1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    [mod=Мила]Из ветки "Это не исповедь. Но и не отповедь".[/mod]
    Для любителей худлитературы.

    "...Миша Коренев выбросился из окна своей квартиры, а она на пятом этаже кооперативного дома возле метро "Щербаковская". Оставил он записку "Прошу никого не винить..." на обрывке газеты. Смычок его валялся на полу, скрипка лежала на столе, на пюпитре же были ноты Двадцать первого каприса Паганини. У тех, кто вошел в квартиру первыми, создалось впечатление, что Миша играл, а потом отшвырнул скрипку и бросился прямо к окну...

    ...Но только лишь стихла музыка, стихло и все. И прощались с Кореневым тихо, могильщики и те молчали. А когда гроб стали заколачивать, вдова Коренева вдруг вскричала, обращаясь куда-то ввысь: "Будь проклята ты, музыка!" Ее принялись успокаивать, одна из девочек прижалась к матери со словами: "Не надо, не надо, мама!", но вдова все кричала: "Будь проклята ты, музыка!" Данилову стало жутко. И тут вдова ослабела, опустилась на табурет и застыла...

    ...- Да нет, тих был в последнее время, в себе что-то таил, но ничего этакого не было. Только выпивши иногда говорил: "Посредственности все мы, посредственности, так и умрем посредственностями. Неужели Паганини был такой же человек, как я, как ты? Или он и вправду душу дьяволу заложил?"
    - Миша ведь и позавчера хотел одолеть Двадцать первый каприс Паганини.
    - Накануне он мне что-то твердил про машину. Мол, скоро машина будет писать музыку и исполнять ее не хуже любого гения. Я смеялся над ним..."

    Это "Альтист Данилов" (наверное, поняли уже). Помните эту линию о Мише Кореневе, помните "тишизм"?

    "...Миша в тот день был грустен, пиво пил кружку за кружкой, но как-то без аппетита и словно бы не понимая, что пьет. А Данилов воблой его угощал. И вобла-то была с икрой. Но Миша то и дело застывал взором и усы, роскошные, д'артаньяновские, щипал, да так яростно, будто и в самом деле желал вырвать из усов клок. Разговор поначалу шел тихий и вечный, какие случаются между московскими знакомыми, долго не видевшими друг друга: как живешь, где и кем работаешь, сколько получаешь <...> Миша спрашивал и сам отвечал, а Данилов тянул свое пиво и узнавал, что дела у Миши крепкие, денег он добывает вдоволь, несколько лет подряд ездил на гастроли на Восток и на Север с ансамблями и певицей <...> Стало быть, есть и "Жигули", и квартира, и две девочки с женой одеты. И вдруг Мишу прорвало. Кружку он от себя отодвинул резко, пиво расплескал, заговорил жадно, зло, неважно было ему, Данилов перед ним стоял или какой иной посетитель буфета Марьинских бань. "Хватит, хватит, хватит! - говорил Миша. - Хватит мне всего! И денег, и женщин, и развлечений, и комфорта! Это все шелуха, целлофан. Это все средства существования! А само-то существование - где? Где оно? Рано или поздно, но все мы оказываемся наедине с жизненной сутью - и что мы тогда? Ничто! Жизнь проиграна, Данилов! Что есть жизнь? Жизнь есть страсть. Жизнь есть жажда. Страсть и жажда к тому, что ты принял за свою земную суть. Ты-то, Данилов, знаешь, в чем моя земная суть... А я трусил, трусил, боялся рисковать, боялся нести ношу не по плечу, боялся, что от этой ноши мне не станет лучше, боялся жертвовать собой и потому предавал... Все... Я не верующий человек, но слова Иоанна Богослова меня поразили: "Любовь изгоняет страх... Боящийся не совершен в любви..." Ты понял? А я боялся, легко оправдывая свою боязнь, и жил легко, я боялся и был не совершен в любви - и к музыке, и к женщине, и к самой жизни. И теперь я не то что не люблю, я просто ненавижу себя, жизнь, музыку! Хотя нет, музыку я еще совсем не разлюбил... Тут у меня остался единственный шанс... Я еще смогу... Ты помнишь, что говорил о моих способностях профессор Владимирский?" Данилов не помнил, но кивнул на всякий случай. А Мише и кивка не надо было. Он сразу же стал говорить о том, что ходит теперь к тренеру-культуристу. Тот задает ему особые упражнения для мышц и сухожилий плеча, предплечий, кистей рук и пальцев, и он, Миша, в последние месяцы почти добился того, что задумал. "Вот смотри! - сказал Миша. - У Паганини руки и пальцы были длиннее, но я теперь компенсирую это тем, что у меня..." Однако Миша не докончил, а взглянул на Данилова с подозрением, как на лазутчика, в глазах его появилось трезвое выражение испуга, будто он выдавал теперь государственную тайну. "Ну ладно, - сказал Миша, - мне надо идти", и он быстро, с неким жужжанием, словно изображая полет шмеля, покинул пивной буфет Марьинских бань. Лишь с последней ступеньки крутого порога, как с пьедестала или кафедры, бросил Данилову, минуя звуком кружки и запретные стаканы: "Помни! Боящийся не совершен в любви!" И исчез".
     
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    «- Николай Борисович, - обратился Данилов к Земскому, все еще пребывавшему на больничном листе, - как вы чувствуете себя?
    - Спасибо, ничего.
    - У вас люмбаго?
    - Люмбаго! - хохотнул Земский. - Вот сегодня хворые места веничком прорабатывал в бане! Но и музыку не забыл. Недавно твоему иркутскому приятелю Андрею Ивановичу исполнил свои новые сочинения...
    - Ну и как, Андрей Иванович?
    - Забавно, - сказал Кармадон, - забавно. Как это ваше направление в искусстве называется?
    - Тишизм, - сказал Земский. – Тишизм».


    Для тех, кто любит читать большие любопытные тексты, то, что я, вдохновлённая SilverCloud'ом, взялась выкладывать сегодня, может, и станет небольшой радостью на форуме. Сама с трудом читаю тексты с монитора. Если кому-нибудь захочется освежить в памяти то, что я раскопала, когда мы коснулись темы «белого холста», можно перечитать 25-ю главу «Альтиста Данилова», например. А я постараюсь не загромождать сообщения большими цитатами.

    «Утром, вернувшись в Останкино, Данилов достал из конверта письмо Коренева. Места про чувства к Наташе он не перечитывал, хотя глаза его забегали и в те места. Трижды Миша повторял слова, слышанные от него и Даниловым: "Боящийся не совершен в любви". Данилов со дня смерти Коренева не забывал их ни на мгновение. Слова эти Миша употребил и в строчках, какие теперь Данилову были нужны. Вот что Коренев писал: "Чем погасить мой душевный мятеж? Чем утолить его? Успокоением в славе? Или в любви? Славы не будет. Любить женщину, как она того достойна, я, видно, уже не способен. Боящийся не совершен в любви. Любить жизнь, людей? Но я в ознобе перед натиском мира... Я зябнущий от его жестокого напора... Пожалуй, одна музыка мне и осталась. Но в последние месяцы я и от музыки зябнущий. Это страшно! Неужели прав З (фамилия была написана полностью, но потом зачеркнута) и надо признать, что важнее тишины ничего в жизни нет? Неужели в тишине сладость и утоление всего душевного мятежа? Неужели лишь в тишине гармония? Нет, нет, нет! Я еще не сдался, я еще люблю звук! Я еще попытаюсь одолеть музыку... Но боюсь, что она разорвет, рассечет, растопчет меня... И тогда - тишина. Тишина! Вершина всего. И тогда тайна М.Ф.К."...
    Было восемь часов. Данилов знал, что Земский встает рано, и позвонил ему.
    - Здравствуйте, Николай Борисович, - сказал Данилов. - Извините за беспокойство. Вчера вы звали меня...
    - Хорошо, Володя, - сказал Земский, - через пятнадцать минут я тебя жду.
    Через пятнадцать минут Николай Борисович Земский открыл Данилову дверь и, поклонившись, будто приглашая к менуэту, провел Данилова в большую комнату.
    <…>
    - Времени у нас с тобой, Володя, действительно мало, - сказал Земский. - Поэтому я сразу исполню свои сочинения. Я пишу и в традиционных формах, тебе привычных, есть у меня и симфонии, и балет, и оратории, есть пьесы инструментальные, не только для скрипки, но и для органа, фортепьяно, флейты-пикколо и прочего... Есть другие вещи... Но поначалу ты можешь их не понять, а то и рассердиться... Я сыграю две простые пьесы для скрипки. <…>
    - Я весь внимание, - сказал Данилов.
    Земский, наверное, не расслышал слов гостя, он был уже в своей музыке, она волновала и мучила его, Данилов видел это. <…>
    Земский взял скрипку, встал возле пианино <…>
    Николай Борисович поднял смычок.
    За его спиной Данилов заметил прикрепленную кнопками к стене полоску ватманской бумаги и на ней выведенные плакатным пером слова: "Из наших пяти чувств слух несомненно меньше других облагодетельствован естественными наслаждениями". Рядом висела другая полоска бумаги с мнением художника Александра Иванова о смысле творчества. "Всерьез готовился", - подумал Данилов.
    - Первая вещь называется "Прощание с номером гостиницы в Тамбове", - объявил Николай Борисович так, словно имел в виду не только Данилова, но и невидимых слушателей, возможно, притихших где-то рядом. - Вторая - "Утренние страдания в окрестностях Коринфа".
    Он стал играть, но никаких звуков Данилов не услышал. Прощание с гостиницей, видно, было элегическое, что-то произошло у Земского в Тамбове, смычок проплывал мимо струн на малом от них расстоянии в задумчивости и грусти. Поначалу Данилов с любопытством следил за смычком, намереваясь, как глухой по движениям губ собеседника - слова, угадать музыку, сочиненную Николаем Борисовичем. Но не угадал. Музыка, верно, была новая и Данилову недоступная. Внимание Данилова рассеялось... <...> Впрочем, что мог заметить сейчас Николай Борисович! Он был само вдохновение. Он творил. Он печалился об исходе своей тамбовской жизни... Тут Николай Борисович закончил первую вещь, опустил смычок, голову склонил на мгновение. Но сразу же будто встрепенулся и вскинул смычок, обратившись мыслями и чувствами к утренним страданиям. Страдания - кому? Может быть, кентавру? - выдались вблизи Коринфа серьезные. Полеты смычка были теперь нервными и стремительными. Данилов любовался артистическими движениями рук и бровей Николая Борисовича.
    Земский опустил смычок, замер, отходя от музыки.
    Данилов молчал.
    Николай Борисович положил скрипку на стол, нервно взглянул на Данилова, налил коньяк, протянул рюмку гостю, быстро выпил свою, сел.
    - Как? - спросил Земский.
    - Несколько непривычно, - сказал Данилов.
    - Я так и думал, - проговорил Земский расстроенно. - Знал, что ты поначалу будешь обескуражен... Хотя и надеялся... Н-да... А вот твой приятель из Иркутска, он сразу многое почувствовал... И Миша Коренев... покойный...
    - Николай Борисович, - осторожно спросил Данилов, - как ваше направление в искусстве называется? Тишизм?
    - Тишизм, - тяжело кивнул Земский.
    - Тишина - лучшее из того, что слышал... От этого вы шли?
    - Поэт выразился удачно. Но меня вело иное движение мысли...
    Николай Борисович встал. Прошелся по комнате.
    - Впрочем, Володя, ничего огорчительного и неожиданного тут нет. Я и думал прежде объяснить суть своего направления. Но взял и ударился в авантюру: а вдруг ты сразу все и почувствуешь...
    - Я кое-что почувствовал, - робко сказал Данилов.
    - Раз уж явился ты ко мне, - сказал Земский, не обращая внимания на слова Данилова, - придется тебе выслушать лекцию. Надеюсь, что короткую. А потом я исполню еще одно сочинение. Оно сложнее первых двух...
    <…>
    Свои объяснения Николай Борисович начал издалека. От самых истоков традиционной музыки. Той самой, какой служит теперь Данилов и какой он, Земский, служил тридцать с лишним лет. Музыка эта возникла скорее всего из-за того, что, как догадались еще древние (тут палец Николая Борисовича указал на полоску ватманской бумаги с черными словами), слух наш по сравнению с другими чувствами куда меньше облагодетельствован естественными наслаждениями. Глаза видят много безобразного. Но и прекрасного перед ними много. А что, по мнению людей, и ушедших и нынешних, слышат уши? Да одни безобразия, выходит, и слышат! Дурные крики, карканье ворон, визг циркулярной пилы, лязг мечей, шипенье кухонных плит и перебранку их хозяек, скребки бумаги по школьной доске, урчания в желудке, свист летящих бомб <…> А как мало приятного слышат люди: пение птиц, шум леса, ласковый плеск воды, смех младенцев. И все, пожалуй. Ну и, естественно, тишина. Однако о ней разговор особый. Вот человек себе в утешение и создал музыку…»


    Всем, кому интересно, повторю – читайте текст Орлова.
     
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    «Иногда Данилов злился на свой инструмент, вздыхал: "Вот бы Альбани..." Но разве дело было в Альбани! Кабы в Альбани! Данилов осунулся, а и так был худ. Случались минуты, когда он у себя в квартире, оставив инструмент и ноты, подходил к окну, пытался представить, какие чувства испытывал в последние мгновения жизни Миша Коренев, о чем он размышлял и намечал ли раньше себе это окно. Стояли холода, когда Миша прыгнул, рамы были проклеены бумагой, и Мише пришлось с силой рвануть створку...
    Не сразу Данилов отходил от окна... Мысли о тишине были соблазнительны. Вдруг Земский прав? Данилов чувствовал в себе симфонию Переслегина, все ее звуки и звуки своего альта, но он знал, что не сможет передать людям их так, как он их чувствовал. Да и никогда он не создаст именно эти звуки! С трудом Данилов заставлял себя брать инструмент. И играл, играл... Не думал ни о чем, просто играл. Окончив какую-либо часть симфонии, говорил себе: "Да нет, что же я, ведь неплохо, лучше, чем в прошлый раз, не такая я уж и бездарность..." Однако проходили минуты, возвращались мысли о собственном несовершенстве, чуть ли не плакать хотелось.
    <…>
    И все же иногда что-то в нем вздрагивало: "Ну сыграешь. И опустишь смычок. И будет - тишина..." - "Кыш!" - говорил тогда Данилов.
    Однако на него нашло другое. Теперь, когда он был уверен, что должен сыграть и cыграет Переслегина, Данилову стали являться страхи как бы ему что не помешало… Он думал, что вдруг погибнет или умрет накануне выступления. Он смеялся над своими cтрахами, но смех получался нервный, а страхи не проходили. И не за свою жизнь было ему в этих страхах обидно (хотя и за нее тоже), главным образом досаду и печаль вызывали в нем мысли о том, что он не успеет сказать людям то, что может и обязан им сказать».


    Однажды в минуту особой откровенности, сидя со своим учителем у него в домашнем кабинете, я сказала ему, что мне иногда кажется самым прекрасным произведением чистый белый лист. Он усмехнулся и внимательно-понимающе посмотрел на меня.
    Теперь-то я понимаю, насколько не удивительно было для него сказанное мной. Я обозначила тогда то, к чему поздно или рано приходят однажды все художники, не стоящие на месте. Он пережил этот кризис в своё время, но не рассказал мне, как из этого выбираться, если начнёт засасывать. Добрые старые учителя, настоящие друзья, как часто вас обвиняют в бесчувствии, когда вы оставляете выбор за своими учениками и друзьями… Но это так, к слову.
    Так вот, я знаю, что такое засасывающий туман белого холста, чистой бумаги и тишины. Я преодолевала эти трудные участки с помощью проверенного средства – вытаскивая из тумана что-нибудь интересное. Почему я делала это каждый раз? Потому что у меня есть на сегодняшний день убеждение: коли мы воплотились на этот раз на этой планете, её махры и узелки, её плотные сгустки среди бесплотной бездны должны стать средством нашей реализации, тем, что опосредованно приближает нас к цели пути. Это относится и к творчеству, и к контактам между личностями, и к духовному пути. Если есть предметность, на определённом этапе она должна нам послужить – как инструмент, материал и как проводящая, посредническая структура. Через собственную предметность мы проводим Высшую Волю в явленную реальность. Если я способна заключить маленькую частицу откровения в знаке, звуке или зримом образе, я должна это сделать. И собственные тела, которое не признают "адепты" стольких учений - это тоже интрумент для реализации Духа; это банальность, но насколько она отвергаема...
    «Тишизм», эстетика «белого листа» или «белого холста», предложенные как способ мировосприятия для мира, который последовательно находится на этапе, когда предметность ещё имеет значение, когда художник борется с формой, а зритель ждёт плодов его труда, оказываются смертельным искусом.

    «Объявили симфонию. Данилов вышел в тишину. Как он играл и что он чувствовал, позже вспоминал он странным образом. Какими-то отрывками, видениями и взблесками. А ведь он привык к сцене, выступал в залах куда более вместительных, чем этот, аккомпанировал певцам театра в составе ансамблей или просто играл в секстете, но тогда он выходил на сцену спокойный, видел и ощущал все, что было вокруг, - каждую пылинку на досках пола, каждый вздох, каждый кашель в зале. Здесь же он был словно замкнут в себе, он сам себя не слышал. То есть слышал, но так, как слышит себя человек, торопящийся сказать, выкрикнуть людям что-то важное, необходимое, разве существенно для него сейчас - красиво ли он произносит звуки, все ли его слова правильны? Данилов и не думал теперь выйти из состояния, в каком оказался, и оценить свой звук как бы со стороны, он просто звучал, и все. Данилов, похоже, не только в Клубе медицинских работников был сейчас, он был везде. А время замерло. Всюду замерло. Но не в музыке. Там оно текло - и быстро, и медленно, и рвалось, и перекатывалось по камням, в отчаянной усталости. Снова альт Данилова, как и Данилов, находился в борьбе, в любви, в сладком разрыве, в мучительном согласии со звуками оркестра…»
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    Да, Олег, это даже не "корь" ищущей личности, это "грипп" какой-то, периодически настигающий в самые неподходящие, казалось бы, моменты. Вокруг меня уже целое кладбище замыслов и идей...
     
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    А я завершу свой галоп по страницам старого, любимого мной романа.

    «…Вся старая музыка так или иначе - отражение какой-никакой, а гармонии. Но разве мир - гармония? Разве жизнь - гармония? Ах, Володя, не криви губы. Уволь! Где уж тут гармония. Лев терзает лань, жирные злаки растут на братских могилах, женщина торгует телом, пьяная рука калечит ребенка, альтист Чехонин лижет штиблеты главному дирижеру, чтобы именно он, а не ты, Данилов, поехал на гастроли в Италию! Гармония!
    - Но, может быть, Чехонин и поступает так, - сказал Данилов, - в поисках гармонии. Хотя бы для себя.
    Земский только рукой махнул.
    - Нет, - сказал он, - мир - черт-те что, но только не гармония. Значит, традиционная музыка лжет. Навевает даже и трагическими сочинениями сладостный обман. Для того она и звуки отобрала приятные человеку, сносные, выдрессировала их и строго следит за их порядком. Она ложь и побрякушка. Конечно, и старая музыка заставляет людей страдать, плакать. Но это оттого, что у них есть потребность страдать и плакать, а иной музыки они не знают. Он, Николай Борисович Земский, уважает и творцов прошлого, в иных из них, скажем в Бетховене, видит родственную себе натуру и жалеет их, шедших ложным путем. Да и пусть их сочинения останутся, пусть исполняют их для гурманов в звуковых антиквариях и через двести лет. Это ничего не меняет... Но настоящей-то музыке, чтобы соответствовать миру, следует не извлекать из природы лакомые звуки, а быть честной и всеми звуками, пусть и страшными, пусть и кощунственными, потчевать людей, терзать их души правдой жизни…
    <…>
    - Значит, и Чайковский, - сказал Данилов, - мог сообщить нам идею "Лебединого озера" или "Спящей" и дать возможность для трактовок своих вещей? Трактовок куда более глубоких и личностных, нежели мы имеем теперь.
    Николай Борисович то ли иронию расслышал в словах Данилова, то ли противопоставление ему Петра Ильича показалось Земскому намеренным, но только он обиделся.
    - А вот не мог Чайковский, не мог! - произнес он с горячностью. Потом утих и добавил вяло, словно потеряв интерес к предмету затеянной им беседы: - Ты, брат Данилов, весь в оковах старой музыки. И разбивать их пока не намерен. Нравятся они тебе. Это печально, но и понятно. Ты молод, стал хорошо играть, стал блестяще порой играть, ждешь от старой музыки многого для себя. И я когда-то был такой, вон там у меня во встроенном шкафу лежат и призы и дипломы. Я далеко мог пойти. Но сомнения стали
    грызть меня, совершенства я жаждал, совершенства! Однако понял, что совершенства не будет. И тогда мне все стало скучно. Но я не сложил руки. И победил. В тишизме я и как исполнитель, и как творец, и как мыслитель найду совершенство. Или уже нашел... А ты играй, играй, звучи, пока звучишь! Ты пока еще в полете, ты оптимист, ты искатель, и мир для тебя хорош, ты молодой.
    - Где уж молодой... - печально сказал Данилов.
    - Хотя, конечно... Миша Коренев в твои годы был уже поверженный...
    - Миша приходил к вам?
    - Да.
    - И часто?
    - Он стал мне как сын.
    Николай Борисович поднялся резко и принялся ходить по комнате. Данилов отругал себя за бестактность, решил молчать. Но любопытен был Данилов...
    - Коренев принял тишизм? - спросил он.
    - Миша понял меня. Но тишизм его напугал. И сильно. Очень сильно... Однако его последний поступок говорит о том, что он принял тишизм.
    - Разве?
    - Да, - сказал Земский. - Ты узнал сегодня об азах тишизма, прочел первое слово в букваре, да и то по слогам... А Миша ушел в высшую тишину. Да что ушел! Прыгнул туда... Или вознесся...
    - Стало быть, для вас высшая тишина - исчезновение личности, смерть? Так, что ли?
    - Нет, - горячо сказал Земский, - для меня - нет! Я - творец. Для меня моя музыка - продолжение жизни. Или ее воплощение. Даже если эта жизнь и состоит из одних скорбей и грехов. А для слабых натур Мишин прыжок в тишину - благость...
    - Миша ушел в тишину и унес с собой тайну М.Ф.К...
    - М.Ф.К.? - сразу остановился Земский. - Откуда ты о ней знаешь?
    - Прочел в одном письме... М.Ф.К. Это его инициалы, видимо... Михаил Федорович Коренев... Так, наверное?
    - Он всего стал бояться, - сказал Земский. - Всего. Однако и со всем, что его пугало, был намерен вести бой. И первым делом - с самим собой... А когда узнал от меня, что старая музыка рано или поздно должна исчезнуть или отмереть, он и от этого пришел в ужас, оцепенел, словно на краю пропасти. Но потом решил - доказать и мне и самому себе, что - нет, что старая музыка не ошибка и не частность, а что и она может быть великой. Как и он в ней. А вот не доказал...
    <…>
    - Однако вы живы. А он погиб.
    - Он ушел в тишину. В высшую тишину. А я страдал... Я знал, что рано или поздно он уйдет в тишину и я буду страдать... Я не останавливал его, я должен был испытать потрясения, чтобы написать лучшую свою вещь... Я написал ее... Памяти утихшего скрипача... Это сочинение еще потрясет людей...
    - Выходит, что Мишина гибель - благо для вас, для музыки и для людей?
    - Я не говорю, что благо. Необходимость - да. В мире - разлад, и не скрипачу Кореневу суждено было его вынести. Творец же...
    - Такой, как вы...
    - Такой, как я. Творец же обязан был не холодным умом представить смертельную схватку личности с миром, а отцом увидеть страдания сына и самому отстрадать... Кровью и сединой оплатить за великое сочинение... А я знаю, что сочинил!...
    <…>
    - Николай Борисович, вы смотрите на меня как-то странно. Не думаете ли вы и меня напугать, как напугали Мишу Коренева?
    - Тебя не напугаешь, - угрюмо сказал Земский. - Ты сам скоро напугаешься, коли и впрямь ринулся в большие музыканты. Так напугаешься, что однажды подойдешь к окну и подумаешь: "А не прав ли Миша Коренев?.." Если ты, конечно, тот, за кого себя выдаешь...
    - Я себя ни за кого не выдаю, - сказал Данилов. - Однако у меня создается впечатление, что вы меня за кого-то принимаете. За кого же?
    - Мало ли за кого...
    - Вы взрослый человек, - сердито сказал Данилов, - а, видно, уверили себя в каком-то детском вздоре... Это и смешно, и неприятно... Разрешите на этом откланяться.
    - Извини, Володя, - быстро заговорил Земский, - это все шутки... Но ведь как шутник, сам знаешь, я не всем нравлюсь... Извини... И забудь о моих словах... Нам и в театр пора».


    Кто дочитал - тот молодец.
    И в заключение.

    «…И тут Земский на самом деле рухнул на колени перед Даниловым.
    - Не губи, Володя! Хочешь, я открою тебе тайну Миши Коренева?
    - Встаньте, Николай Борисович, - подскочил Данилов к Земскому, принялся поднимать его, тяжел был Николай Борисович. - Что вы мне все этой тайной морочите голову! Ее или нет, или она не имеет ко мне никакого отношения.
    - Есть тайна. А имеет ли она отношение к тебе, или еще к кому, я сказать не могу.
    Николай Борисович вытащил из кармана пиджака помятый конверт, поднял руку с письмом.
    - Я получил это письмо от Коренева за день до его гибели, - сказал Земский. - Я не вскрывал его.
    Земский протянул письмо Данилову. Данилов невольно взял его, но тут же решил вернуть Земскому:
    - Письмо адресовано вам. Я не читаю чужие письма.
    - И все же ты разорви конверт. Я догадываюсь, что в нем, и думаю, что твое знакомство с письмом не нанесет ущерба ни мне, ни Кореневу.
    Данилов осторожно расклеил конверт, вытащил оттуда сложенный, видимо, нервными руками лист нотной бумаги. Развернул его. Лист был чистый.
    - Я так и думал, - сказал Земский.
    - Пустой лист, - тихо произнес Данилов. - Что ж, и для меня тут нет большого открытия...
    <…> Из зала доносились флажолеты флейты и трели струнных - то соловей залетел во владения императора, и вот уже следовал цветной и прекрасный китайский марш, а потом спорили два соловья, живой и механический, японский. Стравинского Данилов слушал рассеянно, он думал о погибшем скрипаче Мише Кореневе, видел кладбище в Бабушкине, вытоптанный снег под березами, заплаканную вдову и двух девочек, печальную Наташу с розами в руках, видел себя, в частности, и то, как он старался уберечь пальто знакомых Коренева от зеленой, не загустевшей еще краски соседней ограды. Он держал сейчас итог Мишиной жизни, чистый листок, уход в беззвучие, признание того, что произнести нечего или что вообще в этом произнесении нет нужды. Однако нужда была, коли бросился в окно. Что-то ведь произнес, и важное произнес.
    Но вот глиссандо арф и золотистыми звуками песни рыбака закончилась музыка Стравинского. Данилову была очередь идти на сцену. Несколько минут в артистической он привыкал к инструменту альтиста Захарова, звук был хороший. Данилов кивнул Переслегину и Чудецкому, пошел к публике. В зале, видно, знали о происшествии с Альбани, тишина была удивительная.
    В программе сообщалось, что солист В.Данилов исполнит три свои пьесы. Однако Данилов объявил:
    - Импровизация. Памяти утихшего музыканта.
    Объявляя, он подумал, а не собирался ли Земский так же назвать свое сочинение? Но в названии ли было дело?
    "Стихи не пишутся, случаются"...
    Тут случилась музыка».
     
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    И ещё по поводу невозможности реализации замыслов (и заодно прошу обратить внимание многих из тех, кто это читает, на то, что есть расстановка мотивов, заставляющая жить так, как рассказала Марина, для творческой личности). Эту цитату я уже размещала здесь, но она уже давно скрылась от глаз читателей в глубинах форума.

    « - Понимаешь, жалели за то, что я, пиля дрова, себе прорезбла платья. За платья жалели! Не за время, которое я тратила на дрова, у стихов отнятое! И так многие – стоя жалели и сокрушались, глядя на мой хаос, на всю мою жизнь, вместо того, чтобы взять из рук пилу – попилить, пока я допишу акт одной из моих пьес о Казанове…»
    «Вечером Марина лежала на своём диванчике, где спала (в её комнате я помню только диван, её стол и книги), и, пуская папиросный дым – а на глазах её были слёзы:
    - Ты пойми: как писать, когда с утра я должна идти на рынок, покупать еду, выбирать, рассчитывать, чтоб хватило, - мы покупаем самое дешёвое, конечно, - и вот, всё найдя, тащусь с кошёлкой, зная, что утро – потеряно: сейчас буду чистить, варить <…> - и когда все накормлены, всё убрано – я лежу, вот так, вся пустая, ни одной строки! А утром так рвусь к столу – и это изо дня в день…»

    Анастасия Цветаева, "Воспоминания"
     
  8. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
     
  9. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    История с Альбани в романе была частью мистической линии, которую я вообще не вытаскивала в теме о творчестве в этой ветке.

    Вот ответ на твой вопрос, брат орм, прямо из книги (поисковики ты и сам можешь задействовать):

    "Данилов платил за два кооператива и за инструмент. Инструмент обошелся ему в три тысячи, собранные у приятелей и у знакомых приятелей. Купил он его четыре года назад. Но это был истинный альт, возрастом в двести с лишним лет, сотворенный певучими руками самого Альбани... Звук у альта Альбани был волшебный. Полный, мягкий, грустный, добрый, как голос близкого Данилову человека. Шесть лет Данилов охотился за этим инструментом, вымаливал его у вдовы альтиста Гансовского, вел неистовую, только что не рукопашную, борьбу с соперниками, ночей не спал и вымолил свой чудесный альт за три тысячи. Как он любил его заранее!
    Как нес он его домой!...
    Данилов замер в умилении, готов был опуститься перед ним на колени, но не опустился, а долго и тихо стоял над ним, все глядел на него, как глядел недавно в Париже на Венеру Бурделя. Он и прикоснуться к нему часа два не мог, робел, чуть ли не уверен был в том, что, когда он проведет смычком по струнам, никакого звука не возникнет, а будет тишина - и она убьет его, бывшего музыканта Данилова. И все же он решился, дерзнул, нервно и как бы судорожно прикоснулся смычком к струнам, чуть ли не дернул их, но звук возник, и тогда Данилов, усмиряя в себе и страх и любовь, стал спокойнее и умелее управлять смычком, и возникли уже не просто звуки, а возникла мелодия. Данилов сыграл и небольшую пьесу Дариуса Мийо, и она вышла, тогда Данилов положил смычок. Больше он в тот вечер не хотел играть. Он боялся спугнуть и первую музыку инструмента..."


    Ну и так далее. Альт был в романе загадочным, живым по-своему персонажем, и закончилась история для него трагически. Если, Андрей, захочешь - прочитаешь. Только не сравнивай книгу ни с "Мастером и Маргаритой", ни с "Алисой...", ни с каким фэнтези, тогда и особенности книги не затрутся, и вообще, может быть, хорошо пойдёт. Я читала "Альтиста" ещё тогда, когда он выходил в "Новом мире" - в библиотеках на новые номера журнала в очередь вставали. А я, как дочь библиотекаря, читала новенькие незачитанные номера первая. Таскала их везде с собой, мой учитель меня на рисунке и живописи даже за чтение в уголке не ругал, спросит так завистливо "Ну как там Кармадон поживает?" - на что я ему важно отвечу "Ещё спит!" - ну, он и отойдёт...

     
  10. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    Что есть работа в стол?
    С одной стороны - это и опасно для творца, его творческого потенциала, его вдохновения и т.д., и нечестно по отношению к тем, кто готов принять плоды его труда. Если с этой стороны глянуть - можно увидеть и содействие силе, не допускающей воплощения творческой энергии, и сдачу со всеми своими потрохами Небытию...
    А с другой стороны - мы ж с вами не матерьялисты, мы ж понимаем, что мыслеформы, фантомы, химеры уже созданы, они существуют и стремятся воплотить задуманное их создателем, и никакие ящики стола, папки, углы в чуланах и на чердаках для них - не место заточения...

    Такая работа не принадлежит Белому Небытию.
    Однако как трудно бывает оправдать собственное молчание, наглухо закрытые двери и папки...

    [mod=Мила]Это был разговор лета 2009-го года. Вытащила его из длинной ветки с разными разговорами 3 октября 2011-го года.[/mod]
     

Поделиться этой страницей