трафик Необычные картины

Тема в разделе "Опыт художников и его синтез", создана пользователем Лис, 9 ноя 2011.

Метки:
  1. TopicStarter Overlay
    Лис

    Лис Активный участник

    Сообщения:
    1.354
    Симпатии:
    86
    [​IMG]

    [​IMG]

    [​IMG]

    Просто странные в моём понимании.
     
    Василий нравится это.
  2. Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.647
    Симпатии:
    2.604
    Сюрреализм интересует меня тогда, когда он удачно решает задачу, помогая иллюстрировать либо отдельную мысль, либо большой текст.
    Выверенность композиции и техники бывает разного качества - выстраданной или вычисленной. Впрочем, она присутствует у поздних сюрреалистов больше, чем у ранних. Особенность направления в том, что под эти картины можно обкатывать какую-то категоричную идею, а можно легко скользить от самых мизантропических до самых возвышенных идей. Можно видеть распад материи, а можно - уплотнение нематериального. Или и то, и другое вместе.

    [​IMG]
    Рене Магритт


    Мне вот нравится иллюстратор Геннадий Калиновский, а ведь это чистая психоделика, если смотреть в этом ракурсе.

    [​IMG]

    [​IMG]

    [​IMG]
     
  3. TopicStarter Overlay
    Лис

    Лис Активный участник

    Сообщения:
    1.354
    Симпатии:
    86
    С достаточно большой уверенностью можно сказать о чём думал Айвазовский, когда рисовал картины. О море!
    А о чём думают художники, когда рисуют что - нибудь этакое?
    Не о квадрате же думал Малевич? Скорее всего, он от квадрата освобождался.

    :question: У меня так сложилось, что ценю картины за их отзыв - откат в восприятии. Способность выстрелить и зацепить, возбудить размышление, приковать:exclaim:. Пока этого нет, субъективно, творца приравниваю к маляру! А идеи картин достаточно точно ведь только на плакатах можно увидеть? И ещё в авторских названиях картин.

    Из этого уплотнения все "необычные картины", похоже, что и обозначились.
     
  4. Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.647
    Симпатии:
    2.604
    История с квадратом из несколько иного жанра. Ты предполагаешь, что
    Однако вдохновение бывает разного рода, вплоть до воодушевления грядущим гонораром или популярностью. А "Чёрный квадрат" был манифестом, и писан был под очень конкретную идею. Так что психоделия и психоанализ были прикреплены к квадрату в более позднее время. Прикреплены были, потому что зритель обычно действительно склонен ставить собственное впечатление и размышление выше авторского. Ты сам писал -
    —— добавлено: 11 ноя 2011 в 15:04 ——
    Вот они, голубчики)
    [​IMG] Тристан Тцара, Поль Элюар, Андре Бретон, Ханс Арп, Сальвадор Дали, Ив Танги, Макс Эрнст, Рене Кревель и Ман Рэй. Париж, 1933 год.

    [​IMG]
    Сальвадор Дали, Хосе Морено Вилья, Луис Бунюэль, Федерико Гарсия Лорка, Антонио Рубио. Мадрид, 1926г.

    Макс Эрнст с Сомерсетом Моэмом:
    [​IMG]

    :)

    Я СЛЫШУ

    Как роза в тиши опадает,
    я слышу порой, не дыша, —
    так тихо на свете бывает,
    так слушать умеет душа.

    Движение лунного ока
    уловит внимательный слух —
    так сердце порой одиноко,
    так явственно бодрствует дух.

    И стоит чуть-чуть постараться,
    расслышу вверху, в небесах —
    песчинки мгновений роятся
    в незримых песочных часах.

    В отчаяньи книгу хватаю,
    цветные альбомы листаю,
    до света жгу лампу без сна...
    Ан, верхняя чаша пустая,
    а нижняя чаша полна.

    Хосе Морено Вилья
     
  5. Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.647
    Симпатии:
    2.604
    "Андалусец с Малаги (как и Бергамин и Пикассо) Морено Вилья, хотя и был лет на пятнадцать старше меня, тоже принадлежал к нашей группе. Он часто проводил с нами время. Даже жил в Резиденции. Во время эпидемии гриппа в 1919 году, пресловутой «испанки», которая унесла столько жизней, мы остались почти одни в Резиденции. Способный художник и писатель, он одалживал мне книги, в частности я прочитал тогда «Красное и черное». В ту эпоху открытием для меня стало имя Аполлинера и его поэма «Разлагающийся чарователь».

    Все эти годы мы провели вместе в тесном дружеском кругу. Когда в 1931 году была провозглашена республика, Морено Вилья стал заведовать библиотекой в Королевском дворце. Во время гражданской войны он переехал в Валенсию и был вместе с некоторыми известными деятелями эвакуирован. Я встречался с ним в Париже, а потом в Мехико, где он умер в 1955 году. Он часто приходил ко мне. Я храню написанный им в Мексике в 1948 году мой портрет. Это был год, когда я сам оказался без работы.

    ...По субботам с девяти вечера до часа ночи Гомес да ла Серна проводил заседания литературного объединения в кафе» Помбо»в двух шагах от Пуэрта-дель-Соль. Я неизменно присутствовал на них, встречая там большинство своих друзей. Иногда туда заходил и Хорхе Луис Борхес.

    <...>
    Главными литературными кафе Мадрида были «Кафе Хихон», существующее и сейчас, «Гранха дель Энар», «Кафе Кастилья», «Форнос», «Кутц», «Кафе де ла Монтанья», где пришлось заменить столики из мрамора, настолько они были испещрены рисунками (я заходил туда один после лекций, чтобы поработать), и «Кафе Помбо», где Гомес де ла Серна восседал каждую субботу. Входя, все здоровались, рассаживались, заказывали что-нибудь — большей частью кофе и воду (официанты все время подносили воду). Затем начиналась беспорядочная беседа, обсуждение последних литературных новинок, публикаций, прочитанного, подчас политических новостей. Мы обменивались книгами, иностранными журналами. Судачили об отсутствующих друзьях. Иногда кто-то читал вслух свои поэмы или статьи, и Рамон высказывал мнение, к которому чаще прислушивались, но иногда и оспаривали. Время проходило быстро. Подчас труппа друзей продолжала свои дискуссии до глубокой ночи где-нибудь на улице...

    <...>
    Федерико Гарсиа Лорка появился в Резиденции через два года после меня. Он приехал из Гранады, по рекомендации своего учителя социологии дона Фернандо де-лос-Риоса, и уже опубликовал прозаическое произведение «Впечатления и пейзажи», в котором рассказывал о своих поездках с доном Фернандо и другими Андалузскими студентами.

    Прекрасный оратор, обаятельный, подчеркнуто элегантный, в безупречном галстуке, с блестящими темными глазами, Федерико обладал талантом привлекать людей своеобразным магнетизмом, которому никто не мог противостоять. Он был старше меня на два года. Сын богатого землевладельца, приехавший в Мадрид в основном для изучения философии, Лорка очень скоро начал пропускать лекции и втянулся в литературную жизнь. Он быстро перезнакомился со всеми. Попасть в его комнату в Резиденции стремились все.

    Наша искренняя дружба началась с первой же встречи. Хотя все, казалось бы, разделяло неотесанного арагонца и рафинированного андалузца — а может быть, в силу различий между ними, — мы все время были вместе. По вечерам он уводил меня за Резиденцию, мы садились на траву (тогда луга и пустыри простирались до горизонта) и читали стихи. Читал он прекрасно. От общения с ним я стал меняться, я увидел по-новому мир, который он раскрывал передо мной каждый день.

    <...>
    ...Мы провели с Лоркой незабываемые часы. Он открыл мне поэзию, особенно испанскую, которую прекрасно знал, а также познакомил с другими книгами. Так я прочел «Позолоченную легенду», из которой впервые узнал о жизни святого Симеона — столпника. Позднее он станет героем фильма «Симеон — столпник». Федерико не верил в бога, но хранил и культивировал в себе чисто художественное отношение к религии.

    Передо мной фотография 1924 года, на которой мы «сидим» вдвоем на мотоциклах, нарисованных на полотне, во время «Вербены де Сан-Антонио»— большой мадридской ярмарки. На обороте этой фотографии в три часа ночи (мы оба были уже пьяны) Федерико написал за три минуты стихи и отдал их мне. Карандаш постепенно стирается от времени. Я переписал их, чтобы не забыть:

    Святой Антоний с вербеной -
    вот первая весть господня.
    Я дружбою неизменной
    Луиса встречу сегодня.

    Луна горит и не тужит,
    хоть тучами свод застелен,
    а сердце горит и кружит,
    а сумрак изжелта-зелен.
    В тот ветер, чьи пряди зыбки,
    я дружбу вплел спозаранку.
    Дитя без тени улыбки
    печально крутит шарманку.
    Под сенью бумажных арок
    мне друга рука — подарок.

    Позднее, в 1929 году, на подаренной мне книге он написал короткие стихи, которые я очень люблю:

    Синее небо.
    Желтое поле.
    Синие горы.
    Желтое поле.
    Голой равниной
    неторопливо,
    тихо проходит
    только олива.
    Только одна олива.

    <...>
    Сын нотариуса из Фигераса в Каталонии, Сальвадор Дали приехал в Резиденцию через три года после меня. Он собирался посвятить себя изящным искусствам, и, сам не знаю почему, мы прозвали его «чехословацким художником».

    Проходя однажды утром по коридору Резиденции и заметив, что дверь его комнаты открыта, я увидел: он заканчивал большой портрет, который мне очень понравился. Я тотчас рассказал о нем Лорке и другим: — Чехословацкий художник заканчивает замечательный портрет.

    Все отправились к нему, пришли в восхищение от портрета, и Дали был принят в нашу группу. По правде говоря, вместе с Федерико он стал моим лучшим другом. Все трое мы почти не расставались, тем более что Федерико искренне восхищался Дали, но это оставляло того безразличным.

    Это был высокий и застенчивый молодой человек с низким голосом. Свои длинные волосы он обрезал — они мешали ему. Он очень экстравагантно одевался — широкая шляпа, огромный бант, длиннополый, до колен, сюртук и гетры. По его виду можно было подумать, что он намерен шокировать своим видом, на самом деле ему просто нравилось так одеваться, хотя и приходилось выслушивать от людей на улице оскорбления.

    Он тоже писал стихи, которые были опубликованы. Еще совсем молодым, в 1926 или 1927 году, Дали принял участие в мадридской выставке наряду с другими художниками — Пейнадо и Виньесом. Когда в июне для сдачи устного экзамена в школе Изящных искусств его усадили напротив экзаменаторов, он внезапно вспылил: — Никто здесь не имеет права судить меня, я ухожу.

    И действительно ушел. Его отец нарочно приехал из Каталонии в Мадрид, чтобы уладить конфликт. Тщетно. Дали был исключен.

    <...>
    Кино тогда было лишь развлечением. Никто из нас не считал его ни новым средством выразительности, ни тем более искусством. Значение для нас имели поэзия, литература и живопись. Ни разу в то время я не думал, что стану кинорежиссером. Как и другие, я писал стихи. Первое стихотворение было напечатано в журнале «Ультра» (или «Орисонте») и называлось «Оркестр». В нем описывались десятка три инструментов. Гомес де ла Серна горячо поздравил меня — по правде говоря, он легко угадал в нем свое влияние. Так или иначе, ближе всего я был к участникам движения ультраистов — крайним авангардистам в художественном творчестве. Мы знали Дада, Кокто, восхищались Маринетти. Сюрреализм тогда еще не существовал..."

    Луис Бунюэль, "Мой последний вздох"

    [​IMG]
    Лорка и Дали

    [​IMG]
    Лорка и Бунюэль
     
  6. Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.647
    Симпатии:
    2.604
    Сюрреализм «сталкивает внутреннее представление с репрезентацией конкретных форм реального мира, стремясь, как в случае с Пикассо, отразить каждый предмет в обобщенности его характеристик; достигнув этого, она приходит к задаче высшего порядка - задаче в полном смысле слова поэтической: по возможности исключить внешний объект как таковой, рассматривая природу лишь в ее соотношении с внутренним миром сознания».
    Андре Бретон, «Сюрреалистическое положение объекта, положение сюрреалистического объекта», 1935г.


    « Я готов был бы провести целую жизнь, вызывая безумцев на признания. Это люди скрупулезной честности, чья безгрешность может сравниться только с моей собственной. Колумб должен был взять с собой сумасшедших, когда отправился открывать Америку. И смотрите, как упрочилось, укрепилось с тех пор безумие.
    Если что и может заставить нас приспустить знамя воображения, то вовсе не страх перед безумием.
    Вслед за судебным процессом над материалистической точкой зрения следует устроить суд над точкой зрения реалистической. Материалистическая точка зрения — более поэтичная, между прочим, нежели реалистическая, — предполагает, несомненно, чудовищную гордыню со стороны человека, но отнюдь не его очередное и еще более полное поражение. В материализме следует прежде всего видеть удачную реакцию против некоторых смехотворных претензий спиритуализма. В конце концов, он даже не чужд некоторой возвышенности мысли.
    Напротив, реалистическая точка зрения, вдохновлявшаяся — от святого Фомы до Анатоля Франса — позитивизмом, представляется мне глубоко враждебной любому интеллектуальному и нравственному порыву. Она внушает мне чувство ужаса, ибо представляет собой плод всяческой посредственности, ненависти и плоского самодовольства. Именно она порождает в наши дни множество смехотворных книг и вызывающих досаду опусов. Она делает своей цитаделью периодическую прессу и, потворствуя самым низким вкусам публики, губит науку и искусство; провозглашаемая ею ясность граничит с идиотизмом, со скотством. Ее влиянию подвержены даже лучшие умы; в конце концов закон наименьшего сопротивления подчиняет их себе, как и всех прочих.
    <...>
    Если даже в одной и той же грозди не найти двух одинаковых ягод, почему же вы хотите, чтобы я описал вам одну из них по образу и подобию другой, по образу и подобию все прочих ягод, почему вы требуете, чтобы я превратил ее в съедобный для вас плод? Неизлечимое маниакальное стремление сводить все неизвестное к известному, поддающемуся классификации, убаюкивает сознание. Жажда анализа одерживает верх над живыми ощущениями (Баррес. Пруст.). Так рождаются длиннейшие рассуждения, черпающие свою убедительность исключительно в своей необычности и обманывающие читателя лишь потому, что их авторы пользуются абстрактным и к тому же весьма неопределенным словарем. Если бы все это свидетельствовало о бесповоротном вторжении общих идей, обсуждению которых до сих пор предается философия, в некую более обширную область, я первым приветствовал бы это. Однако все это не более чем изыски на манер Мариво: до самого последнего времени всяческие остроты и прочие изящные словеса наперебой стараются скрыть от нас ту подлинную мысль, которая ищет сама себя, а вовсе не печется о внешнем успехе. Мне кажется, что любое действие несет в себе внутреннее оправдание, по крайней мере для того человека, который способен его совершить: мне кажется, что это действие наделено лучезарной силой, которую способно ослабить любое истолкование. Истолкование попросту убивает всякое действие, последнее ничего не выигрывает оттого, что его почтили таким образом».
    Андре Бретон, "Манифест сюрреализма"


    [​IMG]
    Андре Бретон

    [​IMG]
    Лев Троцкий, Диего Ривера, Андре Бретон


    "В первые годы жизни в Париже, когда я общался в основном с испанцами, я мало что слышал про сюрреалистов. Однажды, проходя мимо «Клозри де Лила», я увидел на тротуаре разбитое стекло витрины. Во время обеда, данного в честь мадам Рашильд, двое сюрреалистов — не знаю кто — оскорбили ее и ударили по лицу, завязалась всеобщая потасовка.
    По правде говоря, первое время сюрреализм не очень меня интересовал. Я написал на десяток страниц пьесу, которая называлась просто «Гамлет», и мы ее поставили своими силами в подвальчике «Селекта». Таков был мой дебют режиссера. В конце 1926 года мне представился удобный случай. Эрнандо Виньес оказался племянником очень известного тогда пианиста Рикардо Виньеса, который первым познакомил слушателей с музыкой Эрика Сати...
    <...>
    После картины «Мопра» Эпштейн стал готовиться к другой картине — «Падение дома Эшеров» по Эдгару По с участием Жана Дебюкура и кинозвезды, жены Абеля Ганса. Он пригласил меня на картину в качестве второго ассистента. Я снял на студии «Эпиней» все сцены в декорациях. Однажды администратор Морис Морло отправил меня в соседнюю аптеку купить гематоген. Хозяин оказался расистом и, признав во мне «инородца», грубо отказался продать то, что я просил.
    В тот же вечер по окончании съемок в павильоне, когда Марло назначал нам всем на завтра встречу на вокзале, так как мы отправлялись на натурные съемки в Дордонь, Эпштейн сказал мне: — Задержитесь с оператором. Абель Ганс приедет с двумя девушками делать пробы, помогите ему.
    Я ответил с привычной грубостью, что я его ассистент и не желаю иметь ничего общего с месье Абелем Гансом, чьи фильмы мне не нравятся (что было не совсем точно — «Напштеон» произвел на меня большое впечатление). И добавил, что считаю Ганса пижоном. Отлично, слово в слово, помню, что мне тогда сказал Жан Эпштейн:
    — Как смеет такое дерьмо, как вы, говорить подобные вещи о великом режиссере?
    И добавил, что не желает больше работать со мной. Я не принимал участия в натурных съемках «Падения дома Эшеров». Спустя некоторое время, успокоившись, Эпштейн пригласил меня в свою машину. По дороге в Париж он дал ж мне несколько советов:
    — Будьте осторожны. Я чувствую в вас задатки сюрреалистов. Берегитесь этих людей.
    <...>
    Если бы мне сказали: «Тебе остается жить двадцать лет. 20 Чем бы ты заполнил двадцать четыре часа каждого оставшегося тебе жить дня?», я бы ответил; «Дайте мне два часа активной жизни и двадцать два часа для снов — при условии, что я смогу их потом вспомнить», — ибо сон существует лишь благодаря памяти, которая его лелеет.
    Я обожаю сны, даже если это кошмары. Они полны знакомых и узнаваемых препятствий, которые приходится преодолевать. Но мне это безразлично.
    Именно безумная любовь к снам, удовольствие, ими порождаемое, без какой-либо попытки осмыслить содержание, и объясняет мое сближение с сюрреалистами. «Андалузский пес» (я еще на этом остановлюсь) родился в результате встречи моего сна со сном Дали. Позднее я не раз буду использовать в своих фильмах сны, отказываясь сообщить им хоть какой-то рациональный характер и не давая никаких разъяснений.
    Однажды я сказал мексиканскому продюсеру: «Если фильм слишком короток, я введу в него свой сон». Но он не оценил моей шутки. Говорят, что во сне мозг отдыхает от воздействия внешнего мира, что он менее чувствителен к шуму, запаху, свету. Зато он подвержен атаке изнутри, шквалу снов, которые волнами обрушиваются на него. Миллиарды и миллиарды образов рождаются каждую ночь, чтобы затем рассеяться, устилая землю покрывалом забытых снов. Все, абсолютно все в ту или иную ночь становится детищем мозга, а затем забывается. Я попробовал собрать воедино те несколько снов, которые, как верные спутники, сопровождают меня всю жизнь..."
    Луис Бунюэль, "Мой последний вздох"



    "...коль скоро никоим образом не доказано, что занимающая меня “реальность”продолжает существовать и в состоянии сна, что она не тонет в беспамятстве, отчего бы мне не предположить, что и сновидение обладает качеством, в котором порой я отказываю реальности, а именно убежденностью в бытии, которое в иные моменты представляется мне неоспоримым? Почему бы мне не положиться на указания сна в большей степени, нежели на сознание, уровень которого возрастает в нас с каждым днем? Не может ли и сон также послужить решению коренных проблем жизни? Ведь в обоих случаях это одни и те же проблемы, и разве они не содержаться уже в самом сне? Разве сон менее чреват последствиями, нежели все остальное? Я старею, и, быть может, старит меня вовсе не реальность, пленником которой я себя воображаю, а именно сон — мое к нему пренебрежение.
    <...>
    Сознание спящего человека полностью удовлетворяется происходящим во сне. Мучительный вопрос: а возможно ли это? — больше не встает перед ним. Убивай, кради сколько хочешь, люби в свое удовольствие. И даже если ты умрешь, то разве не с уверенностью, что восстанешь из царства мертвых? Отдайся течению событий, они не выносят, чтобы ты им противился. У тебя нет имени. Все можно совершить с необыкновенной легкостью.
    И я спрашиваю, что же это за разум (разум, неизмеримо более богатый, нежели разум бодрствующего человека), который придает сну его естественную поступь, заставляет меня совершенно спокойно воспринимать множество эпизодов, необычность которых, несомненно, потрясла бы меня, доводись им случиться в тот момент, когда я пишу эти строки.
    <...>
    Я верю, что в будущем сон и реальность — эти два столь различных, по видимости, состояния — сольются в некую абсолютную реальность, в сюрреалъностъ, если можно так выразиться. И я отправлюсь на ее завоевание, будучи уверен, что не достигну своей цели; впрочем, я слишком мало озабочен своей смертью, чтобы не заниматься подсчетом всех тех радостей, которые сулит мне подобное обладание.
    Рассказывают, что каждый день, перед тем как лечь спать, Сен-Поль Ру вывешивал на дверях своего дома в Камаре табличку, на которой можно было прочесть: ПОЭТ РАБОТАЕТ.
    По этому поводу можно было бы сказать еще очень много, однако я хотел попутно затронуть предмет, который сам по себе требует долгого разговора и гораздо большей тщательности; я еще вернусь к этому вопросу. В данном же случае мое намерение залучалось в том, чтобы покончить с той ненавистью к чудесному, которая прямо-таки клокочет в некоторых людях, покончить с их желанием выставить чудесное на посмешище. Скажем коротко: чудесное всегда прекрасно, прекрасно все чудесное, прекрасно только то, что чудесно".
    Андре Бретон, "Манифест сюрреализма"


    [​IMG]
    Коллаж Андре Бретона
     
  7. TopicStarter Overlay
    Лис

    Лис Активный участник

    Сообщения:
    1.354
    Симпатии:
    86
    :astronom:
     
  8. Ондатр

    Ондатр Super Moderator

    Сообщения:
    24.727
    Симпатии:
    6.380
    Нельзя не отметить, что месье Бретон своей прозой так же пудрит нам мозги как и сами сюрреалисты, давая свои "объяснения".
    Давайте прямо скажем, что сделали эти ребята. Они убили Бога. Того Бога который правил над человечеством многие столетия . Бог это Смысл. Даже Кандинский с Пикассо продолжали ему поклонятся на свой извращённый манер. Потом пришли вот эти и сказали, что художественное произведение не обязано обладать смыслом. (в окошко заглянул нагуаль).
    [​IMG]
     
    list нравится это.
  9. Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.647
    Симпатии:
    2.604
    Конечно, Ондатр, Смысл был превращён в множество смыслов гораздо более мелких, предмет - в набор деталей, явление - в многозначительность подробностей и пр.
    Любое многословие и обилие деталей можно оценить по тому, что они добавляют к результату исследования, и по тому, можно ли без них обойтись. В этом плане сюрреализм по духовному стимулированию сильно проигрывает более академичным направлениям, подменяя дух подсознательным. Да, они были безбожниками и разрушителями.

    "С тех пор как я увидел разбитые витрины «Клозри де Лила», меня более и более стала привлекать иррациональная форма выражения, которую предлагал сюрреализм — тот самый сюрреализм, против которого меня тщетно предостерегал Жан Эпштейн. Помню, какое впечатление произвела на меня публикация в «Революсьон сюрреалист» фотографии с подписью «Бенжамен Пере оскорбляет священника». Я был буквально ошарашен анкетой в том же журнале на сексуальные темы. Все члены группы совершенно свободно и откровенно отвечали на вопросы, которые сегодня выглядят абсолютно банальными: «Где вам нравится заниматься любовью? С кем?» — т. д. Эта анкета была, вероятно, первой в таком роде".
    Луис Бунюэль, "Мой последний вздох"

    Вы замечали, Ондатр, что именно в пограничном состоянии культуры и юмор заметно чернеет?

    [​IMG]
    Андре Бретон, "Антология чёрного юмора"

    Из "Антологии":

    Альфред Жарри, "Страсти Христовы в свете гонок по пересечённой местности"
    "Варрава, как лицо заинтересованное, был снят с соревнования.
    Дежурный по старту Пилат, перевернув свой водяной хронометр, известный также как клепсидра, намочил руки — если только не поплевал на них просто-напросто перед тяжелой работенкой — и дал отмашку.
    Иисус сразу же рванул вперед.
    От Матфея, авторитетного спортивного комментатора тех лет, мы узнаем, что велогонщиков тогда на старте как следует бичевали — так ямщики разогревают обычно свои лошадиные силы. Хлыст выступал одновременно и хорошим стимулятором, и средством гигиенического массажа...
    ...На весьма сложном для прохождения Голгофском взгорье гонщику предстоит сделать четырнадцать виражей. Первую ошибку Иисус совершил на третьем; его мать на трибуне забеспокоилась.
    Доброму тренеру Симону Киринеянину, в чьи задачи, не будь досадного происшествия с тернием, входило лишь «вытягивать» своего питомца от этапа к этапу и следить за его дыханием, теперь пришлось нести машину.
    Иисус, хоть и шел налегке, вспотел..."

    ...Пикабиа первым осознал, что любые сопоставления слов совершенно закономерны и их поэтическая ценность тем более велика, чем менее осмысленными и благозвучными кажутся они на первый взгляд. Весь героический период его живописи пронизан не столько даже стремлением восстать против тщетности ладно скроенных сюжетов и отточенных техник или желанием огорошить досужих болванов, сколько отчаянной, почти нероновской мечтой — самые изысканные праздники преподносить лишь себе одному...

    Франсис Пикабиа, "Если взглянуть трезво"
    "После смерти нас следовало бы помещать в огромный деревянный шар самых причудливых расцветок. На кладбище, таким образом, нас можно будет просто катить по земле, и предназначенные для этого факельщики должны будут надевать тончайшие и совершенно прозрачные перчатки, чтобы напоминать тем, кто когда-то был любим, о нежности былых ласк.
    Для тех, кто пожелает несколько разнообразить посмертную обстановку на радость близкому и дорогому существу, необходимо предусмотреть шары из горного хрусталя — так, чтобы через их незримые стенки можно было наблюдать застывшую навеки наготу любимого дедушки или брата-близнеца!
    Вот он, шрам от людской мудрости, светило скачек с препятствиями; человечество нынче походит на ворон с остекленевшим взглядом, простирающих свои крылья над трупной падалью, а краснокожих следует произвести в начальники железнодорожных станций!"


    Да, сюрреалисты опирались на психоанализ; собственно, он также является и потолком для сюрреализма.

    "Этот фильм ["Андалузский пёс", 1929г.] родился в результате встречи двух снов. Приехав на несколько дней в гости к Дали в Фигерас, я рассказал ему сон, который видел незадолго до этого и в котором луна была рассечена пополам облаком, а бритва разрезала глаз. В свою очередь он рассказал, что прошлой ночью ему приснилась рука, сплошь усыпанная муравьями, И добавил: «А что, если, отталкиваясь от этого, сделать фильм?» Поначалу его предложение не очень увлекло меня. Но вскоре мы приступили в Фигерасе к работе.
    Сценарий был написан меньше чем за неделю. По обоюдному согласию мы придерживались простого правила: не останавливаться на том, что требовало чисто рациональных, психологических или культурных объяснений. Открыть путь иррациональному. Принималось только то, что поражало нас, независимо от смысла.
    <...>
    Дали приехал лишь за три или четыре дня до окончания съемок. На студии он заливал смолой глаза чучел ослов. В какой-то сцене я дал ему сыграть одного из монахов ордена св. Марии, которого с трудом тащит Бачев, но кадр не вошел в фильм (сам не знаю отчего). Его можно увидеть на втором плане после смертельного падения героя рядом с моей невестой Жанной. В последний съемочный день в Гавре он был с нами.
    Закончив и смонтировав фильм, мы задумались над тем, что с ним делать. Однажды в «Доме» сотрудник «Кайе д'ар» Териад, прослышавший об «Андалузском псе» (среди друзей на Монпарнасе я не очень распространялся на этот счет), представил меня Ман Рею. Тот как раз закончил в имении Ноайлей съемки фильма под названием «Тайны замка Де» (документальной картины об имении Ноайлей и их гостях) и искал фильм в качестве дополнения к программе.
    Ман Рей назначил мне встречу через несколько дней в баре «Ла Купель» (открывшемся за два года до этого) и представил Луи Арагону. Я знал, что оба они принадлежали к группе сюрреалистов. Арагон был старше меня на три года и вел себя с чисто французской обходительностью. Мы поговорили, и я сказал ему, что мой фильм в некотором смысле вполне можно считать сюрреалистическим. На другой день они с Ман Реем посмотрели его в «Стюдио дез юрскшин» и с уверенностью заявили, что фильм надо немедленно показать зрителям, организовать премьеру.
    Сюрреализм был прежде всего своеобразным импульсом, зовом, который услышали в США, Германии, Испании, Югославии все те, кто уже пользовался инстинктивной и иррациональной формой выражения. Причем люди эти не были знакомы друг с другом. Поэмы, которые я напечатал в Испании, прежде чем услышал о сюрреализме, — свидетельство этого зова, который и привел всех нас в Париж, Работая с Дали над «Андалузским псом», мы тоже пользовались своеобразным «автоматическим письмом». То есть, еще не называя себя сюрреалистами, на деле мы ими уже были".
    Луис Бунюэль


    "Представление о чудесном меняется от эпохи к эпохе; каким-то смутным образом оно обнаруживает свою причастность к общему откровению данного века, откровению, от которого до нас доходит лишь одна какая-нибудь деталь: таковы руины, времен романтизма, таков современный манекен или же любой другой символ, способный волновать человеческую душу в ту или иную эпоху. Однако в этих, порой вызывающих улыбку предметах времени неизменно проступает неутолимое человеческое беспокойство; потому-то я и обращаю на них внимание, потому-то и считаю, что они неотделимы от некоторых гениальных творений, более, чем другие, отмеченные печатью тревоги и боли. Таковы виселицы Вийона, греческие героини Расина, диваны Бодлера. Они приходятся на периоды упадка вкуса, упадка, который я, человек, составивший о вкусе представление как о величайшем недостатке, должен изведать на себе сполна. Более, чем кто-либо другой, я обязан углубить дурной вкус своей эпохи".
    Андре Бретон, "Манифест сюрреализма"


    "Как и другие члены группы, я бредил мыслью о революции. Не считавшие себя террористами, вооруженными налетчиками, сюрреалисты боролись против общества, которое они ненавидели, используя в качестве главного оружия скандалы. Скандал казался им наилучшим средством привлечь внимание к социальному неравенству, эксплуатации человека человеком, пагубному влиянию религии, милитаризации и колониализму. Таким образом они пытались обнажить скрытые и пагубные пружины общества, с которым надо было покончить.
    Очень скоро, однако, некоторые из них изменили свои убеждения, обратившись к чистой политике, главным образом к движению, которое мы считали достойным называться революционным, — к движению коммунистическому. Вот откуда бесконечные споры, расколы, столкновения между сюрреалистами. Истинная цель сюрреализма заключалась не в том, чтобы сформировать новое направление в литературе, живописи и даже философии, а в том, чтобы взорвать общество, изменить жизнь.
    Большинство этих революционеров — кстати, как и «сеньоритос», с которыми я встречался в Мадриде, — принадлежало к состоятельным семьям. Буржуа бунтовали против буржуазии. В том числе и я. У меня к этому добавлялся некий инстинкт отрицания, разрушения, который я всегда ощущал в себе в большей степени, чем стремление к созиданию, Скажем, мысль поджечь музей представлялась мне более привлекательной, чем открытие культурного центра или больницы.
    На собраниях в «Сирано» больше всего меня увлекало значение морального аспекта в наших дискуссиях. Впервые в жизни я имел дело с выстроенной и прочной моралью, в которой не видел недостатков. Естественно, что эта агрессивная и прозорливая мораль сюрреалистов часто вступала в противоречие с обычной моралью, казавшейся нам отвратительной. Мы огульно отвергали все устоявшиеся ценности. Наша мораль опиралась на другие критерии, она воспевала страсти, мистификации, оскорбления, черный юмор. Но в пределах новой области действий, границы которой с каждым днем все более размывались, наши поступки, рефлексы, убеждения казались нам совершенно оправданными. Не вызывали и тени сомнения. Все было увязано. Наша мораль становилась более требовательной, опасной, но также и более твердой и органичной, более логичной, чем всякая другая мораль".
    Луис Бунюэль


    Однако при своей непоследовательности и протестности сюр не напрасен как направление художественного развития. Во-первых, он собрал вместе людей, которые, как могли, стимулировали друг друга к развитию и творчеству, во-вторых, это была компания, богатая на одарённые личности, много сравнительно нового создавшие для мира, в-третьих, сам жизненный опыт, который приобрели сюрреалисты в своей среде, стал художественным фактом, в-четвёртых, этот опыт остаётся примером для потомков, которые думают о совместной творческой работе, в-пятых, на основе его можно делать умозаключения, не напрямую относящиеся к сюрреализму. Например, о том, каков баланс между творческим движением автора и зрителя или про то, как форма мутирует в содержание, или про то, как тайна мутирует в секрет.
    Или о том, что воистину средства художника могут быть не инструментом духа, а кандалами. Да вообще - о том, как не участвовать в полном превращении искусства в обслугу телесных смыслов.
     
  10. Ондатр

    Ондатр Super Moderator

    Сообщения:
    24.727
    Симпатии:
    6.380
    И так или иначе возник новый язык, для выражения новых смыслов.
     
  11. TopicStarter Overlay
    Лис

    Лис Активный участник

    Сообщения:
    1.354
    Симпатии:
    86
    В нанотехнологиях есть сейчас такое направление:прогнозирование и конструирование новых материалов. Их ещё нет в природе, но они уже предполагаются и в последующем компонуются методами довольно сложными для понимания. Сравнивая эти процессы, мне иногда кажется, что "необычные картины" -- это и есть такие вдруг появляющиеся новые материаля в искусстве.
     
  12. Ондатр

    Ондатр Super Moderator

    Сообщения:
    24.727
    Симпатии:
    6.380
    Да даже сейчас некоторые идеи уже удобней иллюстрировать сюрреалистическими картинами. Не знаю, видел ли ты киевское издание Кастанеды 90-х гг?
     
  13. TopicStarter Overlay
    Лис

    Лис Активный участник

    Сообщения:
    1.354
    Симпатии:
    86
    Ты об издательстве "София"? Если об этом, то именно такое оформление и считаю одним из лучших. Картины гармонирует с текстом.

    Было б смешно, если б Кастанеду иллюстрировали художники реализма?!:crazy:
     
  14. TopicStarter Overlay
    Лис

    Лис Активный участник

    Сообщения:
    1.354
    Симпатии:
    86
    Герхард Рихтер.

    [​IMG]

    Оказывается, что именно так видит художник Иоганна Себастьяна Баха.
    Так - то очень похоже на асфальт во время дождя вечером в городе.
    Но на самом деле -- это великий композитор. :clapping:
     
    La Mecha нравится это.
  15. Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.647
    Симпатии:
    2.604
    Вообще граница между искусством и сублимацией, вдохновением и затмением очень подвижная. Я теперь оставляю вещи, находящиеся неизвестно где, без обсуждения, чтобы не путаться в разных сферах (и не спорить ни с кем об этой границе).
    Да к тому же ещё так много спекулятивных вещей.

    "...сюрреализм -- отнюдь не эстетическая категория, связанная в нашем представлении, как правило, с индивидуалистическим мироощущением, но форма философского бешенства, продукт психологии тупика. Платонов не был индивидуалистом, ровно наоборот: его сознание детерминировано массовостью и абсолютно имперсональным характером происходящего. Поэтому и сюрреализм его внеличен, фольклорен и, до известной степени, близок к античной (впрочем, любой) мифологии, которую следовало бы назвать классической формой сюрреализма. Не эгоцентричные индивидуумы, которым сам Бог и литературная традиция обеспечивают кризисное сознание, но представители традиционно неодушевленной массы являются у Платонова выразителями философии абсурда, благодаря чему философия эта становится куда более убедительной и совершенно нестерпимой по своему масштабу".
    Иосиф Бродский

    Вот хороший повод посмотреть на метод сюрреалистов с иной стороны.
    Взять ту же Алису, на сюжете о которой через полтора века наросло столько психоделики. А девочка-то была вполне заурядная, имевшая добротное викторианское воспитание и прагматичная моралистка, зверушки и другие чудесные существа в большинстве тоже были обывателями Страны чудес и Зазеркалья...
    Подсознание, выползающее на холсты и листы, являет не гениальность, а лишь страхи и ужасы. Существа на полотнах, подобно зверушкам Кэрролла, не героичны, а будничны по-своему - сюрреалистично. Да, сюрреалистам это удаётся - "...по возможности исключить внешний объект как таковой, рассматривая природу лишь в ее соотношении с внутренним миром сознания" (А.Бретон). Страна чудес создана. Её будничность - условие её жизненности. Может быть, потому сюрреализм трогает чувственно (пугает или восхищает) обывателя, человека буден, путающего выбросы подсознания и нисхождение вдохновения, но остаётся за гранью чувственного переживания у художников?
     
  16. TopicStarter Overlay
    Лис

    Лис Активный участник

    Сообщения:
    1.354
    Симпатии:
    86
    Необычные картины, Мила, рождаются спокойно и чуток девиантно.

    Согласен.

    Мастера отличить можно.
    Бывает, что кто-то рисует хорошо. Но мелко.

    Если б Дали не продемонстрировал свой стиль, то вряд ли его кто-то заметил.
     
  17. Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.647
    Симпатии:
    2.604
    Если бы Сальвадор Дали был более одарённым рисовальщиком и живописцем, он и без "демонстрации стиля" остался бы в истории искусства и освободился бы от душка снисходительности со стороны профессиональной среды в оценке его творчества.
     
  18. Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.647
    Симпатии:
    2.604
    Лис, если ты сочтёшь нужным в качестве полемики попинать профессиональную среду, я просто закрою ветку. Без обид - это моё требование к "стилю" дискуссии.:)
     
  19. TopicStarter Overlay
    Лис

    Лис Активный участник

    Сообщения:
    1.354
    Симпатии:
    86
    Оценка творчества Дали может обойтись и без моих скудных инсинуаций.
    Дали был эгоистичный сноб, при этом умел держать кисть в руке.
    Редко кто из пишущей на холсте братии умел следить за своей нравственностью, а испанец большей частью и был достаточно неистовым. Да и в словах невоздержан.
    *
    Обижаться на оценки -- верх глупости.

    *

    Ты тут модератор. Без обид.
    Только странно, что как только мы с тобой вступаем в дискуссию -- кто-то поджимает хвост и бежит.

    Обижаться -- грех аффективный.

    Творца может обидеть каждый, только ума не приложу, где я тебя обидел.
    Легче надо быть на руку, Мила.
    Никак не пытался оскорбить.
    Наоборот, отношусь к тебе с очень большим уважением.

    [​IMG]
     
  20. Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.647
    Симпатии:
    2.604
    Ты о ком, Лис? У меня нет хвоста.
    Я не оскорбилась. Я сделала это замечание, держа в уме, что дискуссии о творчестве на форуме часто съезжают в колею "а сам-то (оппонент, "профессиональная среда" и пр.) кто такой?", а анализ творчества превращается в анализ личностей собеседников и тех, чьё творчество анализировалось. Мне в заповеднике это ни к чему.
    Вот так, например, съезжают:
    Мне жаль, что приходится это писать.
     
  21. TopicStarter Overlay
    Лис

    Лис Активный участник

    Сообщения:
    1.354
    Симпатии:
    86
    Мила, если б ты знала с каким уважением Лис к тебе относится, то это б не писала.:shok:


    И мне.


    *
    Сальвадор один из основателей нового течения в художественном творчестве.
    Можешь одну такую вещь отметить, он ввел сдержанные картинки в стиле Оруэлла.
    Не знаю, как ещё словами сказать.

    Некоторая лубочность в реализме.

    Хочешь скажу самую любимую картину у Дали?

    [​IMG]

    Открытие Колумбом Америки.
     
  22. Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.647
    Симпатии:
    2.604
    Если бы ещё лик Мадонны не смахивал так на его Галу...
    Впрочем, я могу в этой картине найти явственные корни из испанской культуры.

    Касательно сходства и несходства одного с другим.
    Несколько чужих мыслей:

    "Послушайте, как расхваливает картину торговец, чтобы продать ее: «Этот Пикассо — вылитый Джотто. Этот Джотто прямо-таки — Пикассо. Этот Ренуар — настоящий Ватто. Этот Ватто — Ренуар. Этот Сезанн — Эль Греко. Этот Эль Греко — Сезанн. Этот Гойя — Мане. Этот Мане — Гойя».
    Для критиков шедевр — произведение, которое можно с чем-то сравнить, которое имеет вид шедевра. Однако подлинный шедевр не таков. Он обязательно кривоног, невзрачен, в нем все неправильно, но в свое время именно его восторжествовавшие ошибки и канонизированные изъяны и сделают его шедевром".
    Жан Кокто

    Применить это трудно. Есть масса того, что возможно сопоставить. Успешно оценивать непохожесть приёма или произведения ни на что из существующего можно в кругу единомышленников или тех, кто тебе готов верить.
    Литературные ассоциации при созерцании картины и художественные ассоциации при чтении книги вполне законны. А вот сравнение писателя с писателем и художника с художником чреваты. Живые писатели и художники этого не выносят, сравнивать же мёртвых - всё равно, что готовить еду из недоеденного раньше. Это я, конечно, только об эмоциональных сравнениях, исследования заимствований не в счёт.
    Даже упоминание о корнях в культуре может вызывать разные чувства и у авторов, и и зрителей. Ведь достижением может считаться и отсутствие корней.
    Приём сюрреализма с превращением одного в другое рискован. Тут нужно очень развитое чувство меры - даже при гротеске.

    "Ты вечно жалуешься, что тебе трудно пишется, а теперь радуешься ангелу, который вот уже четвертый день помогает тебе. Остерегайся. Не доверяй ангелам, часто ими прикидываются демоны".
    Макс Жакоб

    Эта цитата здесь просто так. Хотя бы для того, чтобы трезвее посмотреть на ангельский образ на картине Сальвадора Дали)
     
  23. TopicStarter Overlay
    Лис

    Лис Активный участник

    Сообщения:
    1.354
    Симпатии:
    86
    Сестра моя, вера.

    Эх, Мила. Пойми мужиков.
    Сейчас вот встретил на улице козу. И так греет сердце.


    В актуальности, бывает.

    *

    Чтобы смотреть на картины нужен смысл. Смысл в сердце. Понятность обособленности. И отстранённости. Взгяд внутрь.

    Прежде чем писать художник должен посмотреть на свой пюпитр. Он размазан?


    Настоящее произведение косоглазо.











    8
     
  24. Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.647
    Симпатии:
    2.604
    "Послушайте, как расхваливает картину торговец, чтобы продать ее: «Этот Пикассо — вылитый Джотто. Этот Джотто прямо-таки — Пикассо. Этот Ренуар — настоящий Ватто. Этот Ватто — Ренуар. Этот Сезанн — Эль Греко. Этот Эль Греко — Сезанн. Этот Гойя — Мане. Этот Мане — Гойя».
    Для критиков шедевр — произведение, которое можно с чем-то сравнить, которое имеет вид шедевра. Однако подлинный шедевр не таков. Он обязательно кривоног, невзрачен, в нем все неправильно, но в свое время именно его восторжествовавшие ошибки и канонизированные изъяны и сделают его шедевром".
    Жан Кокто


    Применить это трудно. Есть масса того, что возможно сопоставить. Успешно оценивать непохожесть приёма или произведения ни на что из существующего можно в кругу единомышленников или тех, кто тебе готов верить.
    Литературные ассоциации при созерцании картины и художественные ассоциации при чтении книги вполне законны. А вот сравнение писателя с писателем и художника с художником чреваты. Живые писатели и художники этого не выносят, сравнивать же мёртвых - всё равно, что готовить еду из недоеденного раньше. Это я, конечно, только об эмоциональных сравнениях, исследования заимствований не в счёт.
    Даже упоминание о корнях в культуре может вызывать разные чувства и у авторов, и и зрителей. Ведь достижением может считаться и отсутствие корней.
    Приём сюрреализма с превращением одного в другое рискован. Тут нужно очень развитое чувство меры - даже при гротеске.

    "Ты вечно жалуешься, что тебе трудно пишется, а теперь радуешься ангелу, который вот уже четвертый день помогает тебе. Остерегайся. Не доверяй ангелам, часто ими прикидываются демоны".
    Макс Жакоб
     
  25. Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.647
    Симпатии:
    2.604
    "...Дали — рисовальщик исключительного дарования. И, судя по тщательности и уверенности его рисунка, он к тому же и большой труженик. Да, эксгибиционист и карьерист, но не обманщик. Он в пятьдесят раз талантливее большинства людей, порицающих его мораль и косо глядящих на его картины. И две эти группы фактов, взятые вместе, порождают вопрос, который из-за отсутствия какой бы то ни было общей основы редко обсуждается всерьез.
    Дело в том, что мы сталкиваемся здесь с прямой, неприкрытой атакой на благоразумие и благопристойность, более того — на саму жизнь, поскольку некоторые из полотен Дали способны отравить воображение не хуже порнографических открыток. Можно спорить о том, что Дали совершил и что — вообразил, но ни в его взглядах, ни в его натуре нет даже самых минимальных человеческих приличий. Он так же антисоциален, как и блоха. Понятно, что такие люди нежелательны, а общество, в котором они могут процветать, имеет какие-то изъяны.
    Так вот, если показать эту книгу и ее иллюстрации лорду Элтону, мистеру Альфреду Нойесу или авторам передовиц в «Тайме», которые так ликуют по поводу «заката интеллектуализма», вообще говоря, любому «здравомыслящему», ненавидящему искусство англичанину, то легко представить, какой реакции дождешься. Они наотрез откажутся увидеть у Дали какие бы то ни было достоинства. Такие люди не только не в силах признать, что морально упадническое может быть эстетически здравым, они требуют, чтобы каждый художник похлопывал их по плечу и говорил, что мыслить вовсе не обязательно. И они могут стать особенно опасными в такое время, как сегодня, когда министерство информации и Британский совет дают им в руки власть. Ибо движет ими не только стремление сокрушить в зародыше любой талант, но и желание оскопить прошлое. Приглядитесь к возобновившейся травле интеллектуалов в нашей стране и в Америке, ее гневный пафос направлен не только против Джойса, Пруста и Лоуренса, по и даже против Т.С. Элиота.
    Если же вы разговоритесь с человеком, способным увидеть достоинства Дали, то и он среагирует, как правило, не многим лучше. Попробуйте сказать: хотя Дали и блестящий рисовальщик, но он грязный, мелкий негодяй, — и на вас посмотрят как на дикаря. Попробуйте сказать, что вам не нравятся гниющие трупы и что люди, которым гниющие трупы и вправду нравятся, психически больны, — в ответ выскажут предположение, что вам недостает эстетического чутья. Раз в «Манекене, гниющем в такси» удачна композиция (а это несомненно так), скажут вам, эта картина не может быть ни упаднической, ни омерзительной; а Нойес, Элтон и компания примутся утверждать, что, поскольку картина омерзительная, в ней не может быть хорошей композиции. И между двумя этими софизмами середины нет, точнее, срединная позиция имеется, но о ней редко говорят. На одном полюсе — культурбольшевизм, на другом (хотя само выражение и вышло из моды) — «искусство для искусства». Непристойность — очень сложная тема для честного обсуждения. Люди чересчур страшатся либо показаться шокированными, либо показаться нешокированными, чтобы быть способными определять соотношение между искусством и моралью.
    И мы увидим, что защитники Дали требуют для себя чего-то вроде привилегии духовных пастырей. Художник должен быть свободен от нравственных норм, которые связывают простых людей. Стоит произнести волшебное слово «искусство» — и все в порядке. Гниющие трупы с ползающими по ним улитками — нормально; пинать головку маленькой девочки — нормально; даже фильм типа «L’Age d’Or» — нормально. Нормально и то, что Дали годами нагуливает жир за счет Франции, а потом, как крыса, трусливо бежит, едва над Францией нависла опасность. Коль скоро вы умеете писать маслом достаточно хорошо, чтобы выдержать тест, все вам будет прощено.
    Фальшь подобных рассуждений можно почувствовать, приложив их к сокрытию обыкновенного преступления. В век, подобный нашему, когда художник во всем — человек исключительный, ему должна отпускаться определенная толика безответственности, как и беременной женщине. И все же по сию пору никому в голову не приходило даровать беременной женщине разрешение на убийство, никто не станет требовать того же и для художника, сколь бы одарен он ни был. Вернись завтра на землю Шекспир и обнаружься, что его любимое развлечение в свободное время — насиловать маленьких девочек в железнодорожных вагонах, мы не должны говорить ему, чтобы он продолжал в том же духе только потому, что он способен написать еще одного «Короля Лира». И в конце концов, наихудшие из преступлений не всегда те, за которые наказывают. Возбуждение некрофильных грез может нанести едва ли не столько же вреда, как и очищение чужих карманов во время скачек. Нужна способность держать в голове одновременно оба факта: и тот, что Дали хороший рисовальщик, и тот, что он отвратительный человек. Одно не обесценивает в определенном смысле и не затрагивает другого. От стены мы прежде всего требуем, чтобы она стояла. Коли стоит — хорошая стена, а какой цели она служит — это уже отдельный вопрос. Но даже лучшую в мире стену следует снести, если она опоясывает концентрационный лагерь. И точно так же мы должны иметь возможность сказать: «Это — хорошая книга (или хорошая картина), но ее следует отдать на публичное сожжение палачу». Кто хотя бы мысленно не в силах произнести этого, умаляет значение того факта, что художник — это еще и гражданин и человеческое существо.
    Дело, разумеется, не в том, что автобиографию Дали или его полотна следовало бы запретить. Если не считать грязных открыток, некогда продававшихся в портовых городах Средиземноморья, политика запретов сомнительна в отношении чего бы то ни было; фантазии же Дали, возможно, проливают полезный свет на разложение капиталистической цивилизации. Зато в чем он явно нуждается, так это в диагнозе. Вопрос не столько в том, что он такое, как в том, почему он таков. Нет оснований сомневаться, что он — больной ум, вероятно не совсем исцеленный приписываемым ему религиозным обращением: истинно раскаявшиеся или вернувшиеся на стезю благоразумия не щеголяют своими былыми пороками с таким самодовольством. Он — симптом мировой болезни. Мало толку охаивать его как грубияна и хама, по ком кнут плачет, или стоять за него стеной, как за гения, могущего быть безответственным за свои поступки, важно понять, почему он выставляет напоказ именно такой набор порочных аберраций.
    <...>
    Если так, то его аберрации частично объяснимы. Вероятно, они — способ уверить самого себя в том, что он не заурядность. Двумя качествами Дали обладает бесспорно — даром к рисованию и чудовищным эгоизмом. «В семь лет, — пишет он в первом абзаце своей книги, — я хотел быть Наполеоном. С тех пор амбиции мои росли неуклонно». Фраза построена так, чтобы поразить, но, несомненно, в сущности это — правда. Подобные чувства не редкость. «Я знал, что я гений, — сказал мне однажды кто-то, — задолго до того, как я понял, в чем мой гений проявится». Представьте себе теперь, что у вас нет ничего, кроме собственного эгоизма и ловкости, простирающейся не выше локтя, представьте, что истинный ваш дар — скрупулезный, академический, иллюстративный стиль рисования, а ваш подлинный удел — быть иллюстратором учебников. Как же в этом случае стать Наполеоном?
    Выход всегда один: впасть в порок. Всегда делать такие вещи, которые шокируют и ранят людей. В пять лет сбросить малыша с моста, хлестнуть старого доктора плеткой по лицу и разбить ему очки — или, во всяком случае, мечтать о таких подвигах. Двадцатью годами позже — вырезать парой ножниц глаза у дохлого осла. Идя таким путем, всегда будешь чувствовать себя оригинальным. И потом, это приносит деньги! И это не так опасно, как совершать преступления. В автобиографии Дали, возможно, есть купюры. Сделаем скидку на это, но все равно ясно, что за свои эксцентричные выходки ему не приходилось страдать, как то могло быть в прошлом. Он вырос в развращенном мире двадцатых годов нашего столетия, когда фальсификация была явлением повсеместным, а любая европейская столица кишела аристократами и рантье, которые, забросив спорт и политику, взялись покровительствовать искусству. Швырнешь в людей дохлым ослом — они в ответ станут швырять деньгами. Фобия к кузнечикам — несколько десятилетий до того она вызывала бы лишь хихиканье — стала теперь интересным «комплексом», который можно было выгодно эксплуатировать. Когда же этот особый мир рухнул перед германской армией — раскрыла объятия Америка. Вам оставалось только увенчать все это религиозным обращением и без тени раскаяния одним прыжком перемахнуть из модных салонов Парижа на лоно Авраамово.
    Вот вкратце суть жизни Дали. Но почему его аберрации именно такие, почему так легко «продавать» ужасы вроде гниющих трупов просвещенной публике? Вопросы эти — для психолога и критика-социолога. Марксистская критика легко разделывается с такими явлениями, как сюрреализм. Это «буржуазный декаданс» (далее идет игра фразами «трупный яд», «разлагающийся класс рантье») — и все тут. Но хотя это, возможно, и устанавливает факт, но не определяет связи. Все равно хочется узнать, почему Дали склонен к некрофилии (а скажем, не к гомосексуализму), почему рантье и аристократы раскупают его полотна вместо того, чтобы охотиться и предаваться любви, как то делали их деды. Простое моральное неприятие не позволит двинуться дальше. С другой стороны, нельзя во имя «беспристрастности» делать вид, будто картины типа «Манекена, гниющего в такси» нравственно нейтральны. Это больные и омерзительные картины, и любое исследование должно отталкиваться от этого факта".

    Джордж Оруэлл
     
    La Mecha нравится это.

Поделиться этой страницей