1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "...красота есть двух родов. Первое значение ее ближе к словам «шик», «красивость», «стильность», «модность», «гламур», «роскошь». Она и доминирует сегодня, будучи названа, в мире моды или автомобилестроения, — и будучи не названа, в мире литературы и, скажем, театра, ТВ и кино. Это — красота обслуживающая, красота, которую можно изобрести, назначить и потребить, красота безопасная, о которой можно договориться, расположенная на том же уровне восприятия и оценки, что и форма кузова или модная стрижка. Красота узаконенная. Красота, источником которой является та или иная техническая концепция, существующая как временный продукт интеллекта, пользующийся спросом, не больше.
    И мы постепенно перестаем понимать, почему еще совсем недавно красоту всерьез называли страшной и почему поэт взволнованно и торжественно спрашивал: «Что делать страшной красоте, присевшей на скамью сирени?..», а другой при звуке музыки, «рокоте фортепьянном», бормотал: «Я опоздал, мне страшно…» Почему эта красота способна вызывать страх, почему она настолько слита с ним, почему она словно возникает из страха, и чем он глубже, чем он ужасней, тем она кажется нестерпимей…
    Почему высшая красота античного театра шла рука об руку с катартическим переживанием, полным ужаса, или почему мистерии бессмертной богине проводили адепта через глубины отчаяния?

    Вероятно, вторая красота — красота корневая, в отличие от красоты первой — косметической. Вероятно, вторая красота не есть создание интеллекта, а вырастает из непостижимого ужаса, о котором Тютчев писал: «Вот почему нам Ночь страшна…» И если фильм ужасов можно произвести, создать технически, то настоящий ужас никто из нас в жизни не производил по своему желанию и не выбирал. И рождался этот ужас в нашей жизни не как результат концепта, а как то, что грозило нас либо убить, либо свести с ума, неважно из-за чего: смерти родных, отверженной любви, одиночества в ночи, созерцания хаоса, мысли о конце жизни, или просто приходило ни с того ни с сего — как это случилось с Львом Толстым в Арзамасе, заставив его стонать, содрогаться и плакать. И часто оно не уходит, несмотря на все наши движения и попытки избавиться, но стоит и смотрит в глаза не отрываясь.
    Вторая красота, кажется, вырастает из тех слоев ужаса, будучи словно перевитой, одноприродной с ним, которые превышают наши интеллектуальные и вообще человеческие возможности: наверху этот ужас выше неба, а внизу — глубже земли. И возникает она, эта изначальная красота, в тот миг, когда мы способны пересмотреть нестерпимый страх, согласиться с ним, впустить его в себя и высветлить. И тогда происходит невероятное: ужас и безумие в нашем сердце преображаются, благодаря мужеству не отвести взгляд, — в нестерпимую красоту, о которой Пушкин сказал, что на краю смерти возникает залог бессмертия:

    Все, все, что гибелью грозит,
    Для сердца смертного таит
    Неизъяснимы наслажденья —
    Бессмертья, может быть, залог!
    И счастлив тот, кто средь волненья
    Их обретать и ведать мог.

    Такой ужас не создаст никакой кутюрье, никакой режиссер «ужастиков»: он просто его не выдержит, эта бездна — дело жизни, а не концепции.
    Больше того, только та красота, что рождена из ужаса, — истинна. И еще: ужас есть та форма красоты, которую мы отказываемся принять и высветлить. Как только мы решаемся на это, рискуя душой и жизнью (по Пушкину), ужас из одной формы переходит в другую свою форму — прекрасное. Красота и ужас суть формы бытия одной «энергии», одной субстанции, одной безмерности в мире мер, которая может выглядеть как прекрасная Афродита или Дева Мария либо как безобразная и смертельно страшная Медуза или Геката, в зависимости от глубины взгляда. Может выглядеть и как сияние святости, и как ужас сатаны. Все зависит от мужества взгляда, от мужества сердца. Либо человек разглядит в страшной силе ужас, замрет и остановится на Медузе, либо не дрогнув пойдет дальше (через свою смерть, через смерть своего ограниченного эго) и высветлит ее до красоты, до первоосновы жизни. Это и есть мужество – создать, выдержать и передать дальше — красоту. Любителей здесь всё меньше. Слишком большой дискомфорт, сами понимаете, слишком сильная жизнь… это лишнее. Есть первая красота, безопасная…

    Красота корневая (онтологическая, простите мне древнее слово) вырастает из безмерного ужаса, и сама она безмерна: вот почему она вызывает страх в мире мер, в котором мы решили всерьез обосноваться. Но из другого источника она не выйдет. Афродита выходит из вопля Урана, из его крови и семени, из его ужаса. Троица Рублева — из преодоленного ужаса Распятия. Сияние Будды Гаутамы — из преодоления смерти и страдания.
    О такой красоте писал Рильке. О ней же писали Тютчев и Пастернак, она угадывается в поэзии Тракля, раннего Целана, в стихах Дерека Уолкотта, позднего Георгия Иванова. Та самая, о которой мы надежно забываем, та самая — преодолевающая смерть… вероятно, уже без нас. Или все же с нами?"
    Андрей Тавров

    Источник.
     
    La Mecha нравится это.
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    Эту ветку можно признать продолжением первых трёх с небольшим страниц другой ветки - http://forum.arimoya.info/threads/Современная-российская-поэзия.750/
    Та ветка с самого начала делала крутые виражи и так и вырулила на Быкова и... на Быкова. Ну, не без вкраплений некоторого другого.
    Значит, так тому и быть.

    Но иногда попадаются в сети интересные размышления всяких поэтов, которые хочется сохранить на форуме. Значит, они будут тут.
    Может, будет интересно ещё кому-то, кроме меня.

    "Помню недоумение, с которым менеджер одной рекламной компании уставилась на мой лозунг «Поэты печатают поэтов». Она хмыкнула, помолчала немного. «Это нужно убрать», — сказала вскоре, очень категорично. «Почему?» — «Звучит отталкивающе…» — «Почему?» — «Поэты — это несерьезно. Книги должны издавать специалисты». Похоже, в глубине души она считала поэтов людьми принципиально ни на что не годными. Я рассказал о наших скромных и нескромных успехах, заметил, что на каждом поле действуют свои законы. Она ответила, что законы бизнеса всегда одинаковы. Я догадывался: как только я скажу, что «Русский Гулливер» — не бизнес, а способ жизни, наш разговор прекратится. Я заговорил о том, что книжки должны выглядеть хорошо и радостно, быть содержательны и свежи; пусть у них нет возможности дойти до широкого читателя — зато есть шанс засветиться в писательском сообществе. «Мы должны рисковать, обращаться к новому, иначе получается бессмысленный бег по кругу, перетасовка одних и тех же имен…»
    Я не мог сказать своей незатейливой правды и вообще не люблю более повторять это ни вслух, ни про себя. Однако, как ни верти, литературный процесс на нынешнем его этапе интересным уже не станет, все наши публикации — лишь ритуал времен Кали-юги и солидификации духа. Это — медицинский факт, диагноз, который успокаивает лишь тем, что распространяется на всех и вся. Всё, на что с детской самонадеянностью рассчитывают «Гулливер» и «Гвидеон», — «привлечь к себе любовь пространства, услышать будущего зов». Я серьезно. Без романтического угара. Для меня это абсолютно реальные вещи: реальность, данная в ощущениях. Особенно про «любовь пространства». Ведь его координата накрепко связана со временем: и прошедшим и будущим.

    Поэтому нашу цель невозможно описать в рамках филологии. И метафизики в ней нет. И мистики. Просто такой стиль жизни, когда ты постоянно начеку. Когда все имеет смысл и одновременно его не имеет. Когда со всей серьезностью не можешь ничего принимать всерьез. Когда интуицию нельзя отключить ни на секунду. Когда каждое твое движение порождает ответное, и если этих движений, шагов, дыханий множество — жизнь превращается в игру, от которой ты уже не в силах отказаться. И эта игра имеет прямое отношение к писательской и издательской деятельности. Не знаю, как у других, — у меня так. И Кастанеда об этом говорит, и дзен… И философы… И математики… И охотники… И спортсмены… Объяснить эти вещи соратникам по цеху я вряд ли смогу: мифологическое мышление не в моде, вернее — почти утрачено. Более распространено бытовое сознание, приправленное как бы научным, но литература такого сорта, похоже, всем надоела.
    <...>
    Мы должны уходить от любого сектантства, пришло недавно на ум. От политического, религиозного, национального, интеллектуального, стилистического, трендового…
    <...>
    Андре Жид, например, считал, что «буржуа не терпит бескорыстия, беспристрастности. Он ненавидит все, что недоступно его пониманию». Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что наша зарождающаяся дискуссия происходит из-за нашего случайного попадания в мелкобуржуазное поле «духовной деятельности» со всеми вытекающими отсюда последствиями. Повсеместное безбожие приводит к еще худшему сектантству, к путанице в умах и душах, к замене книг, которыми человечество исправно пользовалось в течение трех тысяч лет, на голливудские выдумки в худшем случае и на фантазии университетских профессоров в лучшем. В так называемых интеллектуалах, в силу зачаточного состояния духа, всегда не хватает именно интеллекта и, как бы сказать… коммуникабельности, которая для меня сродни чувству юмора. Тенденции «мирового развития» усвоены: в них не осталось места ничему самостоятельному, потенциально опасному, не говоря уже о священном. Оно осталось как бы последним пережитком великих эпох: за него еще можно пойти умирать, выйти на баррикады, создавать произведения искусства. Наличие этого чувства и означает разницу между животным и человеком. Неужели трудно признать, что существуют вещи, недоступные для вашего ума? Лично я в этом уверен и из-за своего несовершенства не расстраиваюсь..."

    Вадим Месяц, руководитель издательского проекта "Русский Гулливер"
     
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "...публика по-прежнему любит романы. Но это уже не «романы чувств» трех последних веков. Этот жанр остался для пожилых женщин, для поклонниц «Санта-Барбары». С каждым годом все больше преобладает новый тип читателя. По глянцевой беллетристике можно прочертить структуру молодой языческой религии, кажется, начинающей овладевать бывшим христианским миром. Инопланетяне и ангелы, виртуальная реальность и лох-несское чудовище – все это с каждым поколением наполняется все менее рационально расчленимыми смыслами. Цивилизация усложнилась настолько, что может себе это позволить (или не может этому воспрепятствовать). Программисту или веб-дизайнеру, в отличие от инженера, не надо знать основ физики, он может принадлежать (и такие примеры есть) к фундаменталистской общине, отвергающей новоевропейскую ученость, или к анимистической секте. Может быть, всего поколение или два отделяют нас от общества, где будут всерьез и массово практиковаться магические ритуалы. Современный массовый роман (будь то «фэнтези», «ужастик» или старомодный science fiction) – сказка; сказка, которая может быть осколком прежних верований или зачатком новых.
    Современный «серьезный» роман во многих случаях – сказка-перевертень. Чем к более изощренной аудитории обращен он, тем меньше в нем непосредственной веры в описанное, меньше эмоционального и ментального напряжения. В этом смысле современная жанровая иерархия во многих отношениях полярна иерархии девятнадцатого века".

    Валерий Шубинский, "В эпоху поздней бронзы"
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    Вот вроде бы глаголом жгут сердца людей, и в то же время не хотят быть гражданами, а хотят быть поэтами.

    "Это было уже… ну где-то конец 80-х – начало 90-х. К сожалению, два из персонажей уже покойные. Тогда совсем молоденький Денис Новиков и Пригов Дмитрий Александрович. Это, по-моему, как раз день рождения был у Дениса, чуть ли не там 18-19 лет что-то ну совсем он был молоденький… И собрались… там был Пригов, я, Сережа Гандлевский, Миша Айзенберг, Лева Рубинштейн... <...>
    ...я говорю: а давайте просто проведем такое исследование. Вот сейчас собралось какое-то количество поэтов, очень неплохих, на мой взгляд, давайте просто проценты установим, вот кто считает, что занятие поэзией как-то связано с моралью и подлежит нравственным оценкам, кто – нет. И я остался только с Денисом Новиковым, который, я полагаю, просто из личной преданности и, видя мое раздражение, чтоб никакого скандала не случилось, присоединился. Все сказали, что конечно, нет. Поэзия – здесь, нравственность – тут. Никакой между ними связи нет. Тут характерно то, что все перечисленные поэты никогда, нигде, ни в единой строчке не погрешили против…
    И тут я, раздраженный такими результатами моего социологического исследования, сказал: хорошо как устроились поэты! Вот как бы все профессии, все люди подлежат этой оценке, а вот такие «вольные сыновья эфира» - нет. На что Дмитрий Александрович покойный мне сказал: Нет, не все профессии. Вот есть теоретическая наука, она тоже не подлежит. Ну, чистая математика. Все. И я как бы вынужден был заткнуться, и как-то так поскрежетал зубными протезами, и успокоился..."
    Тимур Кибиров

    И, кажется, работают со словом, единицей смысла, а не признают за собой роль повествователей.

    "Стихи не обязаны быть информативными. Они могут высказать какую-нибудь головокружительную мысль вроде тютчевского: «Природа – сфинкс, и тем она верней своим искусом мучит человека, что, может статься, никакой от века загадки нет и не было у ней». Ну, ничего себе! Но это совершенно необязательно, просто Тютчев был умным человеком и замечательным поэтом, и он высказал умную мысль".
    Сергей Гандлевский

    И не могут они без читателей, а место им отводят самое последнее... И ведь правильно, в самом деле - книги приходят к читателям в самом конце "жизненного цикла", становясь на полки, словно урны с пеплом.
    Как много сказано, почему писателям и поэтам пишется так, а не иначе, что продаётся, а что остаётся в столе, но так мало сказано про то, почему приходится писать так, а не иначе.

    "Любой текст представляет собой внутритекстовую метапарадигму, т.е. существует в своих природно-авторских, замысловых, реализуемых и воспринимаемых вариантах. Одним словом, тот или иной текст одновременно функционирует в нескольких (минимально семи) статусах/ипостасях. Вот они:

    1. Архетекст (главный, божественный, идеальный, совершенный, абсолютный текст как ориентир для текстотворчества).
    2. Текст-промысел (авторское ощущение архетекста).
    3. Текст-замысел (планируемый текст).
    4. Реализованный текст (текст, созданный тем или иным автором).
    5. Опубликованный текст (текст в культуре, осваиваемый публикой).
    6. Читательский текст (текст, специфически воспринятый читателем).
    7. Оптимальный текст (адекватный восприятию читателем текста-промысла, текста-замысла и реализованного текста).

    Не забудем и о том, что текст испытывает предтекстовое, затекстовое подтекстовое, сверхтекстовое состояния. Тексту, переживающему сложнейшие отношения с языком, речью, другими текстами, с пишущим и читающим его, с культурой, с литературой, с обществом, государством, etc, важнее всего быть и оставаться единицей этико-эстетической, цельной, связной, завершенной, и, главное, талантливой.
    Поэтический текст, или стихотворение, - должен быть прежде всего текстом, а не верлибром или силлабо-тоническим стихотворением, - текстом, из которого, помимо всего прочего, произрастает культура поэзии".
    Юрий Казарин

    Наверное, не такая уж и великая загадка, каковы читатели и почему они такие. Может, и правда, эта сфера не нуждается в обстоятельном исследовании. Читатели приходят и уходят, а книги остаются.
     
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "Поэзия есть музыка. И вот когда... вы может быть замечали, что все поэты немного странные такие, они немного как бы не в себе, даже плохие поэты. Это потому, что они поддаются этой раскачке музыкальной и она расшатывает психику. То есть человек постоянно находится как бы в плену музыкальных ритмов, которые в нем бродят. И даже плохие поэты тоже этому подвержены. И поэзия в этом смысле – дионисийское искусство. И поэт погружается в эти глубины хаоса, как я уже сказала, и выплывает наружу, как бы неся в зубах нечто гармоническое. То есть тут происходит слияние аполлонического начала с дионисийским. То есть начало дионисийское, результат тоже может быть дионисийским, а может быть аполлоническим. Например, случай Велимира Хлебникова, которого я очень люблю – это явно дионисийство. Случай Михаила Кузмина, которого я люблю не меньше, это гармоническое, это аполлоническое — да? — искусство. И то и другое имеет одинаковое право на существование. Оба они, и то и другое, даже внешний хаос, скажем, Хлебникова – это все построено на одном огромном музыкальном начале, просто у Хлебникова музыка более сложная, чем у Кузмина или Блока, ну в этом его собственно и новизна. Он первый привнес более смелые, такие разорванные мотивы в русскую поэзию.
    А верлибр не в состоянии это сделать. Он остается как бы ... вот тот недостаток, что он не имеет ярко выраженного музыкального начала, превращает его чаще всего просто в не очень хорошую прозу. Но я не говорю, конечно, о белых стихах, или вообще о ритмически организованной поэзии, которая тоже существует, кстати, на западе, в Америке, в частности, в Англии особенно. То есть она приближается, вот сейчас мне кажется, сейчас самая современная поэзия именно по устройству такому формальному, самая актуальная поэзия – это поэзия, которая приближается к самой древней поэзии, может быть, к римским и греческим истокам, то есть она организована ритмически. Она может не иметь рифмы, то, что считается большим недостатком, да? Но она обладает ритмическим началом, а верлибр – нет. И поэтому это тупиковая мертвая ветвь, которая погубила поэзию на западе вообще, она просто ее уничтожила. Я имею в виду после войны. Это произошла катастрофа, как будто сбросили атомную бомбу, равно этому в духовном смысле. Поэтому просто культуры, народы Франции, Германии остались без поэзии. И это болезнь, потому что болеет цивилизация современная, потому что только поэзия на самом деле в истинном смысле, о которой уже стали забывать, она лечит и спасает людей. Она возвращает, соединяет сознание с бессознательным. Это может делать только поэзия и музыка. И больше ничто. И очень хорошая проза, которая бывает редко, тоже может, но это другое".

    Из лекции Елены Шварц на семинаре по поэзии 1960-70 гг. в Мэдисоне в 2007г.
     
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "...в целом, чем меньше у человека заранее выученных установок, тем лучше. Сейчас для меня эта старая книжка — уже что-то другое, я смотрю на нее отстраненно и вижу совсем не то, что написано в обзоре. Никак не ученого человека, который обращается к такому же ученому, умному собеседнику, понимающему его с полуслова. Там, кстати, полно ошибок. Это, так сказать, приступ «тоски по мировой культуре», созданный в ситуации полной аномии, когда никакого языка, на котором можно как-то коммуницировать с другими, с миром еще не создано, когда прежние законы обветшали и утратили значения, а новые — это даже не законы, а множество конкурирующих схем, каждая из которых имеет своих сторонников, свои преимущества и соблазны и свои, разумеется, темные стороны, и вот в мировой культуре этой человек стремится найти защиту, убежище. Что-то такое, что можно было бы схватить и сказать: «Ну вот, это точно то, что я искал». И, разумеется, ничего не находит, кроме сквозняков, — а вы как думали. Чтобы это понять, не обязательно читать всех-всех-всех, хотя допускаю, что человек, читавший Делеза, поймет это быстрее, чем человек, Делеза не читавший. Но если вообразить себе, что без Делеза никуда, то тогда, извините, получается, что Делез писал… ну, неправду. Напридумывал что-то, а мы ему поверили, олухи, и повторяем. Но если Делез описывал что-то такое, что действительно происходило, то мы это опознаем по описанию, даже если не имеем представления о том, каким очередным ужасным словом это называется в современной западной философии. Некоторый опыт, если он был у нас. Или не был, но мог быть".

    "...С учителями и вовсе странно: в юности люди часто склонны воспринимать как учителей тех людей, которые производят художественную продукцию, вызывающую их восхищение, — и склонны видеть в них, возможно, учителей, наставников в каких-то жизненных вопросах. А потом вдруг выясняется, что по большей части принципиальных вопросов точки зрения у вас кардинально расходятся. И как-то надо осознать во всей полноте тот факт, что творческая деятельность — отдельно, а человек — отдельно. И он может быть, по нашим меркам, совершенно ужасным. Что никак не меняет нашего отношения к его творчеству. Этому, пожалуй, только и можно по-настоящему научиться у людей, для чего книги не годятся".

    "О себе обыкновенно говорю и пишу в мужском роде, просто чтобы не в женском. В женском роде я себя чувствую очень неловко, примерно как в юбке. В штанах обычно удобнее. Хотя летом в какой-нибудь жаркой стране как раз удобнее в юбке. Но чувствуешь себя при этом очень странно. Как будто голым. И если говорить о себе в женском роде, то тоже каким-то чувствуешь себя сразу незащищенным, уязвимым. Ребенком. Ну, предполагается, что ведь женщина должна быть наполовину ребенком, чтобы ребенка понимать и угадывать, что он чувствует".

    "...тексты являются результатом некоторого внутреннего диалога или триалога, тетралога, словом, какой-то разборки субличностей. При этом сохраняется некоторая наблюдающая инстанция, стоически выслушивающая всю эту белиберду. Ее назначение, в общем-то, в нужный момент усмотреть в этой, с позволения сказать, разноголосице девического хора что-то, что покажется ей примечательным, — и зафиксировать".

    "...меня по большей части и интересует возможность вербализации того, что по определению не может быть выражено в языке. Человеческий мозг, как известно, состоит из двух полушарий, одно из которых умеет говорить, а другое — нет. Зато оно петь умеет. И в то же время то, как мы себя ощущаем в мире, — это в большей степени относится к сфере деятельности правого полушария. При том что все инструкции мы получаем от левого. Выходит, что язык — тот самый инструмент, который писатель или поэт использует, — изначально нам враждебен, репрессивен или просто глух к нашим надобам. Мне кажется, что если рассматривать язык именно как средство коммуникации, как систему сигналов, то каждый поэт или прозаик, любой, кто взялся возиться со словами, должен язык с самого начала ненавидеть. Все, что он дальше с языком будет делать, он будет делать для того, чтобы лишить его этой первичной репрессивной функции, вывернуть наизнанку, употребить для чего-то, что для него, языка, противоестественно. Разумеется, это будет действовать ровно до того момента, пока вот данный конкретный языковой выверт осознается и переживается как нечто новое. Как только это новое усваивается языком, включается в обиход, рутинизируется — оно перестает быть новым, становится частью речи, еще одним инструментом подавления".

    "...что не будет написано? Да ничего, в сущности, не будет, что ни напишут — все зря. Через какое-то время".

    Марианна Гейде
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "...Рифма (формальная, формально-смысловая и семантическая) – явление языковое, а в русском языке еще и словообразовательное, морфемное.
    Сколько рифм в нашем языке?
    Возьмем около 30-50 тысяч аффиксальных морфем, около 300 тысяч их вариантов (морфов). Умножим все это на количество корневых морфем (около 1 миллиона), - затем умножим полученное число на количество возможных падежных форм и форм спряжения с учетом форм степеней сравнения, - затем полученное число умножим на число возможных формально-грамматических, лексико-грамматических, лексических, лексико-смысловых, лексико-концептуальных вариаций, - затем полученное число умножим на число возможных стилистических, диалектных и заимствованных лексических вариантов, - затем прибавим к полученному числу возможное количество неологизмов, окказионализмов и потенциальных слов (с учетом детского лепета, языковой игры и поэтической зауми) - и, наконец, умножим полученное число на количество носителей русского языка, имеющих стихотворный дар. И получим чудовищно огромное число, стремящееся к бесконечности. В рифмическом отношении наш язык неисчерпаем в силу его деривационной мощи (флективности) и высокой словообразовательной способности русской языковой личности.
    Поэтический текст имеет – одновременно – три плоти, три материальные формы своего существования (метафизические формы стихотворения я здесь не затрагиваю): первичная – звуковая; вторичная – графическая; третичная – мультимедийная. Человечество онемевает. Оно теперь пишет. Переписывается. Изготовляет message. Информирует. Сочиняет. Конструирует тексты. Реконструирует. Обновляет чужие, известные тексты. И т.д. Сегодня графический облик поэтического текста явно доминирует. Однако произнесение стихотворения в устах одного и того же человека очень вариативно (вспомним, как читал свои стихи Блок – так читают вслух газеты; Бродский произносил свои тексты как псалмы, проглатывая мучительно и с удовольствием шпаги бесчисленных анжанбеманов; Ахматова – гудела свои стихи; Маяковский – рычал; Есенин – ныл; Тарковский – доверительно рассказывал – и т.д. и т.п.) Любое стихотворение можно прочитать так, чтобы оно звучало как текст прозаический, драматургический или стихотворный/поэтический – поочередно или синтетически одновременно.
    Сегодня в устном воспроизведении текста преобладает нарративность, повествовательность (спасибо опять же Бродскому). Почему? – Потому, что основной формой существования стихотворения стала графика. Книжная культура редуцируется. Посткнижная – крепнет. И компьютерно-интернетная сфера чтения и письма порождает новые невиданные вербальные кентавры: рече-текст, стихо-проза, стихо–эссе, рече-игра, и др. Интернет-речь/интернет-текст – это новое развитие тотального социального монолога (М.Бахтин) с ожидаемым диалогическим разрешением и результатом. Все известные системы русского стихосложения (и ведущие – тонические) до появления интернет-письменности находились в изолированном – от обиходно-речевой сферы – состоянии.
    [​IMG]
    Язык в целом равнодушен к стихотворческим стандартам, и тексту - «все равно», из какого материала он «сделан». Более того: поэзия может быть уловлена, выражена или «выжата из языка» любым способом и образом: от аудио-визуальных до вербальных технологий. Поэтому наряду с традиционными тоническими стихами существуют и верлибр, и танка, и свободный стих, и белый, и стихотворение в прозе. Такое многообразие стихотворных методик никак не зависит от жанровой специфики того или иного сочиняемого текста. И вообще, русский язык и русское текстотворчество/стихотворчество сохранили все возможные способы стихосложения: силлабику (редкий случай, но верлибр как раз опирается на прозостроительные и силлабические основы), тонику (все виды ударного стиха, дольника, неправильных трехсложных размеров etc), силлаботонику (с огромным числом вариантов и вариаций, редукций и наращений метра, рождающих новые ритмы), свободный и белый стих (первоисточник стихотворного нарратива), верлибр (стихотворение в прозе или свободный от тоники стих), юго-восточноазиатские формы стиха (танка, хайку etc) и другие виды гибридного характера.
    С завершением Серебряного века русской поэзии в обществе и в околокультурных сферах говорили (и до сих пор говорят), что: 1) поэзия умирает, и о том, что 2) верлибр вытесняет и в конце концов вытеснит тонические стихи. Первое утверждение/предположение явно отягощено полисемией: а) умирает стихотворчество? - Нет, это абсурдное мнение: поэтическое мышление свойственно всем или почти всем носителям языка и культуры в детстве (особенно); б) умирает поэзия как таковая? – это невозможно: поэзия есть связь всего со всем, связь духовная, душевная; в) поэзию убивает технологическая и комфортная цивилизация? Думаю, цивилизация прежде всего убивает себя (культура и цивилизация сегодня, в XXI веке, - разные, оппозитивные сущности); г) поэзия гибнет, так как ее нельзя продавать? - Слава Богу, душа не товар и т.д.
    Второе утверждение/предположение является, безусловно, актуальным в хронологическом отношении.
    Хронос: верлибр был всегда (с той или иной силой ритмизации текста) – это и речевые жанры (по М. Бахтину), например, признание в любви; это молитвы, монологи (публичные, особенно внутренние), это и весомая часть сказового фольклора. В русской литературе верлибр существует в эпистолярном виде века (например, переписка Ивана Грозного с Курбским, многие тексты Н.М. Карамзина etс), а может быть, и около 1,5 – 2 тысяч лет (минимум тысячу лет: Моление Даниила Заточника, жанр Слово, Слово о полку Игореве etc).
    Последние 30-40 лет русский верлибр окреп и стал одним из ведущих методов стихосложения наряду с силлаботоникой. Современный верлибр испытывает очевидное влияние западноевропейской верлибристики, да и мировой в целом. Модно? – Да. Легче и проще? – Да. М.Л. Гаспаров, выдающийся филолог и поэтолог, называл верлибр подстрочником ненаписанного стихотворения. Остроумная дефиниция. Но, если взглянуть на эту проблему серьезно, то верлибр изначально есть явление речи, а не языка (есть язык поэзии и поэтическая речь – сущности разные). Речевое мышление вслух и графически. Мысли вслух. Поток сознания (в прозе). Поток сознания в поэзии – это потоп, или - потоп сознания. В современной (да и ранней) поэзии есть замечательные верлибры и верлибристы. Но вернусь к мысли о вытеснении верлибром силлаботоники и тоники вообще.
    [​IMG]

    Любое стихотворение есть подстрочник поэтического архетекста (главного текста, или – самой поэзии), или – метатекста, метастихотворения, которое ощущают все (и оно существует всегда и везде), а слышат и записывают его немногие. Записывается таким образом некий текст-палимпсест, под верхним вербально-смысловым слоем которого мерцает текст истинный, текст невербальный, текст-поэзия, или – поэзия-текст.
    Одним словом, любое стихотворение есть субстрат поэзии, или апокрифический текст поэзии, апокриф.
    Поэзия - это нечто плюс человек, это самостоятельная сущность, имеющая множественную природу духовного, эстетического, функционального характера (связь всего со всем, но прежде всего прекрасного с ужасным, которые в свою очередь связываются с миром, человеком и текстом). Перевод поэзии на/в язык – действие непознаваемое. Результатом процесса такого перевода оказывается текст, поэтический текст. Стихотворение.
    Еще раз повторю: главное в стихотворении, вообще в тексте, – что сказано, а не как это сделано. Поэтов, которым есть что сказать, не очень заботит выбор (или приход) формы произносимого: здесь с поэтом работает заодно гармония. Есть поэты, которым нечего сказать – они работают на повторении того, что уже сказано другими, а также экспериментируют с формой, превращая то, что должно быть поэзией, в искусство. Поэзия, я уверен, не литература и не искусство - так же, как пихта, растущая в уральском лесу на берегу Чусовой, не является фактом фитодизайна таежного типа. Пихта есть сама по себе красота, потому что живая. И потому что она – дерево.
    Сочинить можно все и как угодно (рынку, соседу, моде, мэйнстриму etc). Поэзию не сочинишь. Но если она приходит к кому-то, то этот кто-то (поэт? стихотворец?) начинает активировать в себе одновременно поэтическую (стиховую) и языковую способность. Русский язык «технологически» очень разнообразен, вариативен и «богат». В отличие от английского, французского, польского, чешского и др. языков, - русский имеет подвижное, разноместное и очень вариативное ударение, которое, функционируя в односложных, двусложных, трехсложных и более-сложных словах (а в лексической системе русского языка наблюдается силлабическое [количественное по числу слогов в словоформах] равновесие слов «коротких», «средних» и «очень протяженных» по своей слоговой длине), способно в рамках одной словоформы перемещаться и попадать на гласный любого слога (голова́, го́ловы, голо́вка, головно́й, голове́шка, голо́вушка – или до́м, до́ма, дома́, доми́шко, до́мик, домово́й и т.д.). К тому же русский язык флективен (в отличие от английского), крайне деривативен и имеет абсолютно свободный синтаксис (опять же в отличие от английского). Поэтому простой арифметический подсчет показывает, что силлаботоника не исчезнет, а верлибр не вытеснит акцентный стих - в рамках, естественно, русского стихосложения. Гибели ямба не предвидится. Споры об эффективности той или иной системы стихосложения, как правило, происходят в зоне моды, эксперимента или эстетической ограниченности. Поль Валери как-то сказал: синтаксис – душа поэзии. Русская синтаксисическая душа поэзии как феномена мирового, и вообще космического, очень широка. В поэтическом тексте (любом: в верлибре, в акцентном стихотворении) – безмерна.
    Тексту все равно, из какого языка он вышел. Поэтому стиховая свобода поэтического текста (любого: написанного на 5000 языках планеты Земля) крайне высока; поэтологически верлибристика вполне функционально синонимична силлаботонике, вообще акцентологичности стиха. Грубо говоря, ямб и верлибр взаимозаменяемы, так как они являются функциональными близнецами, дублетами. Выбирай - что душе ближе".

    Юрий Казарин, "Культура поэзии: непобедительный верлибр"

    Источник.
     
  8. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "Есть тип восприятия, когда все происходящее потаенно раскрывает себя (в дискретных, внезапных актах доверия) как непрерывность чуда, но не в смысле натаскивания человеком своей персоны на сентиментальное умиление, а в смысле настройки внутреннего внимания на очевидную сверхмерность процесса, в котором ты оказался по необъяснимому факту рождения, настройки на творчество восприятия бесконечного Присутствия. Что и есть религиозность, не санкционированная никакой пропагандой и никаким проектом интеллекта. Подлинному поэту чужды любые измы... <...> ...внимание к невидимому (обратной, теневой, смертной стороне) в видимом, к неосязаемому в осязаемом, к неслышимому в слышимом позволяет поэту восстанавливать потерянное когда-то культурой равновесие. Крен становится меньше.
    <...>
    Но есть тип восприятия, все происходящее рассматривающий как готовый материальный субстрат, как завершенный материально-психологический проект, вполне познаваемый и готовый к усовершенствованиям и переделкам. Человек здесь оказывается внешним, неким пришельцем, недоуменно-оценочно вертящим головой и рецепторами. По большому счету он здесь посторонний, и вся энергетика “поэтического импульса” здесь неизбежно уходит (помимо демонстрации своей уникальности и “ума”) на жалобы, меланхолию и полемику с той или иной степенью демонического напора/жара".

    "Личность занята сооружением яркой и издалека видной крепости, из которой она обозревает мир. Индивидуальность дхармического уровня сливается с пейзажем до неразличимости, обретая блаженство в этом истинно творческом делании растворенности".

    "Есть красота модных трендов, в том числе поэтических, а есть красота корневых вибраций. Есть красота пафоса ветвей и плодов, а есть красота невидимых в земле корней.
    Так что ни к чему эти наивные приемы: мол, Иванов не любит красоту, а я Петров, красоту люблю и защищаю. Нет, Иванов тоже любит красоту, но то другая, совсем иная красота. И красота личностного самоутверждения, которой живет западная Ойкумена, начиная с эпохи Возрождения, красота, которую следовало бы назвать (для точности понимания ее сути) красотой цивилизационной роскоши, красота товара, готового к эффектной и эффективной его продаже, отнюдь не требует защиты, поскольку она тотально доминирует и в сознании сегодняшних людей, и в их реальной практике".

    "В своей вполне посконной сермяжности я полагаю, что художник, которого не одолевает глубоко внутренний, ничуть не показной “голод по Богу”, просто-напросто не заслуживает серьезного внимания, он может созидать виньетки и изобретать соблазнительные эффекты, но должен смиренно сознавать, что он всего лишь поденщик в одном из торгово-развлекательных центров эпохи, не более того. И может вполне заткнуться со всей своей “художественностью”, а не носиться с ней как тима-с-ситой или как с индульгенцией на святость".

    "Сегодня мы наблюдаем столь затянувшуюся игру в фетишизацию формальной эстетики, что стала модной уже и эксплуатация физиологических чувств, так что произошла сексуализация мышления вплоть до того, что “красивое” и “сексуальное” слились в нечленораздельной гармонии. В современных лирических отношениях всегда побеждает логика инстинктивного сексуального влечения (вожделения), и никто этому не удивляется, поскольку это прикрыто риторикой о чарах красоты. Художественная красота сегодня оскоплена до сугубо формальных манипуляций с физиологией поверхностного восприятия, нацеленного на немедленную сильную эмоцию. Но самая сильная и немедленная эмоция, это когда тебя бьют кулаком в нос. Из этой логики следует и всё остальное в сегодняшних взаимоотношениях художник-зритель.
    Я думаю, люди культуры должны перестать надувать щеки и признать, что культура, позволяющая и принимающая как норму тот бардак и ту демонизацию общества, посреди которой мы живем последние сто лет, имеет какой-то принципиальнейший внутри себя изъян. Художники (и тем более интеллектуалы) должны со всем смирением посмотреть внутрь себя в поисках той точки, откуда идет демонизм и черная чара, уничтожающие всё естественно произрастающее. Пока эстетика человечества полностью не переменится, пока не произойдет поворот, пока мы не обретем другую красоту, мир не именит свое роковое направление".

    Николай Болдырев, "К другой красоте"
     
  9. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "Сегодня мы отвыкли от трудного чтения. Трудная книга – это то, чего не хочется. Мало кто сейчас берет в руки книгу, с которой надо поработать и попыхтеть. А надо сказать, что есть еще встречный процесс, потому что писателям тоже, ведь, хочется, чтобы их книжки читали, чтобы их продавали. Поэтому когда книжка сложна, то следующую писатель может написать немножко попроще. А в результате мы получаем Коэльо. Коэльо, который самый тиражный писатель в мире, который работает исключительно на разбавленном молоке. Вот писатель, который разбавляет молоко, только чтоб был цвет белый. А питательности ноль".

    Людмила Улицкая
     
  10. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "Я думаю, порча пишущей толпы происходит оттого, что они ищут чему-то выражение и составляют слова, не замечая, что вещи вещие, они вести и «выражение» тут может только все спутать. Дети, пока их не спугнут, говорят вещами (говорю о 3,5-летнем, 4-месячный совсем особое, ошеломляющее), не замечая слов и не отделяя их от вещей, так что, скажем, когда видят, что их не понимают, то не выбирают «другие средства для выражения той же мысли», а только еще интенсивнее живут, и сердятся, что усилие сердца, такое ясное, не подхватывается. Именно не подхватывается: ребенку надо не столько семантики, сколько участия в том же напряжении искания, и сердится он, взрослые думают, несправедливо, но взрослые не догадываются, на что сердится: на нехватку того же огня. Так поэт (думаю сейчас о Цветаевой) сердится не за семантику на читателя, а за холодность, потому что семантику, себе, честно если сказать, любую примет: дело не в семантике, он пишет не семантикой, а огнем, озарением (или чем, никто не знает, где слов не то что не хватает или не найдены, а… хоть брось)".

    Владимир Бибихин
     
  11. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "Для того чтобы пояснить идею существования литературы без читателя на какое-то время, приходится рассказывать что-то, похожее на сказку. А именно — я думаю, что каждый раз, когда читатель открывает книгу, с этим художественным произведением что-то происходит. Оно живет еще одной жизнью, оно вступает в беседу с новым читателем, тот в него вносит какие-то свои смыслы, которые бесследно не исчезают, они как-то прикипают, прилепляются к тексту. А когда очень много пытливых и активных читателей вторгаются в этот текст, текст изнашивается, с ним происходят какие-то коррозии, эрозии, досадные для историка литературы, который тщится восстановить первоначальный смысл текста. Это известно, скажем, по практике театральной режиссуры — когда не дается какое-то место пьесы, надо оставить его в покое, надо, чтобы актеры его не теребили, не тревожили, заняться чем-то другим и вернуться к тексту с новым опытом, другими глазами. И есть какие-то влиятельные, запоминающиеся, прилипчивые интерпретации, а потом, спустя поколения, выясняется, что они дикие, несусветные, и не очень понятно, кто первый сказал это, откуда пошло это гулять, захватывая все более и более широкие слои читателей. И когда мы думаем о благополучной посмертной судьбе текста, мы должны ощущать этот момент его усталости. Не знаю, можем ли мы делать какие-то усилия для того, чтобы читатели его не трогали, но, во всяком случае, я предлагаю относиться с некоторым облегчением к тому, что сейчас чего-то не читают, что какой-то текст может пропустить одно читательское поколение: как правило, от этого обоим будет только лучше. Кстати, очень важно, мне кажется, для жизни текста, для контакта его с читателем то ощущение опоздания, какое было у моего читательского поколения и, я думаю, у вашего, — что мы не застали кого-то, открыли для себя поздно, опоздали на празднество, а от этого какая-то удвоенная любовь к забытым именам, к забытым текстам, бережное, не такое потребительское читательское отношение к ним".

    "...как любил повторять Аркадий Белинков в стенах редакции «Краткой литературной энциклопедии», страна должна знать своих стукачей, но сначала она должна знать своих палачей, тут все-таки надо соблюдать очередность. Есть такой эпизод, который вы, может быть, помните, в книжке Кирилла Хенкина «Охотник кверху ногами». Он был одно время очень дружен с Надеждой Яковлевной Мандельштам и сказал ей по поводу двух писателей, о которых в ее воспоминаниях говорилось тепло: «Я бы писал суше. Ведь я знаю, что оба были агентами. К ним меня посылал Маклярский» — то есть в бытность его стажером НКВД на Лубянке он лично возил к ним от своего шефа Маклярского конспиративные записки с назначением встреч. Вычислить этих людей историку куда как легко, потому что в книжке Надежды Яковлевны, как известно, не так много современников, о которых она тепло написала. Но что ответила Надежда Яковлевна на это? «Ерунда, Кирилл, они оба умерли. И не они убили Осю».
    Мне кажется, что так невольно, но неизбежно получается, что если мы начинаем называть, обличать (как водится, дальше разматывая наши догадки и психологические реконструкции) тех людей, имена которых встречаются в показаниях, мы невольно отодвигаем в тень подлинных убийц. Я имею в виду и просто палачей, просто следователей, но и тех, кто подготовил это дело так, что исполнителям оставалось только спустить курок. Знаете, вот как дело Николая Пунина, в основном состоящее из вырезок из советской печати о том вреде, который нанес Пунин своей любовью к формализму и нелюбовью к социалистическому реализму. И от этого оказалась довольно быстрая дорожка до концлагеря, из которого он не вернулся".

    "Когда-то беглый чекист Калугин назвал, как всегда, хвастливую цифру процента осведомителей среди интеллигенции. Ну, какие-то 90 процентов или что-то около того. Может быть, преувеличено, а может быть, и не очень преувеличено. Но и главное — мы же устроены психологически так, что мы ожидаем (и иногда подталкиваем какие-то свои догадки и выводы в этом направлении), что такими нехорошими людьми (потому что доносить — это безусловно нехорошо) являются люди, нам неприятные в каких-то других отношениях. Нам не нравится их литература, или их позиция в какой-то дискуссии, или что они там денежно не помогли кому-то. Ну, у нас к ним масса претензий. Или (каждый из нас знает такие случаи) может не нравиться их сексуальная ориентация, религиозные их предпочтения или отталкивания. И отсюда не так далеко, уверяю вас, через несколько логических переходов до вывода: ну, наверное, стукач. Между тем в тех единичных случаях, когда удается узнать подлинные имена осведомителей, именно секретных сотрудников (совершенно случайно удается узнать из-за какой-то утечки архивной информации или случайно обнаруженного недвусмысленного самопризнания в переписке или в дневниках), это совершенно опровергает наши представления о том, что плохой человек — во всем плохой человек. Некоторые вполне уважаемые и почтенные, как бы безупречные фигуры советского литературного пантеона оказываются в категории сотрудников.
    Я не знаю, как они к этому относились, и мы никогда не знаем, особенно когда речь идет о людях, которые стали этим заниматься в 20-е годы, видимо, с идей сотрудничества и взаимоподдержки в борьбе с какими-то разными формами вредительства, с тем, что приносит зло людям. Иногда это могли быть вполне гуманистические порывы. Как есть в литераторах, например, любовь к работникам уголовного розыска, а постепенно в связи с их перетеканием в ряды НКВД она перетекла в дружбу с карательной организацией. Поэтому да, можно было бы перечислять имена осведомителей… Я при этом сейчас не касаюсь вопросов этики, которая говорит, что совершенно нельзя и невозможно. Я не касаюсь и вопросов эстетики поведения, потому что сейчас мы не об этом и с этой точки зрения это часто просто мелкое паскудство — обнародование таких имен. Я сейчас говорю с точки зрения ремесла историка, элементарной техники исторического исследования. Тогда уж должны быть названы все имена, «да кто их дасть», как говорится в анекдоте. Конечно, на случайно нам известные имена, объявленные не нами, а Ахматовой или кем-то другим заведомо достойным из той эпохи, мы не можем закрывать глаза, замалчивать это. Но мы должны помнить, что «нас там не стояло», как говорит Ахматова, мы совершенно не можем — как бы много мы ни прочитали, грубо говоря, как бы много мы ни услышали — себе представить атмосферу конкретного дня, конкретного года в конкретной стране, именно, например, в Советском Союзе в ноябре 1938 года.
    В моей книге есть такой эпизод, который Ахматова считала нужным и важным сохранить для истории, для своего жизнеописания — чтобы потомкам было понятно, в каком мире она жила. Это эпизод, рассказанный ею Наталье Ильиной со словами: «Вы прозаик, за вами не пропадет». Эпизод, как близкие ей люди, ее друзья, которые до того были ее друзьями, и после того были ее друзьями, и старались всячески ей помочь в аспекте быта, как сказал один из них, озаглавив так свои мемуары, — как они в ноябре 1938 года попросили ее не находиться у них в доме, когда она приехала в Москву, имея в руках копию обвинительного заключения по делу Льва Николаевича, по второму его аресту. Вы знаете, Глеб, достаточно — а я вот это сделал на днях специально, чтобы еще раз проверить: достаточно раскрыть газеты за эти дни 1938 года, чтобы стало понятно, что мы должны вообще осторожничать с упреками в человеческой трусости. Мы не знаем, что предшествовало этому поступку, что из него проистекло. Ахматова, впрочем, описывает, что из него проистекла трагикомическая для нее, пренеприятная ситуация. В этот день хоронили видного деятеля Коммунистической партии, похоронная процессия должна была пройти по той улице, на которую она вышла от своих друзей, и вот-вот могла начаться проверка документов прохожих перед тем, как должна была проехать траурная колесница. А у нее в сумочке — обвинительное заключение, она — мать врага народа, покушавшегося на другого деятеля Коммунистической партии, Андрея Жданова. Это было одно из обвинений Льву Николаевичу. И она в страхе нырнула в первую попавшуюся дверь, как потом выяснилось, это была мужская парикмахерская, где она какое-то время простояла, скрываясь от патруля.
    Мы не должны судить не только потому, что «не судимы будете», а просто потому, что никакие книжные знания об этой эпохе, пусть самые обширные и подробные, не заменят вот этого живого ощущения конкретного дня ноября 1938 года, чтобы нам хоть кого-то в чем-то упрекать".

    Роман Тименчик

    Источник.
     
  12. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "...по очереди выходили поэты, каждый читал по одному стихотворению Дашевского, некоторые читали и свои тексты, посвященные его памяти или как-то связанные с ним.

    Я пошел через парк:
    кора серая, кроны шумные.
    Чу — иван-чай
    звенит свою думу:

    «Бывает дрема в грунте,
    где негромкий мрак.
    Там, страхи мои бормоча,
    я счастлив был.

    Потом я вышел на свет,
    похож на зарю как брат,
    на новое счастье рассчитывая.
    Но мне не по себе».

    Через эти голоса, полные любви к умершему другу, полные нежности и глубины, через стихи, задевающие твои самые секретные материки, о которых ты и сам не знал, через шум в голове от захлестывающих новостей, от бессилия остановить войну, спасти жизнь Надежды Савченко, от цветов на мосту, от двух слов «Немцова застрелили», в которые верить нельзя, от очевидности причины случившегося в пятницу ночью, причины, которая со всей своей очевидностью будет повторяться вновь и вновь и утром воскресенья станет плакатом, обретя тем самым дополнительную аргументирующую силу и сделается не образом, но правдой: это созданный властью воздух, воздух злобы и ненависти родил убийцу, это воздух, воздух ненависти и злобы ведет людей убивать в родную соседскую страну, это воздух, воздух ненависти и злобы каждый день заставляет уничтожать все живое вокруг, — через эти смешивающиеся звуки и шумы, через эту обреченность, через это длящееся прощание с человеческим я слышал, как здесь много лет назад я сам, вместе со всеми, был другим человеком, как и мой сосед по лестничной клетке, который сейчас, хрипя, требует расстрелять врагов России, как и мой близкий друг, который призывает повесить советских людей на столбах, я видел, как мы стали людьми, которым давно не хватает любви. Как жаль всех нас, ставших слишком несчастными, чтобы вспомнить, какими мы когда-то хотели быть, ставших людьми, забывшими в себе детей. <...>

    Ближе к концу вечера к микрофону вышел поэт Илья Эш, он начал читать старый текст Дашевского «Никогда не коснусь виденного во сне...». Это текст достаточно длинный, и в нем есть такие слова:

    Рот и глаза
    оторочены черной каймой.
    Рассекает мне руки обрез золотой
    книги тонкостраничной, откуда им взят
    образец его казни. Я знаю:
    через час,
    этим мальчиком став, закрывая
    умирающий глаз,
    ты исчезнешь…

    Когда он читал эти строки, дверь аудитории открылась и появился человек в форме. Резким голосом, поверх слов «умирающий глаз, ты исчезнешь» он сказал: «Встали-пошли». И через паузу — «Собрались, я сказал, на выход».

    Это был охранник университета, ему нужно было закрывать здание, он не смутился, увидев большую аудиторию, заполненную людьми, и то, что один из них читает что-то, стоя у микрофона. Это был незначительный эпизод, обычное дело: после удивленной паузы все выдохнули, рассмеялись, преподаватель древнегреческого языка Борис Никольский с ним как-то жестко объяснился, и чтение закончилось только тогда, когда это было нужно. Но в появлении этой фигуры в форме и в сказанных словах была настолько идеально подходящая для этого дня и этого времени сценография, что все казалось придуманным. И Илья Эш перечитал текст заново:

    Никогда не коснусь
    виденного во сне.
    И опять засыпаю.
    Волосам тяжек груз
    рук и воздуха. Падает снег.
    Я наружу гляжу из сарая.

    Сквозь проем мне видна
    белая и без окон стена,
    и в ней есть
    ниша, чья глубина
    неясна зрителю сна,
    потому что для зрячего света
    плоскими стали предметы..."

    Филипп Дзядко

    Источник.
     
  13. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "Раньше выйдет Сэлинджер или Фолкнер – вся страна из-за этого волнуется. Эти книжки надо было добывать. На Кузнецком Мосту стояли спекулянты. Кому сейчас это надо все?
    Маленькие тиражи связаны в первую очередь с изобилием. Раньше нечего делать было, только читать. А сейчас гораздо больше возможностей занять ум. На концерт можно пойти, например. Выставки без конца. Мне кажется, дети стали меньше читать – много аудиокниг, телефончик, компьютер. Более быстрые и более дробные способы получать сведения.
    Вот пример изобилия. Студенту заказали что-то переводить, я посмотрел – это такая стряпня. Какая-то тетка сидит в Техасе на домашнем хозяйстве, детей вырастила, делать нечего, вот она воображает себе преступную жизнь, пишет детектив, ничего про это не зная. Просто она читала другие книжки и смотрела фильмы. А люди, которые учатся в университетах и пишут нормальные рассказы, напечататься не могут. Я двоих перевел, и их в России напечатали, а там они в писатели не выбились, хотя способные люди.
    Почему стряпня печатается, а приличные люди нет? Значит, на стряпню есть потребитель".

    "У героев Достоевского постоянно присутствует сильный моральный вывих. Как сказал Рассел: «Моральная прострация его героев презренна». Нагадить — потом исправиться. Но первый делом нагадить. Достоевский — замечательный писатель, но я его читать не хочу. Лермонтов тоже меланхоличный, и у меня с ним тяжелые отношения, но, когда складно сказано, часть тоски это убивает. В «Гамлете» тоже творятся страшные дела, 11 человек убиты. Но читать его — кайф. Красота уничтожает черноту. Достоевский на меня очень сильно действует, но я этого действия не хочу. У меня внутри слишком чувствительное пространство. Я пару раз читал Достоевского — и заболевал простудой. Его вредность идет от аффекта, от вязкости, которая свойственна эпилептикам, и от быстроты письма. Достоевский едет по накатанной, как машина, как поезд.
    Оруэлл, конечно, тоже вредный для организма. Когда его переводишь, там локоть некуда поставить, — так все элементарно написано. Интересное слово не подберешь — только точное подобрать можно. Это очень осложняет жизнь, при том что ты и так переводишь чернуху. Некоторые писатели дают тебе свободу в переводе, — а Оруэлл никакой свободы не дает, если речь о прозе. Я много переводил его эссе и статей: у него колоссальные ясные мозги, лишенные всякой аффектации. Оруэлл не врет, не козыряет, его никуда не несет. Он как математика — такая же честная вещь".

    "В отличие от толстовцев, хеминугэевцев не было. У нас любят дидактику. Допустим, Тургенев не особо котируется. Достоевский – главный".

    Виктор Голышев


    "...в воздухе с начала 90-х стало формироваться облако, которое меня все более настораживало. Я вместе с Искренко, Приговым и другими был создателем клуба «Поэзия», который соединил всех московских «подпольщиков» того времени, включая и художников (с художниками-концептуалистами мы даже делали перфомансы).
    Писалось легко, но читалось вслух труднее. Точнее, если читаешь шутейные тексты, то все о’кей, люди смеются и ловят кайф, но если переходишь к чему-то серьезному, то зал начинает ощериваться, как ёж.
    И это было не только со мной. То есть, стихи про женский оргазм в 50 лет проходят «на ура» и сейчас (у нас есть группа престарелых поэтесс, специализирующихся на этой теме), а всё остальное, помимо оргазма, – уже проблема.
    Лет десять ушло у меня на осмысление подобной ситуации. Что происходит, я понял уже в наше время: как общественное явление, литература в 90-х годах умерла. Её нет. Что бы ты сейчас ни сочинил, что бы ни предпринял, никакого диалога с обществом и властью не возникнет".

    Юрий Арабов
     
  14. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    Материал из категории "не могу не поделиться" и "я просто оставлю это здесь".

    "Раньше я относился к Довлатову спокойно, и массовый психоз вокруг него был мне непонятен. Сегодня я отношусь к нему прохладно — более ярких эмоций он вызвать не может, — а к его неумеренным поклонникам — с отвращением. В принципе, писатель за поклонников не отвечает (или отвечает в очень малой степени), но случай Довлатова — особый. Он легитимизировал и наделил нешуточным самомнением целый класс людей, и людей чрезвычайно противных, шумных. Именно эти люди, заслышав критику в адрес своего кумира, немедленно набрасываются на критика с визгом “Это зависть!” или “А ты кто такой?”. В принципе, их нервозность понятна. Они сознают, что Довлатов был и остается в статусе полуклассика, весьма шатком, и статус этот у него появился не благодаря качеству текстов, а благодаря энтузиазму определенной читательской группы, сильно выросшей за последнее время. Эта публика — суррогат советской интеллигенции, то, что от нее осталось после девяностых, когда лучшие уехали, а остальные деклассировались. В двадцатые годы у нас шли сходные процессы, и самым популярным писателем был тогда Малашкин (не путать с Малышкиным), или скромный, отнюдь не бездарный бытописатель Пантелеймон Романов, или эмигрант-порнограф Каллиников (он пишется именно так, не беспокойтесь). Бабеля как раз считали настоящим порнографом, а Зощенко — грубоватым юмористом, пишущим на потребу невзыскательного пролетария и пошлого мещанина".
    Дмитрий Быков

    Итак, мы имеем Быкова и вот такой комментарий к Быкову:

    "Что тут смешно? А смешно тут то, что Дима Быков расписал положение в литературе не кого-нибудь, а самого Димы Быкова. Вы можете это сами проверить, подставив в тексте на место фамилии Довлатов – фамилию Быков:
    «Раньше я относился к Быкову спокойно, и массовый психоз вокруг него был мне непонятен. Сегодня я отношусь к нему прохладно — более ярких эмоций он вызвать не может, — а к его неумеренным поклонникам — с отвращением. В принципе, писатель за поклонников не отвечает (или отвечает в очень малой степени), но случай Быкова — особый. Он легитимизировал и наделил нешуточным самомнением целый класс людей, и людей чрезвычайно противных, шумных. Именно эти люди, заслышав критику в адрес своего кумира, немедленно набрасываются на критика с визгом «Это зависть!» или «А ты кто такой?». В принципе, их нервозность понятна. Они сознают, что Быков был и остается в статусе полуклассика, весьма шатком, и статус этот у него появился не благодаря качеству текстов, а благодаря энтузиазму определенной читательской группы, сильно выросшей за последнее время».
    *
    (Я проделал этот эксперимент и испытал некоторую неловкость, так как даже при подобной замене я бы от себя не смог сказать таких подлых слов про быковского читателя; но пусть будет для иллюстрации комизма положения)".

    Артём Рондарев

    В принципе, под вариантом Рондарева можно подписаться.

    "Табаки промахнулся

    Предавший раз — обречён предавать далее. После Бродского Дмитрий Львович Быков обрушился на Довлатова.
    <...>
    Артём по-снайперски в яблочко попал. Но дело не только в этом.
    Мало кто знает, как медленно, трудно и тщательно писал Сергей Донатович. ВСЕ его книги, восхищающие нас волшебной лёгкостью текста, переписывались заново и шлифовались десятки раз. Практически весь архив Довлатова состоит из бесконечных редакций одних и тех же текстов. Потому и объём собрания сочинений невелик.
    Быков, напротив, всегда писал легко, неимоверно много, запоем и скороговоркой. Талантливо — но зачастую неряшливо. Т.е. проблема попросту в различной органике: нахрапистая скороговорка, пытающаяся прикинуться лёгкостью — против волшебной лёгкости, достигнутой каторжным трудом.
    Закавыка в том, что написанное Бродским и Довлатовым уже прошло испытание временем. Стало классикой, которой — по большому счёту — наплевать, что о ней Быков думает. Его проблемы. Подавляющей части написанного Быковым, подозреваю, грозит иная судьба".

    Виктор Куллэ
     
  15. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "«Нет слова в русском языке, которое не могло бы стать фамилией еврея», - заметил как-то Григорий Горин. Нет, прибавим, и словосочетания, которое не могло бы стать названием стихотворного сборника.
    Оно и понятно. Конечно, не переводятся, и слава Богу, охотники называть свои книжки просто и хорошо: ну там, «Лирические строки», «Лирические мелодии», «Мелодии души», «Мелодии любви», «Грезы любви», "Тайны любви", «Паруса вдохновения» и далее по списку – вплоть до «Творчества духовной мысли». Но это совсем уж стародумы. Тогда как большая часть стихотворцев для того, чтобы проявить свою неповторимую индивидуальность или – скажу не вполне парламентски – выпендриться, пускается во все тяжкие. Причем, вот что любопытно, вне прямой связи со степенью собственной одаренности.
    Одни ясно заявляют свою гражданскую позицию: «Поэт, будь голосом народным!», «Поэт, душой и плотью от народа», «Твори добро, страна Россия, и щедрой будь на красоту!», «Ты спросил, что такое есть Русь…».
    Другие, чаще всего дамы, кокетничают, и непременно с отточием: «Не ангел я…», «Милый, не будь гадом!..», «Укради меня из суеты!..», «Не ведаю, за что люблю тебя…».
    Третьи… У третьих такой парад воображения, что не сразу и объединишь: в диапазоне от «Столика напротив завтра» и «Томления по Рыжей Кошке» до «Хао Сти», «Размеров зверств», «Информо сгусток щедрость ген пакета» и «Острова мусорного Христа».
    Есть в этом конкурсе у меня, впрочем, и свой лидер – довольно давняя хорошая книжка хорошего поэта с названием, что не вдруг и не выговоришь - [30\99+1’].
    Чудны дела твои, Аполлон! И вызывающе авангардными, даже скандальными на этом фоне выглядят книги, каждую из которых Михаил Еремин, начиная с 1986 года, именует с великолепным презрением к креативности – «Стихотворения»".

    Сергей Чупринин
     
  16. Натаха Мостовенко

    Натаха Мостовенко Участник

    Сообщения:
    48
    Симпатии:
    7
    Интересная цитата.
     
  17. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "В жизни каждого поколения есть такие словосочетания, которые не нуждаются в раскрытии, потому что носители языка знают, что они означают. И до тех пор, пока старшим и младшим не надо пересказывать друг другу, что стоит за каждым таким словосочетанием, можно понимать друг друга.
    Последний звонок, дембельский альбом, новый год, свадебное путешествие, крепостное право – ни при какой погоде, как говорил Сергей Есенин, не вызовут разночтений.
    Правда, уже «крепостное право» может вызвать разногласия. Одни скажут сегодня, что это такая особая форма отношений дворянства и крестьян, которая практиковалась в России. А другие им ответят, что это ведь просто рабство – такое, как было в других странах и на других континентах.
    Таких двойчаток-прикрытий не так уж мало: эпоха «культа личности», «массовых репрессий» или «сталинских репрессий». Что она такое?
    Для представителей старшего поколения «сталинские репрессии» – это эвфемизм бессудных расправ, мясорубки, эпоха выведения особой породы бесчувственных и безмозглых людей.
    Для представителей поколения среднего – печальные времена, о которых само это поколение уже знает только по документам и по отсутствию старшего поколения.
    Для молодого поколения словосочетание «сталинские репрессии» – это вообще уже непонятно что. Предмет абстрактного спора почти посторонних людей.
    А уж выражения «незаконно репрессирован» или «посмертно реабилитирован» при таком непонимании исходного выражения и вовсе не означают ничего. Эти словесные продукты позднесоветского абсурда должны бы изучаться в курсах языка, истории, литературы и философии, чтобы понимать, откуда взялось вот это вот все нынешнее.
    Или вот выражение «советский человек». Им ведь переполнена литература середины и второй половины двадцатого века. Но как его понять?
    Даже прожившему первые две трети жизни в его шкуре это не просто. А уж тем, кто приходит за нами, алогизм позднесоветского и послесоветского человека как политического типа, не пожелавшего разобраться со своим умственным наследием, должен казаться поразительным.
    И тут приходит новый разрыв. Трещина между льдинами, на которых сидят себе поколения, расширяется.
    Потому что есть еще один класс двойчаток, образовавшихся из названий книг. Когда эти книги читаются целыми поколениями, они образуют прочную сетку ассоциаций, некоего общего понимания. Даже если это и не книги, а снятые по ним фильмы. Три мушкетера и приключения гулливера, фрегат паллада и капитан фракасс, остров сокровищ и два капитана, мертвые души и анна каренина, доктор живаго и тихий дон, белая гвардия и золотой теленок, двенадцать стульев и новое назначение, унесенные ветром и мартовские иды, ферма животных и война с саламандрами, сатанинские стихи и маленький принц, архипелаг гулаг и марсианские хроники, здравствуй грусть и волшебная гора, глазами клоуна и толстая тетрадь, воспоминания адриана и пена дней, голубое сало и средний пол.
    Можно прожить долгую жизнь и не столкнуться с человеком, который не поймет этих словосочетаний, разве что двойчатки нового 21 века только-только отстаиваются, пропуская поток.
    Но те, для кого эти двойчатки стали сгустками особого, разделяемого с другими людьми смысла, услышав эти словосочетания, в общих чертах понимают, что хочет сказать собеседник.
    И все же иногда мы получаем привилегию проверить себя, сориентироваться в общественном окружении. Не давая никому оценок, просто понимать, там ли мы еще, с теми ли, поймут ли они нас, поймем ли мы их.
    Эти моменты ориентации во времени и пространстве дарят нам писатели в момент своей смерти. И вот как нам с вами повезло, граждане. Почти в один день умерли создатели невероятных двойчаток. Одна двойчатка – убить пересмешника.
    Книга Харпер Ли вышла в 1960 году. Роман-газету с этой книгой я прочитал, может быть, через год после выхода, в роман-газетной уже изрядно потрепанной тетради, прочитал мальчишкой, который узнавал собственную мелкую детскую моторику, а все остальные, главные события книги воспринимал, но не понимал. Только несколько десятилетий спустя я стал, мне кажется, понимать загадку выхода этой книги и постановки по ней спектаклей – тогда в начале 1960-х гг. Ее перевод и издание допустили, потому что в книге бичевался тогдашний американский расизм. Это была критика тогдашнего американского общества. Идеологически, так сказать, выдержанная книга. И, несмотря на трудности с пониманием буквального перевода названия на русский, роман все-таки остался подрывным. Он остается подрывным и сейчас, хотя, как выяснилось, сейчас его вряд ли кто в России вообще читает.
    Осталось название – пустая оболочка чего-то, что вроде надо бы знать, да все, в общем, и так знают, но – что за этим названием, за этим словосочетанием – «Убить пересмешника» – никто вам на улице не расскажет.
    Понятно, почему. Когда-то, уже под конец советской эпохи, поэт Сергей Гандлевский заметил, что самым невыносимым в нашей позднесоветской жизни был разрыв между книжной проповедью ценностей чести и человеческого достоинства, например, в духе трех мушкетеров, и повседневной практикой с ее опытом пресмыкательства и выживания любой ценой.
    «Убить пересмешника» – американская книга, совершенно непонятная, недоступная ни в Совке, ни в нынешней Российской Федерации, где люди готовы принять любую мерзость и ложь, лишь бы остаться со своим большинством.
    Имя Розы, Маятник Фуко, Пражское кладбище, Нулевой номер – эти двойчатки узнаваемее, и тут, кажется, все еще впереди. В России любят покойников, и кто знает, может быть, через раскрытие этих популярных романов и русские читатели Умберто Эко дойдут и до его понимания современного фашизма, запросят лечения от вирусной инфекции, а не бесполезной марлевой маски на лице".

    Гасан Гусейнов, "Холодный сапожник в марлевой маске"

    Источник.


    [​IMG] [​IMG]
     
  18. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    К 80-летию со дня рождения Натальи Горбаневской.

    Читаю и слышу в стихах её интонации.

    "«И НЕ СДАВАЙСЯ…»
    Стихи Горбаневской, манки и обманки.

    На тебе семишник на водку.
    Подымись на крутую гору.
    Снег идёт крупою перловой.
    А туман – что кисель овсяный.
    Разучи прямую походку.
    Раскатай к зиме путь санный.
    Отыщись в завирухе бессиянной.
    Прорубись в чаще еловой.
    И не присосеживайся к спору.
    И не поддавайся сглазу.
    И не похваляйся обновой.
    И не сдавайся – ни сразу,
    ни побившись до конца, до упору.
    (На тебе семишник на водку…)

    Перловая крупа (по-армейски «шрапнель»), вещь в своей мягкости весьма твёрдая, – это вовсе не идиллический снежок. И овсяный туман с его разводами, неровной густотой, похож на океан Солярис. Но не сдавайся… ни разу? – нет, не сразу – нет! ни сразу – ни побившись вообще, ни даже до упору побившись. 13-строчная заповедь, завет себе же, данный, взамен набатного киплинговского назидания, в тоне русской сказки. Достаточно, однако, дочитать до конца и уловить лёгкую перемену интонации в последней строке, отметить вдруг появившуюся строчную букву в начале последнего стиха – и почувствовать подвох.
    «Кто о чём поёт» Натальи Горбаневской – недлинная экспедиция, поход за «чёрным ящиком» бытия, за ускользающей невесомой добычей, схваченной всеми доступными поэту способами: правдами-неправдами, заговором-наговором, бормотаньем.

    И я – рассказчик.
    Но чего? о чём?
    Мой чёрный ящик
    каким ключом
    отомкнуть? В пучину
    как занырнуть,
    ища причину,
    вылавливая суть…
    (из цикла «Exegi monumentum»)

    И что же это за чёрный ящик в непроницаемой толще? – А ящик-лещик.

    Это что-то, это не…
    нечто, лещик в глубине,
    в отмороженном окне
    ледяной реки,
    ни подсечь, ни уловить,
    не достать, не умолить,
    сети плесть, и леску вить,
    и вострить крючки…
    («Это что-то, это не…»)

    Я не случайно сказала об обманках. Переклички и аллюзии, без которых немыслима культура, даны у Горбаневской скорее в смысле «читай наоборот» или даже «слушай наоборот»: и «любимое», и «нелюбимое» тут на слуху, как песенка. Так, читателю предлагается – интонационно, лексически – целый веер цветаевских аллюзий. Но при этом та область поэзии, которую обозначила и вспахала М. Ц., дана отчётливо полемически. Так, одиннадцатый (в своей одиннадцатой книге) отрывок цикла «Еxegi monumentum» автор начинает с прямой цитаты (если не считать пропущенного тире): «Поэта далеко заводит речь» – и сразу ехидно добавляет: «и не поэта».

    Успокойся, упокой
    эту лихорадку,
    лучше твёрдою рукой
    разгадай загадку,
    сколько звёзд на небе и
    сколько отразилось
    в синем море. И, на милость,
    не пугайся, не боись…
    (из цикла «Exegi monumentum»)

    Здесь много всего можно заметить и уразуметь, например, красивое отражение в опоясывающей рифме: на небе и с… / не боись, где пара небо-страх (не боись) – отражение не столько графическое и звуковое, сколько всяким узнаваемая рефлексия. Но это звуковое, совсем не умственное, скорее всего, ночное стихотворение (сужу по лёгкой неправильности: «лучше твёрдою рукой / разгадай загадку») и похоже оно на маленькое белое – в космической темноте – круглое зеркальце, ставшее косо, блеснувшее (или плеснувшее: от моря, и не простого – сказочно-пушкински синего) этим тихим «не пугайся, не боись». Не будь этого «не боись» – да было бы даже просто: «не бойся» – и разгадка была бы другая.

    Восьмистишье – не только эффективная, но и опасная форма: в абсолютной симметричности всегда есть что-то идиотическое, неживое. У Горбаневской зеркальность структуры, образов, интонации всегда нарушена, помимо синкоп и грамматических запинок, асимметрией лирического вывода – выбегания – из отрывка.

    Чистописание стихов,
    бубня бубню бубнима,
    нагромождение пустяков,
    изнанка мира-Рима.
    поспешный ритм, прозрачный пот
    и непрозрачный образ,
    людская молвь и конский топ.
    изнанка urbis-orbis.
    (из цикла «Восимистишия третьи», памяти поэта Манука Жажояна)

    Тут не только зеркальные «мир-Рим» и «urbis-orbis», не только симметрия «прозрачный пот» – «непрозрачный образ», где прозрачный художнический пот даётся в первых и вторых стихах каждой из сроф, а сам образ мира – в третьих и четвёртых. Есть и третья координата, будто бы лишняя в симметрическом мире этого восьмистишья, а именно изнанка изнанки – сам мир как есть, и эта шероховатая поверхность, возможно, и есть – неводом чистописания – то есть целиком, начисто – слухом уловленное бытие, живая суть, невесомая добыча.
    В поэзии Натальи Горбаневской традиция лирического фрагмента – то есть традиция скорее тютчевская, в противовес пушкинской – доведена до логического конца: отрывки поделены на совсем короткие кусочки, так что каждый из них предстаёт одиноко, отдельно, отважно.
    Но иногда возникает законченная картинка.

    Это ктой-то и гдей-то
    расплавляет засов
    по шкале Фаренгейта
    в восемнадцать часов,
    и стоит оробело
    нараспашку душа,
    на забросшее тело
    тяжким жаром дыша,
    и от запаха нефти
    тошноты приступив,
    как пластинка в конверте,
    поцарапан мотив,
    ти-ти-ти-та-та-та-ти,
    так неслышно, неявно.
    Если тело некстати,
    то душа и подавно.
    («Это ктой-то и гдей-то…»)

    Стоящий растопырив руки автор (в момент чтения – читатель) – душа нараспашку. А жара – то ли сверху-сбоку, от заходящего солнца, то ли изнутри – тела? души?
    И вот в мареве, преувеличенном Фаренгейтом, по которому всё – за 100, где всё размыто, сдвинуто, сказуемые отъехали от поддежащих, а «и» краткое по-воландовски расселось в двоящихся «ктой-то» и «гдей-то», читатель вдруг видит душу и тело отдельно, как двоящийся силуэт на нерезком фотоснимке. Там, в этом пекле, забросшее (заброшенное, оброшенное), заросшее травой случайного, всякими сорняками и оговорками, просто – брошенное – тело стоит отдельно от души, равное ей в том, что, как и она, – некстати".


    Ирина Машинская
     
  19. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "Из серии "щас скажу, потому что затрахало".
    В мастер-классе по поэзии даю на дом задание написать стихи и получаю десять из пятнадцати стихов про войну и смерть. Пишут прочувствованно, сентиментально, выжимают слезу, обвиняют, распинаются и т.п. И как им объяснить, что так писать нельзя. Вот был философ Лев Шестов, он говорил про «индивидуальную истину» у поэтов. Она – признак подлинности – не всегда правильная, она может быть не модной и даже опасной, зато «своей», с уникальной интонацией. «Общая правда» в отличии от нее имеет интонацию дидактическую, хоть ты ее выгибай направо-налево. От стиха ощущение повышенной жалости к себе и, честно скажем, самовосхваления. Адекватность – главный признак истинности поэта. Я им и вам предлагаю посмотреть в зеркало, в котором они/вы увидите вполне хорошо одетых людей без черт истощения на морде лица. Отпуск – на островах, а не в качестве медсестер в госпиталях или журналисток в районе военных действий. Дамы и господа, женщины и мужчины, не надо повторять общие правды. Для этого есть куча всяких дисциплин. Сочините свой мир. Серенький, порой гаденький, с изменами, с завистью-ревностью, с редкими чудесами в виде детей и животных, он все же интересней и дороже самых прогрессивных штампов. Не надо про убитых детишек, не надо похоронных завываний. Ля-ля не надо. Не интересуюсь".

    Катя Капович

    И заберите себе куда-нибудь всех этих Миркиных, Быковых и прочих, добавлю я от себя. И не пишите стихов, если можете не писать. И если не можете не писать, лучше тоже не пишите. Не вульгаризуйте культуру, не засоряйте ноосферу.
     
  20. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    О, "нарумяненая графомания" - хорошее определение.

    "Спросили, чем хорошие стихи (или переводы) отличаются от плохих? Тем, чем Брюсов или Быков от Аронова, Берестова, Ходасевича и Крандиевской. Плохие могут быть гладки, звучны, даже виртуозны. Но все равно безнадежно плохи. Все лишены авторской интонации. То есть это нарумяненая графомания. А хорошие порой даже косноязыки, малы или примитивны. Так чем же? Только одним: жаром вложенной в строчку бессмертной души. С убитой душой лучше заниматься другим бизнесом".
    Андрей Чернов

    Пошляки виноваты вдвойне. Они виноваты в том, что делают дрянь, а ещё больше в том, что портят у своих зрителей-читателей чутьё к хорошему. Люди привыкают к дряни, считают, что так - можно, и перестают понимать иное. В одном разговоре про это кто-то вспомнил, как ему однажды сказали по поводу зарифмованной актуальной чепухи: "Я понимаю, что иногда не можешь не писать, но зачем показывать это другим?"
     
  21. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "Тереса Валяс: Графомания — жестокое слово. Не знаю, приходило ли тебе в голову, что в других сферах человеческой деятельности нет столь негативных оценочных понятий. «Халтурщик», например, тоже звучит обидно, но ему далеко до «графомана». Плохой столяр, плохой сантехник, часовщик-недоучка живут себе преспокойно, и никто не ставит на них клеймо. Нападкам подвергаются главным образом писатели-неудачники. И ещё, пожалуй, незадачливые любовники: «импотент» не менее оскорбителен, чем «графоман».

    Вислава Шимборска: ...если не ошибаюсь, в «Почте» я никого не называла графоманом. Просто старалась направить повышенную писательскую активность в другое русло. Например, рекомендовала писать письма, вести дневник или сочинять для близких стишки на случай..."
     
  22. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "В этом году Быкову полтинник. Он продолжает ходить в коротких штанах, орать на всех углах, разбираться во всем подряд и быть биографом половины великих, но все равно должен доказывать и напоминать, кто он есть. Бродский умер в 55, стоя в одиночестве на Эвересте признания, возродившись в английском языке в том же масштабе, что и в русском, и никому ничего не доказывавший уже после суда о тунеядстве. Быков способный человек, даже очень незаурядный и талантливый, но такие есть, а Бродский - гений, это другой профсоюз. Недаром, иронически по нему проходясь, Быков его все время сравнивает не со Щипачевым, а с Пушкиным. Кому, скажите, пришла бы в голову мысль сравнивать Быкова с Пушкиным?! Быков не зря вспоминает Лимонова. Лимонов, как точно его называла Розанова, анфан террибль современной прозы. Быков - анфан террибль современной литературной критики. Что обижаться и всерьез воспринимать пубертатного юношу?!"
    Татьяна Хохрина
     
  23. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "...есть специфика русской ситуации и структуры русского общества, литературности и интеллигентности в этой структуре и так далее, но также есть общие процессы модернизации, которые везде в мире приводят к вымиранию литературы как таковой в современных обществах. Все развитые общества, мне кажется, проходят через одно и то же — что массовая информация, массовый entertainment вытесняет литературу как главную среду для общественной коммуникации. Это происходит везде в мире. Это раз. Второе: идут процессы постидеологизации мира, которые, конечно, связаны с процессами модернизации, но тем не менее стоят отдельно. Конечно, ситуация слова, литературного слова в российской идеологической ситуации связана с местными идеологическими структурами или, скорее всего, с отсутствием точных идеологических догм, структур, систем в современной эпохе. Если в некоторых постсоветских ситуациях литература все-таки могла продолжать играть свою традиционную роль носителя идеологических ценностей, то здесь и сейчас не совсем ясно, как она может это делать. По крайней мере, ей нужно играть теперь по другим правилам. Но это тоже не чисто русский момент. Подобные процессы мы тоже можем наблюдать в Соединенных Штатах, в Европе. Везде в мире теперь главная идеологическая система — это система негласной идеологии капитализма, а не какая-то гласная система идеологических догм. И это базовое изменение, которое меняет общественную функцию литературы. Таковы мои идеи по этому вопросу. Как я сказал вначале, нужно тоже, конечно, изучать специфику ситуации в России, потому что интеллигенция как часть общественной структуры в России — это действительно уникальная штука. Тем не менее, не нужно уходить слишком далеко в сторону русского экцепционализма, не так ли?"
    "...то, что происходит с литературой в настоящий момент, — это превращение ее из общественного института в субкультуру. Все литературные жанры, все разновидности литературной деятельности — это все теперь просто разнородные ниши в системе субкультур. Необязательно, будучи американцем, участвовать во всех. Некоторые люди читают классическую литературу. Некоторые другие читают графические романы. Еще другие, которые читают научную фантастику. Есть некоторые произведения, конечно, как Game of Thrones и так далее, которые очень успешно аккумулируют всю публику в одну кучу, но более обычная ситуация — это раздробленная, отдельная публика, или контрпублика, которая интересуется определенным типом литературы. Очень хороший пример — это пример поэзии, авангардной поэзии. 30 лет назад в России все еще были критические институты, все знали, где хорошие поэты, которые продолжают и развивают дальше традиции прошлого, а где их нет, и как это все складывается в общую структуру литературных и общественных ценностей. Все-таки мы понимали, что это все одна большая система, которая аллегорически соотносится с системой ценностей общества как целого. Сейчас нет и в России, как давно нет и в Америке, общей публики для авангардной поэзии — это маленькая ниша. Некоторые очень странные люди участвуют в этом мире, они это очень любят, и по всему миру есть архипелаг таких авангардных поэтов и фанатов, которые пишут друг для друга, а не для большой публики. Это вообще новое, транснациональное субкультурное сообщество. Современная поэзия — это своеобразный интерес немногих людей в самых разных обществах и больше не часть национальной литературной системы".
    Кевин М. Ф. Платт

    "Важно, что в России существует определенная попытка создать nobrow, причем искусственным путем, когда, например, критики приветствовали новый реализм — это был один из многих случаев попытки создания nobrow. Давайте будем приветствовать Проханова, давайте будем приветствовать Захара Прилепина и так далее. Один эпизод: сетевой критик заметил, что есть такие снобы, которые читают Зебальда и Сафрански и презрительно относятся к современному американскому большому детективному роману, вроде Тарт. И, конечно, это выглядело для меня очень смешно, потому что, допустим, ясно, какова аудитория Зебальда, но, допустим, биограф Рюдигер Сафрански — это прямое соответствие, например, Дмитрия Быкова в России, то есть автор талантливых и при этом совершенно популярных биографических книг, принципиально популяризирующих идеи философии предшествующих веков и превращающих их в повод для журналистского высказывания о множестве проблем современности. То же самое, что Быков делал с Пастернаком, Рюдигер Сафрански делает с Шопенгауэром, с Шиллером, Рильке или с кем-то еще, о ком он пишет. Меня этот эпизод несколько насмешил, именно потому, что видно, насколько искусственно создается это nobrow, за счет просто вычитания всего подряд, а не обоснования этого среднего уровня, а потом и эти премии, которые предназначены для этого nobrow".
    Александр Марков


    [​IMG]


    "У людей, занятых интеллектуальным трудом, есть стремление к аутентичности, к тому, чтобы текст действительно был не только текстом, но еще и средством изменения мира, средством изменения себя. Они принимают литературу всерьез. А публика принимает литературу не всерьез. Это entertainment, как сказано, — вместе с сериалами, с кино и цирком. И в этом смысле ничего нового не происходит. Новое только то, что изменилась инфраструктура существования литературы и плотность литературных произведений, и она нарастает стремительно, так же, как нарастает вообще плотность информации в мире. Однако именно это фундаментально важно. Но когда мы говорим про премии, про журналы, про литературные сообщества, мы имеем дело со старой инфраструктурой, которая еще не вполне демобилизована новым временем".
    Михаил Немцев

    "Двадцать шесть лет прошло с момента распада Советского Союза. Двадцать шесть лет коллективно пребывать в иллюзиях, когда мир столь поменялся, довольно странно. Либо мы считаем всех этих людей идиотами, а они совсем не идиоты, либо у них тут есть определенная корысть. И она действительно существует. Как по одну сторону баррикады, так и по другую «специалисты по словам» делают вид, что все обстоит так, как они считают естественным и правильным. Одни делают вид, что лирическая рецензия на русский перевод книги Саймона Кричли о Дэвиде Боуи (видите, без Боуи не обойтись!) — это страшно важная вещь для среднего класса в России. Другие прикидываются, что, издавая этот восхитительный сборник «Я — израненная земля», который составил Прилепин (там, кстати, хорошие есть поэты, бывшие хорошие поэты, как минимум, один), они совершают великое благо для культуры. Все они намеренно делают вид, что дела обстоят именно так, как они утверждают. Причем обстоят так по умолчанию. Откуда это? Зачем? Да потому что именно тут их место в культурно-экономическом разделении ролей. Роль эта — прикидываться общественно важными. Точно так же, как длинноволосые рокеры из 80-х скачут козлом по сцене, делая вид, что еще 82-й год на дворе, играют хэви-метал — это то же самое, понимаете? Это очень важная для них миссия — производить и воспроизводить «важность», они по-другому не могут, грубо говоря, не то чтобы зарабатывать на жизнь, но поддерживать свой статус, культурный капитал. К сожалению, мы это упускаем. Нам все кажется, что это какие-то старые милые столичные интеллигенты, которые сидят в своих прокуренных редакциях 75-го года и которые ничего о мире не знают. Они не старые. Они прагматичные, и все, что нужно, они прекрасно знают. Все они сидят не в редакциях, а в Фейсбуке, в Твиттере и ВКонтакте. Но дело не в том, кто где сидит. Дело в том, что мы имеем объективно одно распределение культурных обязанностей и ролей, которое прикидывается совсем другим. И в этом прикидывании у игроков есть большой интерес. Вот в чем дело. В этом смысле почти все российские, русские премии являются очень важными инструментами такого прикидывания. К примеру, вот мы придумываем литпремию «Ясная Поляна», все с нами понятно, куда мы, откуда, что мы делаем. Мы великая русская литература, мы наследники, дайте нам денег. А мы — премия «Национальный бестселлер», у нас в названии все сразу ясно. Вот — национальное, вот — капиталистическое, рыночное. Мы, национальная интеллигенция, выбираем книжки для национального среднего класса, мы против компрадорской интеллигенции и компрадорской буржуазии. Тоже все понятно. Это огромная ошибка — считать, что мы наблюдаем милую инерцию, что как только вымрут эти люди, вместе с ними вымрет и эта инерция. Многие из них… они моложе нас всех".
    Кирилл Кобрин

    "...всегда следует помнить о том, что в любом социуме присутствует запрос на занимательные истории, запрос на нарратив. И то, что мы видим сегодня, рассуждая о том, что какие-то нарративы более-менее качественные, более-менее аутентичные и что есть даже какие-то культурные игры, — это ведь все некое юнгианское подтверждение того, что в структуре человеческой личности во всех абсолютно культурах, во все абсолютно времена была заложена потребность слушать, читать, смотреть что-то увлекательное. И вот это явление, по-моему, является неизменным фактом культуры".
    Ричард Темпест

    Источник.
     
  24. Натаха Мостовенко

    Натаха Мостовенко Участник

    Сообщения:
    48
    Симпатии:
    7
    :good1:
     

Поделиться этой страницей