1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]
    Николай Рерих, "Весна священная"


    "...о смежности и раздельности искусств. Удивляюсь тому, что в литературе, когда хотят похвалить, пользуются терминами других искусств. О слове говорят: «Музыкально. Живописно». Художники же говорят: «Литературно», – когда хотят выругать. Признаю, что это явление здоровое. Каждое искусство должно обходиться своими средствами. Я сам не люблю, скажем, программной музыки – но не слишком ли дифференцировались искусства? Почему не только передвижники, но и «Мир искусства» шли в ногу со всеми передовыми отрядами литературы, музыки, философии своего времени, почему их выставки были переполнены зрителями?"
    Евгений Шварц

    Это и правда явление более многообразное, чем пошлость некоторых умозрительных конструкций наподобие "архитектуры - застывшей музыки".
    Как не всякое заимствование - компиляция, так не всякое перенимание приёмов и задач между разными цехами - кривляние или беспомощность. Это общее место.
    Иначе у нас не осталось бы в качестве настоящего искусства и десятой доли того, что есть.


    [​IMG]


    "БЕСЕДА ПО ПОВОДУ НЕВСТРЕЧИ ЮРИЯ НОРШТЕЙНА С ЮРИЕМ КОВАЛЕМ

    - Перед нашей встречей, вы очень корректно сказали, что к друзьям Коваля себя не относите...
    - Не то что к друзьям, я даже к малознакомым себя не отношу…
    - И, тем не менее, у вас, мне кажется, могла быть такая, мультипликационная картинка о нем.
    - Пожалуй, вы правы, именно мультипликационная, потому что у меня такое ощущение, что он писал мультипликационным языком. И я думаю, что если бы здесь сидел Коваль, он не счел бы мои слова унижением, поскольку мультипликационный язык невероятно сжат, образен и пахуч. Такая корица. Он источает запах, этот язык, буквально на всех думающих. Я, конечно, говорю о лучших фильмах, и поэтому, если оценивать его язык, то он невероятно мультипликационен. «Что мне нравится в черных лебедях, так это их красный нос». На самом деле это пушкинская фраза. Пушкинской корректности и ясности. Я не один раз уже говорил, что когда делал фильм «Лиса и заяц», я все время ходил и повторял про себя строфу из Онегина «На красных лапках гусь тяжелый, задумав плыть по лону вод, ступает бережно на лед, скользит и падает, веселый, летает, вьется первый снег, звездами падая...» Абсолютная картинка. И понимаете, вот «что мне нравится в черных лебедях - красный нос». Это то яркое, что сразу вспыхивает в темноте. То яркое, что сразу обозначается на снегу, поскольку все бело и ничего не видно. И в этом смысле, конечно, язык его невероятно пахуч. Когда я прочитал «Чистый Дор», то я сразу... у меня аж зубы заломило. А потом я понял, что нет – это невозможно…всё здесь остается в литературе и никуда не может идти. Что же касается «Недопеска», то, глядючи на рисунки Калиновского, я думал, что из этого может быть сделан фильм. И даже один мой студент Миша Алдашин - у него до сих пор в этом направлении ломит зубы, и он знает иллюстрации Калиновского, и у него есть тайная идея, и он, действительно, очень хороший режиссер и остроумный человек... Но я ему сказал: Миша, вы должны в этом случае просто обратиться к Наташе.
    - Мультфильм по «Недопеску» – это просто предел мечтаний.
    - Что касается знакомства, я конечно, знаете... дурак... Мне надо было напрашиваться в его знакомцы.
    - Тем более, он вас так ценил, что нужно было лишь чуть-чуть инициативы проявить.
    - Это же, знаете, как в любви. Сколько любовей теряется из-за того, что один или другой не проявляет инициативы. И рушится целый мир… А уж если, знаете, уважение, которое подобно любви к какой-нибудь прекрасной даме!.. Уважение мое к Ковалю было совершенно не измеряемо. И когда на студии, я помню, в просмотровом зале Лешка Носырев собирался чего-то смотреть и вдруг говорит: «О, Юр, ты все хотел с Ковалем познакомиться, вот он». Тогда мы и познакомились. Буквально трехминутное пересечение. Всё. Единственно, что я ему сказал тогда: «Юра, вы знаете, у нас было лето имени Коваля. «Чистый Дор» был настольной книгой, которую мы читали друг другу, детям, дети говорили словарем Коваля. Вот чтоб вы знали об этом»…


    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    Николай Устинов, сборник рассказов Юрия Коваля "Весеннее небо"



    «Чистый Дор» - это собственно первая книга, которая попалась, и имя Коваля тогда я и узнал. Купила эту книгу моя жена, она долго лежала без движения, как-то недосуг было, имя неизвестно... через картинки куплена была.
    - Это была книга с Николаем Устиновым?
    - Да-да. А потом я однажды вечером приезжаю на дачу, а она говорит: «Ты знаешь, что это за книга?» И начала читать кусочки, и было сразу понятно, что это абсолютно невероятная высота... И простота. Причем у Коваля же нет грани, где заканчивается ирония, начинается проза, которая переходит в мгновенный трагизм. Причем у него и трагизм не мясистый, а летучий. Пушкинский. Конечно, у него совершенно невероятная пушкинская основа, но если попытаться для себя прочертить линию, я думаю это Бунин, Юрий Казаков - такие переклички! Я думаю, что Коваль любил их. Это совершенно очевидно... Ну и, конечно, потом попалась книга «Недопесок», которую я мгновенно схватил где-то в магазине с полки. И, кроме того, ну совершенно невероятные рисунки Калиновского. Я их просто рассматривал отдельно и думал, что Коваль, наверное, был в полном восторге, потому что это такая адекватность тексту, текст изобразительный.
    - Он очень трепетно относился к работе с художником. И почти все его прижизненные книжки – шедевры художественного оформления.
    - Ну, еще бы – он сам такой художник! Он... имеет право требовать. Понимаете, у него такой запас вкуса, такая свобода в знании народной живописи, народных росписей, пермской живописи или городецкой… Ну, абсолютное знание этого всего. Понятно, что он не допустил бы никакой пошлости по отношению к своим книгам…
    [О книге «Опасайтесь лысых и усатых»] …Мне Леша Носырев рассказывал, что один из гонораров его был в виде книг выплачен, книгами. И он должен был сам эти книги продавать. Хорошая постановка вопроса – в фартуке стоит Коваль на рынке и кричит: «Коваль – Коваль! Кому Коваль!»
    [О выставке его живописи] …Свобода совершенная, свобода мастера... свобода народной живописи. Будто это все в одну секунду делается и никаких переделок не терпит. Здесь нет того подробного набора живописи, скажем, который мы видим на поверхности фальковской живописи, где сто сеансов и это видно. Что, естественно, не мешает быть этой живописи прекрасной. Или сезановских сто сеансов, сколько угодно сеансов, полное удовольствие. А здесь легкость, только сравнимая с его прозой. Тут что-то такое есть моцартовское. Это о Моцарте воспоминания были, что если он сидел, писал, а ветер смахивал его нотный лист, то он за ним не нагибался. Он брал новый и записывал новую мелодию. Вот, очевидно, Коваль и обладает этим совершенно невероятным свойством – он щедр на то, чтобы выбросить. Вот так прочитывается его проза.
    - Он, действительно, очень легко относился к черновикам, к записыванию мыслей и заметок, к записным книжкам, говорил: «Что забылось, то не было важным». И шел дальше.
    - Ну, вот видите, я этого не знал, а собственно вот это и есть существо его.
    - Это мог позволить себе только очень богатый человек.
    - Ну конечно, конечно, у него там запас огромный… еще соседям отдаст".


    Источник.

    [​IMG]
    Геннадий Калиновский, "Недопёсок Наполеон III" Юрия Коваля
     
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "– Юрий Борисович, в детстве родители вам много читали?

    – Понимаете, в это время у всех была такая трудная жизнь, что на самом деле было не до чтения вслух. Конечно, мама что-то читала нам с братом, а потом мы быстро научились. Я начал читать, наверное, лет с четырех. Сегодня это не удивительно, а тогда я практически сам научился, и первую книгу осмысленно прочитал и запомнил. Мне запомнились детали. Знаете, вот я сейчас смотрю кино: если там нет деталей, мне оно не интересно. Это всё – общий поток, а мне нужно зацепиться.

    – Какой была ваша первая самостоятельно прочитанная книжка?

    – Я совершенно точно ее помню – «Лягушка-путешественница» Гаршина. Это было зимой, в Новый год. Пришел наш дядя и подарил мне и моему брату пачку книжек. Тоненькие, сцепленные скрепкой по корешку, небольшого формата, чуть больше нынешнего паспорта. Назывался этот цикл «Книга за книгой». И я должен сказать, что это были все хорошие книги: «Городок в табакерке» Одоевского, «Волшебная лампа Алладина» из «Тысячи и одной ночи». Но книжка Гаршина меня задела более других, я сидел под елкой и читал.

    – Чем же она вас зацепила?

    – Там была осень, и лягушка сидела под дождем – нежилась, и дождинки у нее скатывались по брюшку, и ей было так щекотно и так хорошо, что захотелось заквакать, но она вдруг вспомнила, что лягушки осенью не квакают. Это небольшое событие в жизни лягушки стало моей жизнью. Плюс иллюстрации Георгия Никольского – был такой очень хороший художник.

    – А дома у вас была большая библиотека?

    – Нет, библиотека у нас была точно небольшая. Много книг сгорело во время войны, их просто жгли вместо дров. Это мне мама рассказала. Так же, как в блокаду в Ленинграде топили книгами: людям же надо было выживать, поэтому вся интеллектуальная сила летела туда, в печку. Уже потом я начал со страшной силой собирать книги. У меня была просто какая-то истерика, осатанение – покупка книг.<...>
    <...>

    – Первая поэзия вашего детства – это, наверное, был Пушкин?

    – Конечно, Пушкин. И когда мы открывали «Родную речь», первый портрет там чей был? Пушкина. Этот портрет открывал все. Вглядитесь в его строку: «Прозрачный лес один чернеет, и ель сквозь иней зеленеет», – это живопись Клода Моне! Волшебная строка! Представляете, какой Пушкин живописец грандиозный! Мы все должны быть обязаны Александру Сергеевичу, потому что он воспитывает всех нас до конца жизни нашей, он дает нам, постепенно расширяя, обратную перспективу, он учит всему, он великий режиссер.

    А к какому жанру литературы у вас была склонность?

    – К приключенческому, конечно. Поскольку я рисовал в школе для библиотеки (я учился тогда в пятом классе), то мне дали собрание сочинений Майн Рида вне очереди. То есть я пользовался таким «блатом». А знаете, какая за ним стояла очередь? Что вы! Это было такое чтение, когда ты сразу оказывался уже там, в трюме! Невероятно! Тебя качало, ты уходил в море… Мальчик без приключенческой литературы – да кто он такой? Помните строку Высоцкого: «Значит, нужные книги ты в детстве читал!».

    – Юрий Борисович, а ваше окружение – сверстники, с которыми вы гоняли во дворе, – они были читающими?

    – Да сплошное хулиганье было! Но, вы знаете, странная история: все хулиганы, а вот чтение – это было священно.

    – Но как же так получалось?

    – Непонятно. Когда-то я прочитал у Шаламова, как в лагере ценились те, кто умел рассказывать, и мне кажется, что здесь как раз та же причина: рассказать сами мы не могли, а «войти» в рассказ могли. И это было чтение вслух, между прочим. Мы читали «Вия» Гоголя, «Легенду об Уленшпигеле» Шарля де Костера, там же я прочитал «Шинель» ‒ у нас было своеобразное чтение «при канделябрах», где романтическими «канделябрами» был тихий свет из окон прядильной фабрики. Вечер, вроде как детям пора домой, а мы сидим на бревнах, перед фабрикой. Потухало небо, мы рассаживались... Казалось бы, ну кто тебе мешает днем почитать? Но в этом чтении была особая романтика.
    <...>
    Нашим с Франческой детям буквально с года-двух я очень много читал. Прежде всего – стихи. Дети хорошо воспринимают ритм, у них отличная на него память. Естественно, у нас был Маршак, Чуковский, кое-что из Хармса, переводы Маршака – Роберт Бернс, ритмы которого я вталкивал в детские уши. Его стихи легко ложатся на ритм ходьбы. Помню, Катьке четыре с половиной года, мы идем в лес, и я ей по дороге читаю:

    Вот этот шут – природный лорд.
    Ему должны мы кланяться.
    Но пусть он чопорен и горд,
    Бревно бревном останется!

    При всем при том,
    При всем при том,
    Хоть весь он в позументах, -
    Бревно останется бревном
    И в орденах, и в лентах!

    Катя с удивлением останавливается и, страшно картавя, говорит: «А пгавда, папа, бгевно останется бгевном и в огденах, и в лентах?» От себя добавлю – очень современная строка.
    Потом, когда Боря и Катя подросли, лет в десять-одиннадцать (у них разница в два года), я им открыл прозу Бунина, его небольшие рассказы, часто читал и перечитывал «Антоновские яблоки». Катя спустя много лет призналась: «А знаешь, пап, я так и не поняла тогда твой восторг, когда ты читал “Антоновские яблоки” и восхищался описанием осени, помещичьего быта, запаха антоновских яблок. И только потом я перечитала этот рассказ и поняла, какой он!» Дети стали старше, и я им читал «Женитьбу» Гоголя, «Ревизора», «Мертвые души»... А когда Кате исполнилось шестнадцать и мы с ней уехали отдыхать на две недели, я ей прочитал вслух, от края до края, роман «Мастер и Маргарита»! И ей все это запомнилось.

    Вы так долго читали детям вслух?

    – Конечно. Вообще чтение вслух – это упоительное занятие. Во-первых, ты сам получаешь удовольствие, поскольку в этот момент начинаешь по-настоящему понимать силу и гармонию слова. Причем не всех писателей можно читать вслух – только тех, кто владеет музыкой слова. Гоголь, Пушкин, Гайдар, сказки Шергина. Стихи, конечно ‒ а как они могут не вслух читаться? И я до сих пор очень много читаю Франческе или внукам, когда их вижу. Вообще, надо учить детей музыке слова, чтобы они окунались не только в действие, но и в красоту сказанного. Поэтому, например, у нас целое лето прошло под знаком Юрия Коваля. Мы разговаривали репликами его героев.
    Помню историю, когда моя внучка Яночка... как-то мне позвонила и спросила: «Дед, а ты сонеты Шекспира читал?» – «Естественно, читал, только по-русски. Я могу тебе наизусть сейчас десяток прочитать. Хочешь?» – «Давай». Я начинаю читать, и она вдруг кричит восторженно: «Нашла!» Что нашла? «А я, говорит, смотрю сейчас на английский текст…» (причем староанглийский – они в школе сонеты Шекспира читали на староанглийском, как мы в свое время «Слово о полку Игореве» – на старославянском). Это тоже воспитывает в детях определенную культуру, окунает наше сознание в обратную перспективу. Я помню, как мой сын Боря в десять лет учил монолог «Быть или не быть?»: «И я тоже должен выучить, я тоже должен знать».

    – Неужели сам захотел выучить?

    – Да, потому что я читал и знал этот монолог наизусть, и ему тоже захотелось. Когда Боре было лет десять-двенадцать, я ему начал читать «Хаджи-Мурата». Я объяснял многие куски и заострял внимание на каких-то чисто литературных вещах – как идет описание того или иного события, как Толстой сопрягает ритм и развитие мизансцены. По несколько раз перечитывал одни и те же фрагменты. Конечно, детям нужно давать пространство звучания ситуации. К сожалению, мне этого в детстве не досталось.
    А Боря с Катей воспитывались при ежевечернем звучании прозы и поэзии, и я все время «повышал градус». Например, когда им было пять-семь лет, я читал «Кентервильское привидение» Оскара Уайльда, и вы не представляете, какой это был грандиозный эффект! Как они уже в предвосхищении ситуации начинали биться в истерике, в хохоте в своих постелях! И они каждый вечер ждали продолжение чтения.

    При том, что «Кентервильское привидение» – книжка не для пятилетних?

    – А на самом деле ее интрига, развитие действия таково, что дети хорошо ее воспринимают. Кроме того, я же еще что-то им сам рассказывал, и в текст Уайльда добавлялась моя интонация. Если бы дети его читали сами, то, может быть, они бы не воспринимали его с таким воодушевлением.

    – Как хорошо это показывает значимость того, как читать ребенку.

    – Знаете, я помню такую историю – я сидел на кухне и что-то мороковал к «Сказке сказок», а Кате было шесть лет, и она устроилась у меня на коленях. Я рисовал, всякое смурное и еще непонятное, а про себя тихо пел любимую песню – «Враги сожгли родную хату». И вдруг у меня Катька закаменела, и мне на руку падает слеза. Я говорю: «Катенька!», и как она разревелась! Ну чего она там понимала в шесть лет, какие у нее драмы были?! И эта детская реакция говорит о том, на каком высочайшем уровне сочинена песня! Я не покривлю душой и не унижу Пушкина, но это абсолютно пушкинский уровень простоты! «Вздохнул солдат, ремень поправил, раскрыл мешок походный свой, бутылку горькую поставил на серый камень гробовой...» Это сочетание народной поэзии, народного речения и гения Исаковского...
    Писатель, который был для моей внучки Яны абсолютным, безусловным, – это Юра Коваль. Она его знала наизусть кусками. Как-то я взял с полки повесть «От Красных ворот», и Яночка говорит: «Дед, а ты читал? Помнишь, как заканчивается?» – «Ну конечно помню». ‒ «А я, когда дочитала, я так расплакалась...» И я ей говорю: «Яна, так и должно быть! Это искусство, и оно на тебя должно действовать! Да, ты должна плакать, ты должна испытывать потрясение. Но это потом поможет тебе в жизни, потому что если у тебя случится что-то похожее, ты вспомнишь строчки Коваля и обретешь более глубокий смысл переживания». Потом, учась в университете в Беркли, она на русском факультативе сделала перевод большого куска этой повести, так она любила и любит Коваля.

    А остальные внуки, как у них обстоят дела с чтением?

    – Остальные тоже читающие. Но у каждого идет расщепление в свой интерес. <...>

    Юрий Борисович, а ваше детское чтение оказало влияние на творчество, на ваши пристрастия в дальнейшем?

    – Я считаю, что абсолютно. По мере начитанности я стал многое понимать, и когда мне было лет двадцать, я уже сознательно покупал книги. Как сказал поэт, «я в правильном шел направлении, а время пошло не туда». И когда в 1962 году я оказался в командировке в Минске, в качестве мультипликатора, то привез оттуда свой первый чемодан книг. В основном это была греческая литература: буколическая поэзия, греческие эпиграммы, греческие историки, речи Перикла... Этот чемодан книг я хорошо помню, потому что с трудом дотащил его до дома.

    – Но это вы уже знали, что вам нужно...

    – Греческая литература была исключительно по наитию, как и японская поэзия. При чтении происходили любопытные соединения, например, легкая поэма «Пастушечья болтовня» внезапно объединилась с замечательным рассказом Хемингуэя «У нас в Мичигане». И в том и в другом повествовании любовная история. Еще один важный момент – пересечение живописи и литературы. Не в бытовом уровне, а в структуре строения. Об изображении и поэзии никто лучше Лессинга не написал. Его сочинение «Лаокоон, или О границах в живописи и поэзии», в сущности, основа для тех, кто стремится к постижению тайн различных искусств. Культура живописи имеет проникающее свойство – в том числе проникающее сквозь слово. В какой-то момент познания слово начинает совпадать с кругом музыки и кругом изобразительного искусства. Например, читаю описание пейзажа у Лермонтова в «Штоссе» – и вдруг вижу какой-то петербургский этюд Федотова. И тогда соединимость искусств приобретает для тебя форму шара и приближается к бесконечности. Начинается эхо в переменных формах искусства.

    Можете рассказать, как возник «Ежик в тумане»?

    – Сергей Козлов принес мне штук сорок сказок – целую пачку. Из них я выбрал «Ежика в тумане», потому что увидел в этой сказке отголоски японской поэзии. Для себя. В Японии я тогда еще не был, но эту страну уже любил. В магазине «Дружба народов» ( напротив нынешнего книжного магазина «Москва») продавались Хокусай, Утамаро, Хирошиге. На основе сказки я сочинил сценарное решение фильма с включением большого количества новых эпизодов. Безусловно, на поэтику фильма повлиял и рассказ Тургенева «Певцы».
    А без книги «Уолден, или Жизнь в лесу» американского писателя Генри Торо не было бы фильма «Сказка сказок»: своей литературой он давал мне те смыслы жизни, которые были затушеваны в моей стране. Хотя его книга имела энергичный социальный подтекст. Собственно, главная тема книги – как немного нужно человеку, чтобы почувствовать себя счастливым. Параллельно с Генри Торо открывалась поэзия Уолта Уитмена. Я был абсолютно ошеломлен его стихами, их несхожестью с тем, что я читал в русской поэзии. Уже когда я начал читать Библию, понял, из какого источника поэтика Уитмена.

    – А когда вы начали читать Библию?

    – Довольно поздно – наверное, году в 1973-м. Но ответ не может быть односложным. Вопрос: когда ты начинаешь читать жизнь и себя в ней? Когда ты соотносишь свои деяния с другой жизнью, с иными деяниями? – вот важный перекресток. И в полноте жизни, если заполняешься ее формами, ты даже не подозреваешь, что началось всё давно, с какой-то прочитанной и ожегшей тебя строки".

    Из интервью Юрия Норштейна для проекта "Папмамбук". Беседу вела Мария Костюкевич


    [​IMG]
    Франческа Ярбусова
     
    La Mecha нравится это.
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647


    Александр Траугот и Юрий Норштейн о слове и изображении, о свободной протяжённости образа во времени и в смыслах.
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "— У композитора-режиссера Хайнера Гёббельса музыка настолько вписана в сценическое пространство, что становится особой антропологией звука. Видимо, по мере привязки звука к стихиям, в процессе исследовательской театрализации дело дойдет до восстановления в правах древнейшего пифагорейского взгляда на музыку? Грубо говоря, и чеченская война в «Аиде» может быть серьезным звуковым откровением.

    — Интересно не то, что говорится, а то, на каком основании это говорится. Наверное, следует говорить не о пифагорействе в музыке, а о ситуации искусства вообще, когда целое, неделимое содержание находится в осколках, неузнаваемо дробится — в танце, музыке, живописи. Утерян древний синкретизм музыки, поэзии, жеста. Стопа как размер, как подъем/опускание, арсис/тесис, перестала соединять тело с поэзисом. Но театр сохраняет синергетичность, поэтому вдруг стал так важен.

    — Хочется пифагорейский вопрос задать. В вашей книге чисел «2013» — яркие образы живописи Пауля Клее, Магритта и особенно де Кирико. Каков синкретизм живописи, с чем? Вы так глубоко ее чувствуете; каков общий камертон вашей музыки и живописи?

    — Дело не в том, что я чем-то им близок или они мне; дело в объективной фундаментальности их работ. Посмотрите: весь итальянский кинематограф 1960-х, весь Феллини и Бергман настояны на де Кирико. Там, конечно, и живопись Моранди, там много чего. Наверное, вы имеете в виду, что минимализм и концептуализм сошлись именно в де Кирико. В 1912 году и слов таких не было, а уже все сошлось. После де Кирико или Магритта никакого Сальвадора Дали смотреть невозможно, затошнит. А с Пифагором надо иметь в виду, что пафос звука не в звуке, а в числе, которое одновременно и геометрическая фигура".

    Владимир Мартынов, из интервью


    [​IMG]
    Ингмар Бергман, "Земляничная поляна"
     
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]

    И вот вам такой осколок: музыка Страшного суда Иеронима Босха. То, что начертано на ягодицах грешника, расшифровали и исполнили музыканты.
    Амелия Хэмрик прочитала и записала ноты, Уильям Эсензо аранжировал (и слова написал к этой рыбе). Вот что вышло:



    Здесь эту вещь исполняет Джеймс Спелинк на лютне, арфе и колёсной лире. А песнопение можно послушать тут, где всё рассказано ещё подробнее.
     
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]

    Выставка Бэнкси в Стамбуле

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
     
    Последнее редактирование: 24 сен 2016
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "Я занимался живописью и графикой в 1970-е годы, но в конце тех лет стал писать первую прозу, и стихия ее, как цунами, вздыбилась и смела все художественные занятия. Остался лишь островок книжной графики, которой я зарабатывал на жизнь до 1987 года. Потом затонуло и это…
    После романа «Теллурия» я был настолько опустошен, что не мог и думать о каких-либо новых текстах. И мечта вернуться к холсту и краскам сбылась именно в это время. Признаться, все эти — страшно сказать! — десятилетия я думал о возвращении, но понятия не имел, как именно это произойдет. И вот произошло это в Берлине четыре года назад. Почему именно там — трудно объяснить. Может, потому что в моем кабинете были большие и пустые белые стены, на которых ничего не висело.
    Совмещать живопись и литературу трудно, это разные процессы, требующие своей особой биомеханики. Невозможно утром помахать кистью, а после обеда засесть за роман. Потери будут неизбежны. Но оба процесса стимулируют друг друга совершенно особенным, не очень понятным образом. Моя проза все-таки довольно визуальна. А живопись многое берет от литературы. Сюжеты и персонажей, например.
    <...> ...хороший писатель делает из своего читателя зрителя. Это мне очень близко. Признаюсь, что, когда пишу, вижу происходящее как бы чувственно — это трудно объяснить".

    "Над «Манарагой» я работал весь прошлый год, писал ее исключительно во Внуково под Москвой. А когда приезжал в Берлин — вставал к холсту. Два совсем разных процесса.
    С чем это сравнимо? Наверное, с летучими рыбами: ты плаваешь в море, а потом выпрыгиваешь и летишь по воздуху. Занятие живописью — это и есть такой полет, процесс более физиологический, чем сидение за столом у ноутбука.
    Холст требует от художника ритуального танца. Ты приплясываешь с кистями, мастихином и палитрой, отбегаешь, смотришь, потом подбегаешь, машешь кистью, что-то бормочешь. Руки в краске, пот струится, ноги устают. Когда пишешь картину, полностью себя забываешь. Это замечательно! Очень обновляет кровь".

    "После возвращения к холсту и краскам мне понадобилось три года, чтобы по-настоящему вернуться в профессию. Как сказал Боря Михайлов на первом домашнем показе первой картины: «Надо тебе расписаться». И я расписывался эти три года. <...>
    Как кожу менять. Да, это важно. Это обновляет креативный аппарат, уничтожает в нем ржавчину и плесень. Но важнее, чтобы этот новый опыт был внутренне необходим".

    Владимир Сорокин

    Источник.
    [​IMG]
    Владимир Сорокин
     
  8. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]


    "— ...Назовем это расширенной подписью и обширной иллюстрацией. Иллюстрация – это все картины, а все романы — очень расширенная подпись к картинке. Скажем, если Магритт рисует трубку и пишет «Это не трубка», то я вместо трубки рисую тысячу картин, а вместо слов «это не трубка» пишу много романов. А в целом эффект тот же самый, сочетание литературы и изображения.

    — То, о чем вы говорите, напоминает художественный универсализм Возрождения. То есть каждая ваша работа, текст или картина – это для вас фрагмент одного тотального произведения?

    — Да, да. Одно время у меня даже было намерение построить на территории Италии церковь, в которой сочетались бы изображение и тексты — я по этому поводу даже переписывался с Ватиканом. Там были бы картины, описывающие историю ХХ века, — такое продолжение Сикстинской капеллы. В этой идее не было ничего концептуального; мне казалось, такой храм может быть возведен во славу Господню.
    Конечно, когда пишется роман или картина, наступает момент, и довольно быстро, когда это произведение тебя забирает и ты живешь в нем отдельно. Но если ретроспективно смотреть на жизнь или, наоборот, перспективно, то все это объединено.

    — Такой подход к искусству предполагает традиционную русскую литературоцентричность?

    — Если мы будем употреблять это слово так, как его понимали в 1980-е годы, – то есть противопоставляя этому какую-нибудь спонтанную абстрактную живопись и жест художника «от живота», — тогда да. А если мы вернемся к модели возрожденческой, то это слово «литературоцентричность» потеряет смысл, поскольку тогда текст был универсален и вне его никакого изображения быть не могло. В этом смысле концептуальное искусство до известной степени оказалось профанным, потому что не давало ни великого текста, ни великого изображения. Оно имитировало их комбинацию, но это было профанирование великого замысла общего эйдоса. А такой замысел никуда не делся, не то чтобы можно его было декретом Совнаркома отменить. Другое дело, что его можно изложить на уровне Магритта – «Это не трубка», а можно написать «Божественную комедию».

    Максим Кантор

    Источник.


    [​IMG]

    Репродукции работ Максима Кантора
     
  9. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "1
    Ежик в тумане - огненный херувим:
    иглы его – как спицы в осенней тележке,
    небо несущей, ибо неуязвим
    для суеты и спешки.

    2
    Мертвый еж похож на сухой кизяк.
    Их даже путают при отоплении лачуги,
    только в ежике не до конца иссяк
    источник заботы о старом друге.
    Пахнет малиной.

    3
    А той медведь раскольник старовер.
    Считать малину, когда варишь звезды
    творя молитву трехлитровых сфер,
    скажи, непросто?
    И вот еще: в глуши, где нет вай-фая,
    туман имеет свойства (покрывая
    любые зоны) сотовых сетей.
    Вот слышится душа твоя живая
    в сжимающей скорлупке желудей.
    А вот - вне зоны доступа. Откуда
    скажите мне, любому знать ежу,
    что землю анимирую как чудо
    и после в ней, как в облаке лежу?

    4
    Если иглы – свернувшиеся листы,
    природой устроенные для уменьшения испарения влаги,
    то ежик задерживает воды
    на целый туман.
    И выдох – сродни отваге.

    5
    А иней на дорожках – коготки
    впивающихся снизу в мирозданье
    таких же белых ежиков в тумане.
    И даже наше беглое вниманье
    поможем им найти свои шаги.

    6
    Ежик гниющий с черными яблоками и грибами,
    с желтыми иглами лиственниц по бокам.
    Их особенно много в лесах под Хрипанью.
    Видно, в земной состав входить предпочитают там.
    Они входят в земной состав, точно «наши» с «Нашествия»,
    без билетов и скопом,
    спевшие «Лошадь Белую» БГ
    и успокоившиеся на том.

    7
    В долбленке из эволюционировавших чешуек
    с собственным ужасом на борту
    плыть на спине джима джармуша
    и чувствовать рыбу большую
    как свою душу
    и спать у нее во рту.

    8
    Туман и ежик: иглы – второе
    агрегатное состояние воды.
    Лошадь – третье.

    9
    По вечерам они собираются
    под городским фонарем.
    Глазки прикованы
    к празднику мотыльковому.
    Сердце неиссекомое
    ждет, когда у насекомого
    крылья слизнет янтарем.

    10
    А дыма глаз твоих недостает:
    то угольки зрачков охладевают,
    то слезы древние чадят.
    Мне кажется, меня ты не прогонишь.
    Но эта лошадь. Этот фимиам,
    который поутру назвав туманом
    художник покривил чуть объективом,
    но не душой.

    11
    Осень берет осторожным пинцетом
    из мастерской Ю. Норштейна
    листики, палочки света,
    пластинки тени,
    растений рост,
    растирает бережно
    кометы хвост
    до состояния невесомости:
    весть, не испытывающая влияния совести


    формирующихся звезд".

    Сергей Золотарёв


    [​IMG]
    Франческа Ярбусова
     
    La Mecha нравится это.

Поделиться этой страницей