... наших мужиков. Фронтовые б... Сучки военные..." Оскорбляли по-всякому... Словарь русский богатый... Провожает меня парень с танцев, мне вдруг плохо-плохо, сердце затарахтит. Иду-иду и сяду в сугроб. "Что с тобой?" - "Да ничего. Натанцевалась". А это - мои два ранения... Это - война... А надо учиться быть нежной. Быть слабой и хрупкой, а ноги в сапогах разносились - сороковой размер. Непривычно, чтобы кто-то меня обнял. Привыкла сама отвечать за себя. Ласковых слов ждала, но их не понимала. Они мне, как детские. На фронте среди мужчин - крепкий русский мат. К нему привыкла. Подруга меня учила, она в библиотеке работала: "Читай стихи. Есенина читай".

    "Два года назад гостил у меня наш начальник штаба Иван Михайлович Гринько. Он уже давно на пенсии. За этим же столом сидел. Я тоже пирогов напекла. Беседуют они с мужем, вспоминают... О девчонках наших заговорили... А я как зареву: "Почет, говорите, уважение. А девчонки-то почти все одинокие. Незамужние. Живут в коммуналках. Кто их пожалел? Защитил? Куда вы подевались все после войны? Предатели!!" Одним словом, праздничное настроение я им испортила... Начальник штаба вот на твоем месте сидел. "Ты мне покажи, - стучал кулаком по столу, - кто тебя обижал. Ты мне его только покажи!" Прощения просил: "Валя, я ничего тебе не могу сказать, кроме слез".

    [​IMG]
     
    La Mecha и Василий нравится это.
  24. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    "Отца и старших братьев забрали на фронт. Мы с мамой остались в деревне Орлово Вологодской области. В 1943 году мне принесли повестку на трудовой фронт - в Пермь. Мама плакала: "Куда тебя, такого маленького, забирают?" Но спорить не стала: уложила в сумку две пары белья, кружку, ложку, три пары лаптей да мешок сухарей - вот и вся амуниция. Снова я увидел маму лишь после войны, в 1946 году. Она сразу руками всплеснула: "Что же ты, сынок, с тех пор так и не вырос?""
    Иван Шилов

    "Работали мы по 12-16 часов в день. В цехах было очень холодно, потому ходили все время в телогрейках".
    Анна Титова

    "В 1943 году меня из Вологодской области привезли в Пермь, на авиазавод. Работала токарем. Часто даже не уходила домой из цеха - ночевала прямо на заводе: в кочегарках, в туалете на ящиках. Помню, ботинки у меня были брезентовые, на деревянной подошве. За хорошую работу получила нормальную обувь и материал на платье. Вот радости было..."
    Александра Беляева


    [​IMG]


    "Из-за тяжелых условий труда многие взрослые не выдерживали напряжения и сбегали. Еще до войны правительство СССР приняло решение о закреплении рабочих за предприятиями, и за "самоволку" беглецов наказывали. В 1941 году из тогдашних 12 тысяч рабочих пермского моторостроительного завода четыре тысячи были осуждены за дезертирство, прогулы и опоздания. Амнистию им объявили только в 1945 году. На производстве в военное время работали и заключенные. Их водили на завод под конвоем по центральной улице Перми. Но толку от таких "специалистов" было немного. Народ отчаянный, никого особо не боялся и работой себя не перетруждал.
    От подростков польза тоже была невеликая, правда, по другой причине. Они не имели профессиональных навыков, могли выполнять только черновую работу. Многие были хилыми и слабыми... <...>
    Согласно закону дети, которым еще не исполнилось 16 лет, должны были трудиться не больше шести часов в сутки. На заводе даже выпустили приказ по этому поводу. Директор Анатолий Солдатов лично предупредил начальников цехов и напомнил, что нельзя привлекать подростков к сверхурочным и ночным работам. В приказе также говорилось, что малолетние работники имели право на один выходной в неделю и на ежегодный отпуск на 12 суток.
    Однако приказ приказом, а авиадвигатели были нужны фронту как воздух. К тому же при эвакуации промышленных предприятий в 1941 году получилось так, что пермский завод долгое время оставался единственным в СССР, выпускавшим моторы для истребителей. Кроме того, здесь производили пистолеты-пулеметы Шпагина, минные взрыватели и запалы для реактивных снарядов минометов "Катюша". Ясно, что Ставка Верховного Главнокомандования требовала от пермяков как можно больше боеприпасов и авиадвигателей. Вопросы соблюдения трудового законодательства при этом отходили на второй план".

    "...юных передовиков директор завода приглашал к себе. Первый раз это произошло 14 ноября 1944 года. В кабинет строгого руководителя, робея, вошли 52 подростка. Мальчишки и девочки по такому случаю были умытые, причесанные, в почищенной одежде.
    Анатолий Солдатов, генерал-майор инженерно-технической службы, усадил их за широкий полированный стол. Произнес речь, угостил чаем и вручил каждому из приглашенных по паре валенок, а в придачу по большой банке фруктовых консервов - варенья, проще говоря.
    В декабре директор собрал у себя еще 95 подростков, перевыполнявших план на 120-150 процентов. Среди них были слесари, токари, контролеры, электрики... Всех также премировали банками варенья".

    Из материалов "Российской газеты"


    [​IMG]


    "7. Предоставить право Совету народных комиссаров СССР ежегодно призывать (мобилизовывать) от 800 тысяч до 1 млн человек городской и колхозной молодежи мужского пола в возрасте 14-15 лет для обучения в ремесленных и железнодорожных училищах, в возрасте 16-17 лет для обучения в школах фабрично-заводского обучения.
    <...>
    10. Установить, что все окончившие ремесленные, железнодорожные училища и школы фабрично-заводского обучения считаются мобилизованными и обязаны проработать 4 года подряд на государственных предприятиях по указанию Главного управления трудовых резервов при СНК СССР с обеспечением им зарплаты по месту работы на общих основаниях".
    Из указа президиума Верховного Совета СССР от 02.10.1940г.

    "Следуя примеру молодых рабочих, отмеченных в приказе по заводу за N 415 от 14.11. 1944 года, вновь принятые молодые рабочие показывают примеры стахановской работы. За систематическое перевыполнение сменно-суточных заданий на 120-150 процентов объявить благодарность с занесением в трудовую книжку и премировать подарками (по одной паре валенок и по одной банке консервированных фруктов)".
    Из приказа N 433 от 02.12.1944 г. "О премировании вновь принятых на завод рабочих"


    [​IMG]
    1943г., Пермь. 12-летний фрезеровщик.


    "В 1983 году я работал в "Комсомольской правде" и летал в Пермь по заданию редакции. Еще были живы многие, сидящие за этим столом. Нина Котлячкова (Федоссева) рассказывала:
    - Где бы мы тогда купили такое богатство? Содержимое банок съедалось в юнгородке, делили на всех. Каждому пришлось всего по нескольку ложек. Но даже с них мы были, как пьяные.
    Все, с кем мне довелось встретиться, вспоминали, что варенье было очень сладкое. Но я выяснил, что это было не варенье, а американский компот - кислый и совсем без сахара. Но переубедить их, детей военного времени, маленьких рабочих Победы, было невозможно".
    Юрий Гейко


    [​IMG]
    То самое награждение.
    Источник.
     
  25. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Письмо заместителю Предсовнаркома Розалии Самойловне Землячке.
    "От украиновых детей к Беднячке. Города Тутаева Ярославской области. Извиняюсь, я вас не знаю, но слыхал, что помогаете в жизни. Просьба от Красновых - детей возраста от 2 годов до 13 годов. Нас четверо, проживаем в городе Тутаеве Ярославской области, улица 3-го Интернационала, дом № 21. Так как маму и папу взяли (папу за не состояние на военном учете, а маму как за укрытие), прошу: нельзя ли освободить маму для нас малых детей, так как нам жить нечем, кормиться нам нечем. 6 апреля маму взяли, а 7-го взяли безо всяких понятых 2 коз, 1 козленка, 4 кур, сала, мяса и шкур, а нам жить нечем. Мы сходили за бабушкой, и она говорит милиции, что советская власть помогает детям, а вы от них отнимаете. Но Иван Баранов сказал, что власть моя, что хочу, то и делаю. Потом бабушка стала говорить: "Чем же детям жить?", так он ее обругал, как сумел. Прошу не оставить нашей просьбы.
    Писал Игорь Краснов".
    Зарегистрировано 17 октября 1942 года.
    Резолюция на письме: "Без рассмотрения. Землячка".

    ***

    Лидия Сейфуллина — Сталину о судьбе комсомолки Крыловой

    17.10.1942
    "Глубокоуважаемый и душевно дорогой Иосиф Виссарионович!
    С большим сердечным волнением пишу Вам. Ведь самый факт непосредственного, личного обращения к Вам волнует любого гражданина нашей страны. А я обращаюсь еще с просьбой, чуть ли не дерзкой. Пусть извинением послужит мне моя горячая преданность Вам и людям сталинской эпохи. Пишу не о себе.
    В 1941 году к Вам обратилась с письмом из Сибири комсомолка Крылова, Вера Петровна. Она открыла ряд злоупотреблений, даже прямого вредительства. За ее мужественную бдительность, девушку преследовали дурные товарищи. По Вашему распоряжению, в Новосибирск приехал для расследования этого дела тов. Андреев, Андрей Андреевич. Крылова была реабилитирована и представлена к награждению орденом Красного Трудового Знамени. Тов. Андреев прибыл в Новосибирск в двадцатых числах июня 1941 г. А 22 июня взволнованный голос т. Молотова сообщил по радио о фашистском вторжении. Крылова попросила для себя второй награды — отправить ее добровольцем на фронт. В Сибири девушка была инспектором районо, но до этого она успела в Донбасе окончить медтехникум. На фронт отправилась военфельдшером. С начала войны — комсомолка Крылова все время в боях, — и в каких боях! Сейчас девушке только 21 год, а она — гвардии капитан. За последнее ранение представлена к третьей награде. Считанных, отмеченных нашивками, у нее четыре ранения. Заживших на поле брани она не считала. За все время войны от ее метких выстрелов полегло немцев близко к тысяче. Наших бойцов спасено, вынесено с поля боя, наверное, не меньше, многие знают военфельдшера Веру Крылову. Под ее командованием, когда убили командира и комиссара, были выведены из окружения остатки дивизии. В письме невозможно рассказать подробно об этой чудесной девушке сталинского племени. Я пишу о ней книги — для взрослых и для детей отдельно1.
    Иосиф Виссарионович, Вы хвалили мою «Виринею» мне лично у Горького и сделали меня счастливой на всю мою писательскую жизнь своим отзывом об этой пьесе в книге почетных посетителей театра Вахтангова. Но вот эта новая героиня, двадцати одного года девушка — гвардии капитан, для меня дороже, чем Виринея. А у этой юной героини одно заветное желание — хоть раз в жизни увидеть Вас лично. Примите ее, товарищ Сталин. Вот моя смелая просьба. В ее личной, отдельной человеческой судьбе Ваше участие сыграло огромную роль. Инженером ее души были Вы. Получив награду, она снова вернется в бой и унесет с собой живой Ваш облик. Еще раз прошу Вас простить мое личное обращение к Вам по этому делу. Но прямой путь, в большинстве случаев, самый верный. Поэтому я дерзнула обратиться со своей горячей просьбой непосредственно к Вам.
    Крылова, Вера Петровна, в Москве живет в Метрополе, комната 332.
    Всей душой преданная Вам советская писательница

    Л. СЕЙФУЛЛИНА
    17 октября 1942 г.
    Москва"

    РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 806. Л. 135–136. Л. 137–138 с оборотами. Рукописный подлинник.
    Пометка рукой Сталина: «Мой архив. Ст.». Пометка рукой неизвестного: «От т. Сейфуллиной» (л. 135). Штамп о поступлении в ОС ЦК 17 октября 1942 г. Пометка: «2 экз.»

    ***

    ИЗ ПИСЬМА ПРЕДСТАВИТЕЛЯ ЦК КП/Б/У И. СЫРОМОЛОТНОГО ЧЛЕНУ ПОЛИТБЮРО ЦК КП/Б/У Л. КОРНИЙЦУ И НАЧАЛЬНИКУ УШПД Т. СТРОКАЧУ О РЕЗУЛЬТАТАХ «СТАЛИНСКОГО» РЕЙДА» СУМСКОГО ПАРТИЗАНСКОГО СОЕДИНЕНИЯ
    "10 января 1943 г.
    <…>
    Очень много отрядов, с которыми мы установили связь, это белорусские партизаны, причём многочисленные, имеющие в своём составе по нескольку тысяч человек. К таким отрядам относятся [отряды] Капусты, Комара, Куликовского, Кравченко, Болотина и др., действующих в Пинской области. Об этих отрядах следует отдельно сказать. Все эти отряды пассивно действующая толпа. Вооружены они плохо, боеприпасов по 10-15 патронов. Противника боятся. Он их не беспокоит также. Живут эти отряды за счёт населения, живут в лесах, землянках, никого к себе не подпускают из населения из боязни обнаружить себя. Население ропщет на эти отряды, так как они съедают у населения всё лучшее, берут одежду, обувь. Пользы от этих отрядов ни на грош. Может тов. Пономаренко льстит себя надеждой на их предстоящую какую то роль или льстит себя цифрой отрядов Белоруссии, но мы встречались с десятками отрядов многочисленных Белоруссии, откровенно скажу не имели ни одного боеспособного эти отряды можно определить народные иждивенцы.
    В интересах дела также считаю необходимым поговорить или с тов. Пономаренко, или в ЦК ВКП(б) об активизации действий этих отрядов. Вероятно, эти отряды занимаются только очковтирательством. Это возможно потому, что у них на счету значатся сотни эшелонов, идущих под откос, но наши разведчики и мы нигде не видели никаких остатков и следов этих эшелонов. Нельзя держать в тылу такую силу людей, не обеспеченных боеприпасами и взрывчаткой.
    <…>
    С ком. приветом,
    И. Сыромолотный 10.1.43 г.

    ВЕРНО: НАЧ. ОБЩЕГО И СЕКРЕТНОГО ОТДЕЛЕНИЯ
    УШПД ЛЕЙТЕНАНТ ГОСБЕЗОПАСНОСТИ
    (Подпись) Сойфер"

    ЦДАГО Украины Ф.62. Оп.1 Д.39. Л. 12 13, 14.
     

Поделиться этой страницей