Радость и сердечность природы

Тема в разделе "Сердечность природы", создана пользователем Мила, 17 ноя 2011.

  1. Евгений

    Евгений Активный участник

    Сообщения:
    436
    Симпатии:
    31
    На последнем фото видим просветленный, разумный лик льва, опаленный каким-то внутренним огнем и глубокой печалью. Почти Аслан из Хроник Нарнии.
     
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.954
    Симпатии:
    2.647


    Мы одной крови - ты и я!
     
    Нафаня нравится это.
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.954
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]

    Говорят, собаки, живя с людьми, учатся улыбаться людям. А кошки, которые живут вместе с собаками, учатся понимать собачий язык и знают, что означает махание хвостом по-собачьи (в кошачьем языке обозначающее совершенно противоположное). А мы, люди, учимся языку кошек, и успешно справляемся.
    Про Коко, научившуюся языку глухонемых и понимающую около 2000 слов, знают все. А есть ещё Уошо, научившаяся языку жестов и обучившая потом ему детёныша, умнейший Канзи и другие обезьяны, способные и стремящиеся к высокому уровню контактов с человеком. Человек, конечно, в этом от обезьян не отстаёт.

    "В 70-е годы XX века американские исследователи Дьюэн Рамбо и Сью Сэвидж-Рамбо (Savage-Rumbaugh, Rumbaugh) начали опыты по обучению шимпанзе языку йеркиш. Этот искусственно созданный язык-посредник представлял собой набор лексиграмм — специальных значков, обозначающих существительные, глаголы, наречия и другие части речи. Обезьяны могли выбирать и предъявлять собеседнику эти значки с помощью специальной клавиатуры компьютера. Первой овладела йеркишем шимпанзе Лана, затем двое самцов — Шерман и Остин, которые научились использовать лексиграмму не только для наименования предмета, но и для передачи информации о нём, то есть проявили способность к символизации. Кроме того, и это самое главное, они научились вести диалог с людьми и друг с другом.
    В 1981 году при участии Д. Рамбо был основан Центр изучения языка
    (Language Research Center). До 2002 года он располагался в штате Джорджия, затем переехал в Де-Мойн (штат Айова). Именно там велись работы с бонобо. Этот вид человекообразных обезьян был открыт сравнительно недавно и до сих пор вызывает большой интерес у антропологов и приматологов. Ведь карликовые шимпанзе бонобо (Pan paniscus) считаются более близкими родственниками человека, чем обыкновенные шимпанзе (Pan troglodytes), — ещё 5 млн. лет назад они имели общего с нами предка...
    <...> Благодаря усилиям одного из исследователей Роджера Футса в Элленсбурге
    (штат Вашингтон) живёт колония „говорящих“ обезьян, которую ещё называют „семьёй Уошо“, по имени первой шимпанзе, овладевшей жестовым языком. Члены этой колонии весело проводят время: общаются, листают журналы мод, держа их ногами, а руками жестикулируют, обсуждая картинки, смотрят телевизор, наряжают новогоднюю ёлку. У них существует культурная преемственность — младший шимпанзе из этой группы самостоятельно освоил язык жестов, общаясь с приёмной матерью и другими обезьянами".

    "Вместе с двумя другими бонобо Матата попала в Региональный центр изучения приматов Роберта Йеркса в конце 1975 года. Всех их поймали в Заире и привезли в клетках. Их физическое и психическое изнеможение было таково, что, например, Матата не могла есть, если за ней наблюдали. Люди делали вид, что страшно боятся обезьян, и постепенно те перестали избегать их.
    Канзи родился 28 октября 1980 года. Его мать Лорелл привезли из Африки уже довольно взрослой. Она не подавала надежд на использование в экспериментах, и впоследствии её передали в зоопарк. Лорелл оказалась плохой матерью и толком не кормила малыша, тогда как Матата сразу проявила к нему большой интерес и в конце концов стала воспитывать вместе со своим старшим детёнышем. Затем Матата родила ещё Панбэнишу, Малику и Тамули, которые росли вместе и в той или иной степени осваивали языки-посредники. В конце 90-х у Панбэниши родился Ньют, и наблюдения за ним позволили дополнить представления о роли культурной преемственности в использовании языка человека.
    Попытка научить Матату йеркишу потерпела полное фиаско. После нескольких лет обучения она могла пользоваться только небольшим числом лексиграмм. Как и положено детёнышу шимпанзе, Канзи находился с нею постоянно, в том числе и во время занятий. Видеоплёнка сохранила впечатляющие кадры: крошечный шимпанзе пробирается по верхней границе стоящей вертикально огромной клавиатуры с лексиграммами, около которой безуспешно мается его мать. Время от времени Канзи наугад нажимал какую-нибудь клавишу. Было похоже, что Матата не одобряет его активности, а никто из исследователей не придавал ему значения. Тем не менее оказалось, что в отличие от матери он проводил время совсем не даром.
    Обстановка, в которой рос Канзи, а потом и другие бонобо, была ещё более располагающей к интеллектуальному развитию, чем у обезьян в предыдущих проектах. Перечислим основные особенности подхода Сью Сэвидж-Рамбо.
    Во-первых, обезьяны этого поколения содержались в более богатой среде, чем Лана и Шерман с Остином (большие помещения, много игрушек, телевизор, бытовая техника, которой они активно пользовались, прогулки по лесу, поездки в соседние городки и т. п). Лаборатория располагалась на обширной территории, покрытой лесом, и исследователи могли выводить обезьян на далёкие прогулки.
    Во-вторых, обезьяны находились в тесном общении с человеком, некоторые имели „приёмных матерей“ (у Канзи это была Джаннин Мерфи).
    В-третьих, люди постоянно разговаривали при обезьянах, но при этом не проводили специальной дрессировки, не добивались выполнения словесных команд, а лишь создавали для них соответствующую языковую среду: комментируя всё происходящее, чётко произносили правильно построенные простые фразы.
    В-четвёртых, Канзи и другие детёныши росли не только с собственными матерями-обезьянами (помимо приёмных матерей из числа исследователей), но и в правильном социальном окружении — среди обезьян разного возраста, как бонобо, так и обыкновенных шимпанзе. Благодаря этому они получали полноценный опыт внутривидовой коммуникации“.

    "Условия, в которых рос Канзи, способствовали тому, что он стал усваивать азы обоих языков (йеркиша и английской речи), на которых в его присутствии общались окружающие. Когда ему было полтора года, люди впервые заметили, что он понимает некоторые слова. Сначала это касалось предметов или действий, очевидных из контекста. Например, он принимал к сведению просьбы и указания ("Пожалуйста, не трогай телевизор“, „Хочешь на улицу?"). Однако наряду с этим он явно следил за разговорами. Как-то раз Сэвидж-Рамбо сказала сотруднице, что прошлой ночью кто-то оставил в лаборатории свет, и, случайно взглянув при этом на Канзи, обнаружила, что тот смотрит на выключатель, хотя ни она, ни её собеседница туда не смотрели. У Канзи спонтанно проявилось понимание слов как таковых, независимо от контекста и без всякого поощрения, — проявилось свойство рецептивности.
    Постепенно стремление Канзи вслушиваться в разговоры людей, не адресованные непосредственно ему, становилось всё более очевидным. Его реакции на речь окружающих всё заметнее превосходили то, что ранее отмечалось у других обезьян.
    <...>
    ...общаясь с людьми, обезьяны настолько преуспевают в восприятии невербальных аспектов коммуникации, что часто догадываются о намерениях говорящего, на самом деле не понимая значения слов.
    Сью Сэвидж-Рамбо иллюстрирует это удачным примером: если вы следите за мыльной оперой с выключенным звуком, то почти всегда и без слов понимаете, о чём идёт речь. Способность „читать“ информацию из разных источников, таких, как жесты, взгляды, действия, интонация, у обезьян развита очень хорошо. Отсюда и рождается заблуждение, что они понимают слова: сосредоточенные прежде всего на языке, люди забывают о существовании других каналов информации.
    Приведём один из примеров того, насколько велика способность обезьян воспринимать тонкие градации в отношениях окружающих людей. В какой-то момент супруги Футс решили поближе познакомить „семью Уошо“ с собственными тремя детьми, и те стали проводить с обезьянами много времени. Однажды, прощаясь с шестилетней Хиллари, Уошо попросила обнять её на прощанье. После того как они обнялись, Футс спросил: „ЭТО КТО?“, на что Уошо ответила: „РЕБЁНОК РОДЖЕРА И ДЕББИ“. Это была полная неожиданность — Футсы полагали, что при обезьянах они всегда вели себя просто как коллеги по работе. Как пишет Р. Футс, „никто не сравнится с шимпанзе в умении понимать невербальные сигналы! А мы-то все эти годы держали Уошо за дурочку".
    <...>
    Постепенно стремление Канзи вслушиваться в разговоры людей становилось всё более очевидным. Со временем, после двух с половиной лет, когда Канзи начал активно пользоваться клавиатурой, он стал даже „переводить“ их на йеркиш, выбирая соответствующие лексиграммы. Например, однажды он слушал, как сотрудники обсуждали драку Шермана и Остина, затем нажал лексиграмму „ОСТИН“ и жестом пригласил идти в том направлении, где тот жил. В другой раз то-то мимоходом сказал при нём, что он научился включать и выключать свет. Он тут же нажал лексиграмму „СВЕТ“ и показал на выключатель. (В этих эпизодах проявилось соединение знаков с указательными жестами, характерное и для детей на ранних стадиях освоения языка.) Со временем Канзи превзошёл тот уровень понимания звучащей речи, который наблюдали у Шермана и Остина, а несколькими годами раньше — у Уошо и Люси. В конце концов сотрудникам, как и многим родителям, пришлось избегать говорить при Канзи о некоторых вещах. А тот, как и дети в такой ситуации, стал прислушиваться ещё старательнее..."

    [​IMG]
    Канзи

    "К концу 17-месячного тестирования (Канзи было тогда около шести лет) он понимал около 150 звучащих слов, причём отвечал правильно даже при тестировании парами слов, отличающихся на одну фонему. Таким образом, наблюдения за Канзи позволили прийти к неожиданному выводу: он спонтанно научился понимать звучащую речь в объёме, ранее не зафиксированном ни у одного животного! Но это было ещё не всё: Канзи понимал не только отдельные слова, но и целые фразы и одновременно так же самостоятельно осваивал йеркиш..."

    З.Зорина, А.Смирнова, "О чём рассказали «говорящие» обезьяны"

    Источник.
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.954
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]

    Начало см. в предыдущем сообщении.
    "Последнее обстоятельство выяснилось, когда в 1982 году Канзи разлучили с Мататой. (Её перевезли в другой приматологический центр, где у неё родилась Панбэниша.) После этого, по словам Сэвидж-Рамбо, началась новая эра в работе Центра изучения языка: Канзи всё своё внимание стал уделять людям. Теперь он мог целиком предаться тому, в чём были заинтересованы исследователи. Канзи не собирались воспитывать как человеческое дитя — все хотели, чтобы он стал счастливым, уравновешенным, любящим людей, но при этом оставался настоящим бонобо. Разумеется, приходилось развивать в нём некоторые человеческие навыки: его, например, приучали пользоваться туалетом, однако не пытались одевать из соображений приличия. Он этого не любил и лишь иногда, если было прохладно, надевал рубашку или свитер, тогда как от штанов и ботинок с самого начала решительно отказывался.
    „Переключение“ внимания и привязанности на людей не означало, что он совсем забыл мать. Сэвидж-Рамбо отмечает эпизод, относящийся, по-видимому, к несколько более позднему периоду, когда Канзи уже активно пользовался клавиатурой. В ответ на вопрос, зачем он пытается заглянуть под железнодорожные пути, он ответил, что ищет Матату.
    В день отъезда Мататы Канзи сам взялся за клавиатуру. Лишившись матери, а с нею и возможности сообщать о своих потребностях, он стал „говорить“ о них людям, с лёгкостью выбирая на клавиатуре нужные лексиграммы. И тут выяснилось, что, хотя с Канзи никогда не занимались специально, он многому научился, наблюдая за тем, как пытались учить Матату.
    Похоже, Канзи понимал, что люди используют клавиатуру как средство общения, и чувствовал потребность в этом. Он по собственной инициативе стал нажимать на соответствующие клавиши при появлении заинтересовавшего его предмета, ничего при этом не требуя, то есть начал спонтанно применять знаки как наименования предметов, пропустив долгую стадию „знака-просьбы“, через которую проходили все его предшественники. В фильме есть замечательный кадр, где крошечный Канзи на руках одной из сотрудниц пьёт из бутылочки, а потом небрежным жестом через плечо нажимает лексиграмму „СОК“.
    После того как он начал манипулировать с клавиатурой, ему предоставили возможность наблюдать за общением тренеров с другими обезьянами при помощи лексиграмм, в дополнение к тому, что он постоянно слышал все разговоры в лаборатории. Таким образом, Канзи (а потом Панбэниша и другие обезьяны) росли как билингвы — они параллельно усваивали знаки на двух языках для обозначения одного и того же предмета или понятия. Точнее, они были даже трилингвами, поскольку наряду с усвоенными ими элементами человеческих языков пользовались и собственными видоспецифичными коммуникативными средствами. Авторы особо подчёркивают, что они никогда не побуждали Канзи использовать лексиграммы для просьбы о чём-то или для получения какого-то предмета. Тем самым характер обучения (а затем и тестирования) Канзи всё больше удалялся от той жёстко канализованной процедуры, на которой базировалось обучение практически всех его предшественников.
    С этих пор люди, работавшие с Канзи, разговаривая между собой или с ним, сопровождали слова соответствующими лексиграммами. И наоборот, клавиатура Канзи была реконструирована так, что при каждом выборе лексиграммы он ещё и слышал слово. Так происходящие спонтанно процессы усвоения двух языков были сведены воедино.
    Чтобы проверить, действительно ли Канзи уловил эту связь, было организовано несколько специальных тестов, которые продолжались целых 17 месяцев, параллельно с тестированием понимания устных слов. В одном из вариантов теста Канзи сажали перед вертикальной клавиатурой и „диктовали“ ему слова, а он водил пальцем по рядам клавиш в поисках нужной лексиграммы. Уровень правильных ответов составил у него 93%, как и при тестировании понимания устных слов с помощью фотографий. При этом выяснилась характерная подробность: его понимание знаков (рецептивность) намного превосходило количество лексиграмм, которыми он пользовался (продуктивность). Это один из важных признаков, характерных для процесса овладения языком у ребёнка. Подобную тенденцию отмечали и у амслен-говорящих обезьян, но в поведении Канзи она проявилась наиболее выразительно. В целом Канзи обнаружил несравнимо больше понимания, чем Шерман или Остин, которые учили лексиграммы только зрительно, без участия звучащей речи.
    К тому времени, когда Канзи исполнилось пять с половиной лет, он знал 149 лексиграмм. Помимо названий предметов обихода, имён сотрудников и кличек других обезьян, он усвоил многочисленные названия помещений лаборатории и лесных прогулочных мест, обозначения глаголов, прилагательных, числительных от 1 до 5. Канзи, а затем и остальные бонобо активно пользовались знаком „СЮРПРИЗ“(„удивление“). Важно отметить, что в его словарь входили лексиграммы для обозначения времени — „ПОТОМ“ и „СЕЙЧАС“. Когда люди были готовы что-то для него сделать, ему говорили „RIGHT NOW“. Сэвидж-Рамбо отмечает, что „сам Канзи редко пользовался этой лексиграммой, он изобрёл для данного сообщения голосовой сигнал“. Какой именно, она не уточняет, но в одной из популярных статей есть упоминание, что Канзи довольно похоже произносил эти слова.
    Со временем „высказывания“ Канзи всё шире распространялись на его занятия в течение дня. Он охотно сотрудничал с людьми во всех их делах — помогал готовить, научился собирать хворост и разводить костёр, лихо управлял электрокаром, в 1990-е годы освоил изготовление каменных „ножей“ для добывания конфет из тайника. С помощью лексиграмм он спрашивал, в каких местах леса они будут гулять, что будут есть, в какие игры играть, об игрушках, которые ему нравились, о том, что лежит в рюкзаках, о любимых видеофильмах и визитах к Шерману и Остину. Очень быстро выяснилось, что стандартная компьютерная клавиатура не годится для использования на улице; вместо неё изготовили несколько вариантов переносных клавиатур ещё до начала массового производства ноутбуков.
    Таким образом, Канзи спонтанно, без всяких усилий, а главное, без специальных тренировочных процедур пришёл к тому, чего от других обезьян добивались напряжённой дрессировкой. В результате подход к проблеме претерпел большие изменения. Сэвидж-Рамбо исключила из своих протоколов и лексикона слова „обучение языку“, поскольку Канзи усвоил так много, просто живя в лаборатории и наблюдая за происходящим. С какого-то момента его стали считать полноправным участником совершенствования диалога бонобо — человек. Люди разговаривали с Канзи так, будто он понимал всё, что они говорили, как это обычно делают и родители со своими малолетними детьми. Для поддержания темпа, с каким Канзи расширял свой словарь, к клавиатуре добавили новые лексиграммы, при нажатии на которые звучало и устное название предмета. Следует ещё раз подчеркнуть, что вся эта система общения сложилась спонтанно — по мере проявления очередных достижений Канзи, который постоянно пользовался клавиатурой для общения с окружающими его людьми".

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]

    "Постепенно накапливались свидетельства того, что Канзи понимает не только отдельные слова, но и фразы. Это требовало проверки, и в дальнейшей работе Сэвидж-Рамбо пыталась сравнить понимание произносимых человеком предложений у Канзи и у ребёнка — девочки Али. Мать Али, Дж. Мерфи, была главной воспитательницей Канзи, с ней он проводил больше всего времени. Именно её речь чаще других он слышал изо дня в день, а позднее именно она развивала его йеркиш. Половину дня она занималась с Канзи, а другую половину проводила со своей дочерью Алей. Благодаря этому Канзи и Аля имели сходный опыт знакомства с звучащей речью.
    В мае 1988 года исследователи начали сравнивать понимание предложений у Али и Канзи. В начале тестирования (оно продолжалось до февраля 1989 года) Канзи было восемь лет, а Але два года. Им предложили в общей сложности по 600 устных заданий, каждый раз новых.
    Обстановка тестирования была разнообразной. Это мог быть прямой контакт, когда обезьяна и человек сидели рядом на полу среди груды игрушек. В некоторых опытах экспериментатор надевал шлем, закрывающий лицо, чтобы мимикой или взглядом не подсказать нужное действие или предмет (что вообще было маловероятно). В других опытах, также во избежание вольных или невольных подсказок, экзаменатор находился в соседней комнате, наблюдая за происходящим через стекло с односторонней видимостью. В этих случаях Канзи тоже слушал задания через наушники, причём их произносили разные люди, а иногда применяли даже синтезатор речи.
    В подавляющем большинстве случаев Канзи без какой-либо специальной тренировки правильно выполнял каждый раз новые инструкции: Положи булку в микроволновку; Достань сок из холодильника; Дай черепахе картошки; Достань платок из кармана X.
    При этом часть заданий давали в двух вариантах, смысл которых менялся в зависимости от порядка слов в предложении:
    Выйди на улицу и найди там морковку; Вынеси морковь на улицу; Налей кока-колы в лимонад; Налей лимонад в кока-колу.
    Многие обращённые к нему фразы провоцировали совершение нестандартных (или даже обычно наказуемых) действий:
    Выдави зубную пасту на гамбургер;
    Найди собачку и сделай ей укол;
    Нашлёпай гориллу открывалкой для банок; Пусть змея (игрушечная) укусит Линду (сотрудницу) и т. д.
    Ежедневные занятия с Канзи были направлены на то, чтобы снова и снова выяснять, в каких пределах он понимает происходящее. Например, во время прогулки его могли попросить:
    Набери сосновых иголок в рюкзак;
    Положи мячик на иголки;
    а через несколько дней:
    Насыпь иголок на мячик.
    Канзи получал и такие задания, реакцию на которые трудно было предсказать. Вот один из примеров. С шестимесячного возраста любимыми игрушками Канзи были шарики и всевозможные мячи, большие и маленькие, мягкие и твёрдые. Он не чувствовал себя вполне счастливым, если у него не было хотя бы одного мячика, а ещё лучше, если их было два или три. Когда другие обезьяны хотели подразнить или вывести из себя Канзи, они старались отобрать у него его сокровища, стоило тому зазеваться. Канзи всегда был начеку, если ему говорили: „КТО–ТО ХОЧЕТ ВЗЯТЬ ТВОЙ МЯЧ“. Он немедленно оборачивался и спешил его забрать. Когда у Канзи бывало 5–6 мячиков и ему приходилось идти вместе с другими бонобо, ему приходилось нелегко: то один, то другой мяч падал и катился туда, где его могут схватить другие обезьяны. Иногда Канзи показывали видеофильм, в котором горилла крадёт один из его мячей и играет с ним. Канзи впивался в экран, как только начинал разворачиваться этот сюжет, а затем бросался в те места, которые увидел на экране, чтобы немедленно найти мячик. У Канзи необычайная память на все его сокровища; по прошествии дня, месяцев и даже нескольких лет он помнил, где и какой у него оставался шарик.
    Однажды Сэвидж-Рамбо попробовала провести эксперимент, используя его любовь к мячам. Когда они с Канзи подходили к ручью, она спросила: „КАНЗИ ТЫ МОЖЕШЬ БРОСИТЬ СВОЙ МЯЧИК В РУЧЕЙ?“ Было точно известно, что раньше он никогда не делал этого и что никто никогда не просил его об этом, хотя бы потому, что обычно все вещи, кроме палок и камней, экспериментаторы старались держать подальше от воды. Однако на этот раз было решено нарушить это правило, чтобы посмотреть, сможет ли Канзи понять такую необычную просьбу.И он сразу же бросил мячик в воду.
    Ещё более интересными были его реакции на условные предложения. Один раз, например, Канзи привели в гости к Остину. Как раз в этот момент Остину дали кашу, которой очень захотелось Канзи, и он всё время её выпрашивал. Было ясно, что Остин рассердится, если его кашу отдадут Канзи. Всё это объяснили Канзи, который в то время играл с маской монстра. Остин заинтересовался маской, поэтому и решено было предложить обмен: „КАНЗИ ЕСЛИ ТЫ ДАШЬ ЭТУ МАСКУ ОСТИНУ Я ДАМ ТЕБЕ ЕГО КАШИ“. Канзи сразу же отдал маску Остину и снова показал на кашу. Это была устная сделка, и Канзи её понял.
    Зафиксировано и опубликовано довольно много случаев, когда Канзи выполнял сложные, нестандартные задания, смысл которых нельзя было понять только из контекста. Они касаются в особенности тех ситуаций, когда речь шла об интересном для него предмете. В противном случае он либо не обращал на него внимания, либо вёл себя как глухонемой, а мог действовать и наперекор.
    Достижения Канзи, несомненно, подтвердили способность шимпанзе к спонтанному пониманию синтаксиса. Оказалось, что, как и его коллега по эксперименту девочка Аля, он практически безошибочно понимал все предложенные вопросы и задания. В среднем Канзи выполнил правильно 81% заданий, тогда какАля — 64%.Их ошибки были похожи и имели скорее случайный характер. То же соотношение обнаружили и Гарднеры, сравнивая точность ответов Уошо и детей. Анализ поведения Али при неправильных ответах заставляет предположить, что она слишком часто отвлекалась.
    <...>
    По словам Сэвидж-Рамбо, это открытие побудило её пересмотреть представления о языке и уникальности человека: „Если человекообразная обезьяна может начать понимать устную речь без специальной тренировки и способна делать нечто большее, чем давать разные жестовые ответы на определённые сигналы, не говорит ли это о том, что она обладает способностями к языку и речи, сходными с нашими? Даже если обезьяны не могут говорить, их способность понимать речь может свидетельствовать о существовании когнитивной основы, необходимой для овладения языком“".

    З.Зорина, А.Смирнова, "О чём рассказали «говорящие» обезьяны"

    [​IMG]

    Источник.
     
    Нафаня и Ондатр нравится это.
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.954
    Симпатии:
    2.647
    Один мой кот любил, когда я под настроение начинала петь, сидя за какой-то работой или за компьютером. Особенно он любил казачью песню ("Ой, да не вечер, да не вечер...", знаете, наверное), прибегал из самых дальних мест квартиры, если я начинала петь, забирался на колени, задирал вверх мордочку и внимательно слушал, даже иногда подпевая.
    Это я к тому, что, может быть, Норе, знаменитой кошке-пианистке, и смазывали клавиши валерьянкой (и что ж такого, если так? Люди-музыканты для вдохновения тоже иногда пропускают рюмочку), но она получает явное удовольствие от звуков и от того, что она сама их вызывает, играя с клавишами.
    А вот произведение, созданное в соавторстве кошкой и человеком.

     
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.954
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]


    "Между человеком и волком".
    Интервью Шуры Буртина и Михаила Иошпы с Ясоном Бадридзе из Русского Репортёра.
    Начало.


    "– Как вы с ними познакомились, вошли в доверие?

    – Во-первых, мне надо было определить основные их тропы.

    – Это как?

    – Ну, я тропить-то [идти по следу, охотничий жаргон] умел, охотой в молодости увлекался – потом уже завязал дуло узелком. Значит, выяснил тропы, взял старые пеленки (дети мои уже выросли из этого), поносил на себе, чтобы моим запахом пропитались. И начал на тропах стелить эти кусочки. Материя белая, очень контрастирует – а у волка неофобия очень сильно развита...

    – Что?

    – Неофобия - они боятся всего нового. А, с другой стороны, им очень хочется его исследовать – на таком конфликте все время живут. Волки начали обходить эти куски издалека. Интересно было наблюдать, как расстояние постепенно сокращается – и в конце-концов они начали рвать эти куски. Я тогда начал выкладывать туда кусочки мяса. Когда они начали его подъедать – это значило, что они к моему запаху привыкли. Это все длилось около четырех месяцев.

    – Все время в лесу? Как?

    – Да нормально: бурка, рюкзак, котелки. Палатку я не брал. Если нужно было костер разжечь, я уходил за речку. В горах ток воздуха по ручью идет, так что дым их не беспокоил. Я знал уже все их тропы, знал, где дневное лежбище, рандеву-сайт…

    – Но к ним не ходили?

    – Ни в коем случае – чтобы не напугать. И потом я решил встретиться. Как-то утром увидел по следу, что они прошли – матерые, самец и самка - они логово для волчат подыскивали. И остался их ждать, метрах в пятидесяти от тропы. Где-то в полдень они возвратились. И когда они меня увидели, самка остановилась – а матерый пошел на меня прямо. Метров до пяти подошел и смотрит. Это состояние было, я вам скажу! Когда на таком расстоянии зверь смотрит тебе в глаза. Я без оружия – и он это знает, они запах оружия хорошо знают.


    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]


    – Почему были без оружия?

    – От оружия человек наглым делается. Он идет на риск, на осложнение ситуации – зная, что у него за спиной оружие. Я знаю, у меня дома целый арсенал был, у отца коллекция была потрясающая, я с детства привык обращаться. И отец в свое время меня учил: от зверя убегать – хуже ничего нет, все равно догонит. Так он стоял, смотрел, смотрел, потом рявкнул, развернулся – и на тропу. И спокойно ушли. А я языком ворочать не могу, как будто язык отсидел. Ну, пронесло, реально пронесло. Но уже стало ясно, что с ними этот номер пройдет. Он испробовал меня – как я отреагирую. Увидел, что нападать я не буду и убегать тоже не собираюсь.
    И вот после этого стало возможным с ними ходить. Они идут – я на расстоянии пятидесяти или ста метров за ними. Куда они – туда и я. Бурка, мои котелки и всякие штучки в рюкзаке – и бегал за ними. Я был в хорошей форме благодаря моему отцу: он был основателем местной школы каскадеров, и я с детства акробатикой занимался, умел владеть телом – как прыгать, куда падать. Но все равно, конечно, было трудно угнаться. А они вообще махнули на меня, первое время до оскорбления игнорировали, как будто меня не существует на свете.

    – То есть вы перебрались к ним жить?

    – Да, я все время с ними вместе ходил. Где останавливаемся – там и я остаюсь спать. Как-то спал в бурке завернутый на рандеву-сайт – слышу, вода журчит, на бурку наливается что-то. Выглядываю – матерый с поднятой ногой стоит, пометил значит меня…

    – А что это была за стая?

    – Замечательная семья, лучшая из всех. Старшим там был волк-старик, потом пара матерых – отец и мать, трое переярков [выросшие щенки прошлых лет], потом появились волчата. Старик уже не охотился, на рандеву-сайт маленький пригорок был – и он все время на нем лежал, потому что обзор хороший, издалека видно. Волчица приносила ему еду – отрыгивала после охоты. У волков есть интересная способность – они умеют регулировать секрецию желудка. Если мясо нужно для запасания или чтобы отрыгнуть взрослому – оно не переваривается абсолютно. Просто оболочка слизи и все. Слизь эта бактерицидная – мясо в земле не портится, в худшем случае немножко подсохнет. А щенкам они приносят полу-переваренное – уже через полчаса после охоты. И вот старика кормили матерая волчица и один из переярков.
    Этот переярок, Гурам – он и меня подкармливал, когда я там болел. Ногу я себе сильно повредил, лежал, не мог их сопровождать на охоту. Они возвращались, Гурам подойдет, в глаза посмотрит – и оп – в полуметре от меня мясо отрыгнет. Гурам был моим ближайшим другом, мы вместе альпинизмом занимались, он погиб – и в честь него я него этого переярка назвал. Реально был похож – такой высокий, светлый, намного светлее остальных. И характер очень хороший. Между молодыми довольно часто бывают драки. И в них этот Гурам всегда побеждал - но при этом сам их никогда не провоцировал.


    [​IMG]


    – И все они вас приняли одинаково?

    – Взрослые приняли после той встречи, переярки понаблюдали за родителями, поняли, что я не опасен. А потом щенки родились – они вообще не знали, что меня там быть не должно. Дело еще в том, что волки эти меня намного раньше увидели, чем я их. Пока я их следы изучал, они меня физиономически уже знали. И они поняли, что мое присутствие обеспечивает им спокойную жизнь от егерей. Там браконьерство жуткое было: постоянно капканы ставили, гонялись за ними – за волка пятьдесят рублей давали. А я с егерями договорился под угрозой мордобоя: пока я здесь, никаких волков не трогать.

    – И как они живут, чем занимаются?

    – Порядочное количество времени они отдыхают. Они должны минимизировать затраты энергии. На дневках, где вся семья собирается, они в основном лежат, переглядываются, матерые кобель и сука могут облизывать друг друга. Никакой игры у взрослых. А молодые очень много играют. Игра, отдых и охота – больше они ничем не занимаются.

    – Спят ночью или днем?

    Это невозможно предсказать, смотря какая ситуация. Если хорошую добычу завалили, оленя большого – нажрутся, накормят щенков или суку, которая после родов не охотится, остатки закопают, кладовые сделают – и могут сутками валяться.

    – А какие у них были отношения?

    – Очень хорошие. Переярки потрясающе заботятся о щенках. К старику тоже все подходили, вылизывали, блошили. Единственно – они определяют свой статус. Молодые часто дерутся, сначала до крови доходит; а потом они обучаются ритуализировать агрессию – года в полтора, когда молодые входят в социальную систему старших. У взрослых состояние агрессии тоже есть – но оно ритуализируется. Я могу клыки показать, схватить – но царапины не останется. Это очень важно.

    – Как они охотятся?

    – Ну, например, старик вскакивает, садится и начинает подзывать других. Они трутся носами. Матерый разворачивается, уходит метров на пятьдесят, прислушивается, возвращается, опять какие-то контакты – трутся носами, в глаза друг другу смотрят, вроде как совещаются и уходят на охоту.
    По тропинке спускаются, останавливаются, опять смотрят в глаза – и все расходятся. Функции на охоте распределяются: один лучше бегает, загоняет, второй лучше в засаде нападает. Там, допустим, был огромный луг волчица с дочкой уходят в лес, на опушку, матерый атакует оленя и гонит, кто-то ему тропу перекрывает, пытаются загнать его ближе к опушке – а там волчица вылетает.

    – А как они договариваются, кто где будет?

    – Вот именно. Есть коммуникация звуковая, запаховая, визуальная. Но есть еще какая-то невербальная связь, телепатическая. Это очень хорошо видно перед охотой: они вроде как совещаются, в глаза друг другу смотрят, фиксированный такой взгляд — и зверь разворачивается, идет и делает то, что оказывается адекватно делать в тот момент. И когда у нас все барьеры пропали, у меня это тоже появилось. Вот я выхожу с ними на охоту, матерый разворачивается, в глаза смотрит — и я бегу куда надо. А потом оказывается, что я правильно пошел и закрыл тропинку оленю.

    – А мимо тропинки он что, не может?

    – Да куда с такими рогами, вмиг настигнут.


    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]


    – А ваше сознание не мешало вам?

    – Сначала мешало, пока я думал, что делать. А потом – нет, абсолютно. Уже через несколько месяцев. А месяцев через восемь я уже мог точно описать, что делает волк у меня за спиной. Потому что все-таки все время было напряжение: это дикие звери, надо контролировать. И, видимо, это напряжение пробудило третий глаз или как это называется.
    Потом-то я поставил эксперимент. Вот я обучаю волка в закрытом помещении: свет – сигнал направо, звук – налево. Там еда в кормушке. Для обучения требуется, к примеру, десять экспериментов. Затем этот зверь остается в комнате – ввожу нового волка. Он первого не видит и не слышит, это я точно знаю – у меня был микрофон, который чувствовал от 5 Гц до 35 кГц. Никаких звуков. Второй волк обучается за пять экспериментов. Вывожу первого, обученного – нужно десять-одиннадцать. За счет чего? Это ведь связано с пищей: зверь волнуется, когда слышит условные сигналы, и, судя по всему, мысленно повторяет все, что реально должен был сделать. И это каким-то образом передается…
    Вообще, за эти два года накопилась уйма вопросов, на которые надо было экспериментальным путем ответить. Это была пища для ума, для экспериментальной работы.

    – И часто им удается этого оленя поймать?

    – Хорошо, если каждая четвертая охота удачная.

    – Нечасто. А надолго его хватает?

    – На несколько дней. Я говорил, они делают кладовые. Но оказалось, что волки не помнят про существование своих кладовых. Но зачем тогда делать, да? Я эксперименты ставил. Оказалось, что функция этих кладовых – не себя прокормить, а создать максимально стабильную кормовую базу для щенков. Потому что вероятность случайного нахождения своих или чужих кладовых настолько велика, что запоминать не нужно. Это хорошо, что они их не помнят, – а то бы сами съели, а надо оставить щенкам, чтобы не голодали. Если волчата недоедают, они вырастают психически больными, возбудимыми – и у них агрессия не ритуализируется, всегда остается реальной. Когда волчица на сносях, семья начинает интенсивно закапывать добычу. Закопают и забудут. Это невероятно адаптивная неспособность запомнить. Абсурдно звучит «адаптивная неспособность» но это так.
    Абсолютно стандартных ситуаций ведь не бывает. Старый опыт надо применить в новой ситуации – то есть, подумать. Меня всегда интересовало: способны звери к мышлению или нет. Я ставил эксперименты на применение старого опыта в новых условиях. В разных экспериментах все выглядит по-разному – и визуально и физически. Но животное способно поймать логику самой задачи. На охоте без способности думать зверь ничего сделать не сможет. Только экстраполировать направление движения жертвы надо десятки раз за охоту. Это довольно простой уровень - но этому надо учиться, волк из зоопарка не сможет. А они способны и на более высокий уровень: прогнозировать результат своих действий, действовать целенаправленно. У меня были эксперименты, которые это доказывают.
    Потом я еще выяснил, что волки умеют считать – до семи и кратно семи. Им часто приходится решать задачи, состоящие из большого числа множеств, и они это могут. Ну, то есть, найти третью миску в пятом ряду он может легко. Но, если число больше семи, – сбивается…
    Короче, они все время думают. И если что-то на охоте получилось - достаточно одного раза, и они начинают применять этот прием.

    – А эта семья как-нибудь менялась, пока вы там жили?

    – Только одного выгнали переярка. Очень тяжелый у него характер был, все время конфликты какие-то возникали – и выгнали его. Вроде бы агрессивный индивидуум должен стать доминантом. Но если эта агрессивность переходит какую-то грань, то вся социальная система, со всеми низкоранговыми индивидами объединяется и изгоняет его. Это такой механизм, купирующий чрезмерную агрессию. И этот зверь никогда не сможет найти полового партнера. Таким образом, если это ген агрессивности, он иссекается.
    <...>
    Переярка выгнали и еще старик умер. Как раз было время, когда волчата из логова выходят. Волчата же рождаются в логове и вылезать не хотят, у них неофобия. А логово всегда устраивается где-то в другом месте, укромном, не у рандеву-сайта. И вот мы с вечера все там собрались, кроме старика. На рассвете меня разбудил визг – волчата голодные, мать их почти сутки не кормила. Только заглянет к ним на минутку – и назад, ложится перед логовом. И старшая сестра тоже. А остальные сидят вокруг, ждут, в напряжении. Мне уже накануне видно было, что волки волнуются, ждут чего-то. Часа четыре это длилось. В конце концов, из норы появляются мордочки, очаровательные такие. Очень волнующий момент был. Я помню, поймал себя на том, что тоже подскуливаю от восторга. Мать подползла, лизнула их, вернулась назад – и тогда они решились. Вывалились оттуда карапузы, доковыляли к маме, присосались. Все их окружили, обнюхивают…
    И вдруг мы услышали страшный вой, просто жуткий. Сразу было ясно, что там что-то происходит ужасное. Мы побежали обратно – старик сидел на пригорке и выл, душераздирающе, какой-то крик отчаяния. И потом ушел – и все.
    Матерый только через месяц занял его место. В течение месяца ни в какую туда не поднимался. Как будто какие-то поминки, объяснить я не могу. Я боюсь антропоморфизировать. Но я могу представить: во-первых, запах смерти – это очень сильная вещь для животных. Заранее они смерти не боятся, не знают, что такое смерть. Но запах смерти, пока волк умирает, пока еще не наступило окоченение, – панически боятся".


    [​IMG]
    Фотографии Ясона Бадридзе
     
    La Mecha и Василий нравится это.
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.954
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]


    Окончание интервью с Ясоном Бадридзе "Между человеком и волком".

    "...у них фантастически развита взаимопомощь. Они ведь и мне жизнь спасли. Мы с охоты возвращались, а охота страшно неудачная была. То несколько оленей ушло от нас, то еще что-то. Целый день и уже к вечеру, еле-еле ноги волочим. И волки уставшие, а я – можете себе представить. И где-то километрах в пяти от рандеву-сайта валун огромный лежал. Я подхожу к нему, надо присесть, уже правда сил никаких. И оттуда на дыбы встает медведь. А расстояние – как мы с вами. Я сейчас не помню: я закричал или он какие-то звуки издал – но волки услышали и бросились. Хотя один его удар мог этого волка распороть. Волчица его за пятку взяла – и тут уже душа поэта не вынесла, он пошел вниз, под склон.
    Тогда я в первый раз задумался по поводу альтруизма: что это такое? Значит, это реализация биологической потребности. Что будет – зверь об этом не думает. И тогда я понял, что все что мы имеем, чем мы гордимся, – это не мы придумали, это все оттуда идет… Но интересно, что волчат они от человека не защищают – понимают, что лучше остаться производителю, чем всем погибнуть. И это приобретенное, культура. От любого другого зверя волчат защищают – от рыси, например, или от соседей, других волков.
    <...>

    – А на луну ваши волки выли?

    – Они воют не на луну, просто полнолуние вызывает прилив эмоций.

    – А зачем воют?

    – Общаются с другими группами, это социальный контакт, «прикосновение». Кроме того, это информация – о расстоянии до других зверей, о статусе, об эмоциональном состоянии. У каждого есть своя партия – и судя по всему, они строго функциональны.

    – Откуда они знают, как выть?

    – Вообще, есть две категории звуков. Врожденные, на которые реакция у других тоже врожденная. Например, звук опасности – это такой фыркающий лай. Щенки его слышат – разбегаются, хотя их никто не учил. И есть приобретенные звуки, которым научили. Притом есть диалекты: допустим, кахетинский волк вряд ли поймет волка из Западной Грузии. Я был в Канаде, по приглашению Джона Тебержа, пришли в национальный парк. Я начал вабить [призывно выть], развернулся – ул-лю-лю – по-грузински, завитушки пустил – и вообще наплевали на меня волки. Я был страшно оскорблен. А Теберж просто кларнетом так – уууу – и все, они с ума сошли, заголосили.

    – И что значат все эти завитушки? Что они друг другу говорят?

    – Если бы я знал, я бы составил словарь. Эти вопросы меня тоже страшно интересуют – жаль вот, нет возможности заниматься. Разная информация передается. Я, например, нашел, что родители, когда волчат подзывают к добыче на большом расстоянии, то воем объясняют, как идти. Там же тропы, прямо идти невозможно. Матерый идет до поворота – воет, щенок слышит. Потом до следующего – там повоет. В четыре-пять месяцев волчата уже соображают, этот зигзаг формируется в воображении, они легко находят. Есть вой для собирания стаи – когда группа разбредается и волк скучает. Этот звук легко отличить – он такую тоску наводит, душу выворачивает. Честно говоря, много всяких взглядов на эту тему, но пока понятно мало.
    <...>


    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]


    – А с волчьей семьей чем дело кончилось?

    – Там же нельзя было навечно поселиться, я-то с удовольствием, но нельзя было. А через год я вернулся – и оказалось, что перед этим там истребили пятьдесят четыре волка, включая моих. Это было очень тяжело…
    И после этого заповедник наполнился одичавшими собаками, потому что некому было держать границы. Потом я приручал к себе других, еще пять семей у меня было – но та оказалась для меня самой важной. Дальше и дистанция у нас была больше, и не так интересно, честно говоря. В основном те волки ходили с овцами, кочевали на зимние и летние пастбища. А это психологически совсем другие звери, неинтересная жизнь.

    – И потом вы стали выращивать своих волков?

    – Да, по ходу дела мне пришла в голову идея реинтродукции. Первоначально она пришла мне для спасения моих зверей, с которыми я экспериментировал. Потому что отработал – или убить надо или в зоопарк отдать, куда-то избавиться от них в конце концов. Ну, какие-то зоопарки я находил, питомники – но сто зверей же невозможно раздать. Надо выпускать куда-то. Но зверь, выросший в неволе, в лесу не выживет – это было уже понятно. А с другой стороны, это общая проблема. В мире уже много видов, которых в природе не осталось, только в неволе. Леопард на Кавказе полностью исчез, полосатых гиен почти не осталось. Значит надо получать потомство в неволе и выпускать. Но вы же были в зоопарке – сразу бросается в глаза ущербность психики: нервные тики, стереотипные движения. Я решил попробовать вырастить зверей с нормальным охотничьим поведением, способных жить в лесу.
    Дал объявление в газету, стал покупать волчат у охотников, выкармливать. К сожалению, первые два выводка я запорол. Я же брал сосунков, с совсем еще закрытыми глазами, непрозревших. Оказалось, что чтобы они нормально выросли, надо знать, как их выкармливать. Какая соска должна быть, какая дырка на этой соске. Например, во время сосания щенок должен массировать лапами молочную железу матери – одной-другой. По очереди работают мышцы-сгибатели и разгибатели, импульсы идут в мозг. А если им не во что упираться, возникает тоническое напряжение мышц – и сгибателей и разгибателей. В мозгу формируются очаги высокой активности, которые на всю жизнь остаются. Звери вырастают психически-неуравновешенными – депрессии, фрустрации, конфликты в группе. Манипуляторная активность лап у них неполноценна, а без этого жить волку трудно.
    Потом оказалось, что плохо, если дырка в соске слишком большая. Желудок быстро наполняется – а у новорожденных мозг не до конца сформирован: они не чувствуют ни голода, ни насыщения, и останавливаются, только когда удовлетворили потребность в количестве сосательной активности. Это с желудком не связано. Молоко льется, животики раздуты, а они все равно сосут. Желудок растягивается – увеличивается его потенциальный объем. И когда они взрослеют, им нужно больше пищи, чем остальным, и голод у них наступает быстрее. Типа булемии состояние – не могут наесться. Они своим поведением абсолютно дестабилизируют обстановку в группе. Агрессия у них не ритуализируется, отношения они строить не могут… Но как я мог все это себе представить? Это я потом уже все понял.


    [​IMG]


    – Похоже, живое существо ужасно тонко притерто к среде: шаг в сторону – и все, сломалось...

    – Безусловно. Это первым сказал еще Леонардо Да Винчи – что организм не существует сам по себе, он живет в среде, и все наши исследования должны быть построены на понимании их общности, иначе это будет артефакт. Поэтому так важен для меня был полевой опыт.
    Конечно, эти пределы у новорожденных особенно узкие, у взрослых пошире. Надо было их как-то поймать – и слава Богу, основную часть я, кажется, поймал. Выкармливал волчат я дома - и как только они начинали передвигаться, время выхода из логова – уже их вывозил в поле, на пару дней. А совсем выпускал их уже половозрелыми, на Триалетском хребте, недалеко от Тбилиси. И там был с ними. Не постоянно - на недельку останешься, возвращаешься.

    – И как вы их учили?

    – Главное, чтобы у них сформировались навыки ориентации в пространстве. Территорию должны знать, на которой будут жить, водопои копытных, тропы основные. Без этого они не смогут охотиться. Дальше надо научить брать след. Допустим, идем, наткнулись на след оленя. У волков четкая реакция – олени очень резко пахнут. Надо их обязательно успокоить – я сам начинаю след изучать, обнюхивать, подскуливаю, подзываю их. Они обязательно подбегут и сделают то же самое. Родители так и обучают их. Если, допустим, след опасный, мать демонстративно обнюхивает – щенки подбегают, тоже обнюхают – и тогда она издает сигнал тревоги. Это такой фыркающий лай. Он у всех волков одинаковый – и у щенков на него врожденная реакция. И все – они врассыпную. К этому следу в жизни не подойдут больше. Лаять я так научился. А звуки, которые они издают, положительно подкрепляя какую-то ситуацию, я изобразить не могу – значит просто за ухом почешу.


    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]


    – Но вы же не чуяли всего, что они?

    – Иногда я на их реакцию реагировал. Какой-то звук или запах появился, а я не чувствую. Даже не обязательно понимать – главное среагировать и смотреть в ту же самую сторону. И в конце концов увидишь. А они, зато, видят хуже, близорукие. Я это как раз тогда заметил. Была осень, сезон охоты на перепела. И если я стою по ветру, они меня не могли отличить от охотников. Бросаются к нему, охотник в панике, я ору: «Не стрелять!» Целый тарарам. А они, когда сообразили, что это не я, пролетают мимо – и перепелочку, висящую у него на боку, – хоп… Что было делать? Носить яркую одежду – я других зверей перепугаю. Хорошо, что тогда в Грузии никто бороду не носил – единственно, когда кто-то из близких умирал, 40 дней не брились. Пришлось отпустить бороду.
    Параллельно они учатся думать – примерно в пять месяцев они думать начинают. Они же все время играют в догонялки – и учатся экстраполировать движение жертвы, короче говоря, срезать путь преследования. Сначала это у них плохо получается: если партнер скрылся из виду, забежал за валун, они повторяют его путь. А в пять месяцев вдруг начинают соображать. Потом в экспериментах выяснилось, что именно в этом возрасте у них формируется способность использовать прошлый опыт, разлагать его на элементы и строить логические связи.
    Но интересно, что в экспериментальных условиях звери плохо решали такие задачи. Они решали, но вскоре начинали срываться – и уже отказывались работать, огрызались. Потому что мышление требует сильного нервного напряжения. Но как они тогда охотятся? За одну охоту волку приходится решать десятки экстраполяционных задач – и они никогда не ошибаются, хотя эмоциональное напряжение высокое. Почему? Мы с Крушинским, моим покойным учителем, часто про это говорили. Он посоветовал мне эту загадку разгадать.
    Потом оказалось, что у зверей, выросших в неволе, в обедненной среде, способность мыслить не может развиться нормально. У меня было две группы волчат. Одну я вырастил в обычном вольере, а другую в вольере с обогащенной средой – множеством валунов, завалами из стволов деревьев, специальными ширмами, за которыми можно спрятаться. И в семь месяцев волчата из обогащенного вольера могли решать экстраполяционную задачу, а волчата из обычного – нет. Потом, в годовалом возрасте, я поменял их местами – но они уже не могли научиться нормально думать, способность угасла. На экстрополяционнной установке они могли решить одну-две задачи, а дальше начинали срываться. А волки из обогащенного, как семечки, их щелкали. Почему так? Похоже, что есть два уровня. Нельзя говорить о сознании и подсознании у волка – но что-то типа этого. Если у зверя нет экстраполяционного опыта, ему приходится «сознательно» оперировать какими-то знаниями, и это ему тяжело. Это как таблица умножения: если учить интенсивно, у ребенка появляется отвращение. А если опыт прочный, накоплен медленно, в игровой ситуации, то операция происходит на подсознательном уровне. Как машину водишь или на пианино играешь - решение самой задачи не вызывает эмоционального напряжения.
    <...>

    – В общем, вы их всему обучили. И что дальше?

    – Дальше интересно было, что будет у следующих поколений. Своих волчат они всему обучили, это я убедился. Даже первая генерация щенков — она уже меня избегала. Потому что волчица видит человека — и сразу издает этот фыркающий лай, и они разбегаются. Сама она потом видит, что это я, общается, а они боятся. Но хотелось посмотреть, как дальше. Я сделал каждому ошейник металлический, из стальных линеек. И на каждом надпись, что если вы мне принесете этот ошейник, я вам плачу в два раза больше, чем государство. И ни одного мне не принесли. Я потом спрашивал: за десять лет в тех краях не было убито ни одного волка, никто из местных охотников их не видел. Значит, выработалась традиция, они учат щенков.

    – А к другим видам все эти затеи применимы?

    – Эта методика подходит и к тигру, к леопарду, ко всем крупным хищникам. Просто волком выгодно было заниматься, потому что это наиболее сложный вид – и психика, и социальная организация. Сейчас дай мне такую возможность, я бы все иначе сделал, не стал бы столько волчат выкармливать, весь этот тарарам. Подсадил бы их к волчице, которая всему обучена. Как пастушеские собаки обучают щенков. Я уже знаю, что все это идеально передается. Повозиться с парой-тройкой пар — они сами всех научат.

    – Долго вы с ними возились?

    – Четыре года наблюдал. Пока не убедился, что все с ними нормально.

    – И больше их не видели?

    – Там потом такая странная история была. Это было через девять лет. Я поехал туда по своим делам, ходил по лесу – и увидел какой-то знакомый след. Сначала даже не понял, почему знакомый, а там фаланги одной не было. Я понял, что это мои звери. Почти неделю ходил, вабил. И, в конце концов, они вышли, двое волков. Им уже по тринадцать лет было, седые, зубы стерты. Я почти уверен, что они уже не могли охотиться на косулю, наверно, зайцами и грызунами питались. Судя по всему, они уже дня два за мной наблюдали, ходили вокруг. Вышли, уставились, и так смотрели-смотрели — а потом начали играть, как щенки. Как они играли, визжали! Таким счастливым я никогда не был".

    Фотографии Ясона Бадридзе


    [​IMG]
     
    Нафаня и Василий нравится это.
  8. Нафаня

    Нафаня Автор

    Сообщения:
    335
    Симпатии:
    210
    "Норберт Розинг снял сценки дружеских игр злейших врагов в природе – хаски и белого медведя. Я такого раньше не видел."

    [​IMG]

    [​IMG]

    [​IMG]

    [​IMG]

    [​IMG]

    [​IMG]

    [​IMG]

    [​IMG]

    [​IMG]

    [​IMG]
     
    La Mecha, Ондатр и plot нравится это.
  9. plot

    plot Администратор

    Сообщения:
    19.974
    Симпатии:
    1.858
    Ну они не сказать что прямо-таки злейшие враги. На нейтральной территории они вполне ладят. ) Но и когда медведь заходит на территорию, которую собаки считают своей, то до смертоубийства в 99% случаев не доходит: собаки просто поднимают шум и суету, а медведь очень это не любит. Он обычно просто ретируется.
     
  10. Нафаня

    Нафаня Автор

    Сообщения:
    335
    Симпатии:
    210
    Бобр устроил крупное ДТП в Германии.
    Бобр, решивший построить запруду на реке, стал невольным виновником дорожно-транспортного происшествия с участием двух грузовиков и одного легкового автомобиля. Инцидент произошел в окрестностях города Блумберг в федеральной земле Баден-Вюртемберг.
    Животное подтачивало дерево, растущее рядом с трассой.
    [​IMG]
    В результате оно стало падать на проезжую часть. Водитель одного из грузовиков среагировал на падающее дерево и резко свернул в сторону, врезавшись в дуб. Человек, управлявший «легковушкой», также отвлекся от дороги — и столкнулся с другим грузовиком, передает агентство ИТАР-ТАСС.
    К счастью, обошлось без жертв. Поваленное дерево убрали пожарные
    Виновник ДТП
    [​IMG]
    с места происшествия скрылся.

    Бобры из деревни Бобровка Свердловской области построили плотину в одном местном пруду. Естественно, что подобная конструкция в первую очередь позволит им поднимать, поддерживать и регулировать уровень воды в водоеме, чтобы входы в хатки и норы не осушались и не были доступными для хищников. Но с другой стороны, она снова наполнила обмелевший пруд. Бобрам удалось сделать то, что людям было недосуг несколько лет.
    Проделанная работа оказалась быстрой, бюджетной (ведь на дамбу не потратили ни копейки), а главное — совершенно неожиданной. Пока местные власти решали вопрос о ремонте дамбы, дело делалось «само собой». Бобры соорудили плотину настолько прочной, что она сможет выдержать любое половодье.
    Однако после того как бобры закончили свою работу, в местной администрации сразу же заговорили о необходимости строительства дамбы. Сначала чиновники решили рушить, по их мнению, не самое качественное гидротехническое сооружение, но позже было принято решение о строительстве станции для заправки пожарных машин в непосредственной близости от пруда. Благодаря работе, проделанной грызунами, пруд по-прежнему будет использоваться для тушения лесных и бытовых пожаров, а также для ловли рыбы и купания.
    По неизвестной случайности название деревни Бобровка созвучно с родовым названием упоминаемых речных обитателей, однако данная территория не является историческим местом их проживания. Бобров поселили здесь всего несколько лет назад для развития биологического разнообразия края.

    [​IMG]
     
    La Mecha и Мила нравится это.
  11. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.954
    Симпатии:
    2.647
    Помню историю про бобра, как его приручили в одной деревенской семье ещё бобрёнком, и он прижился, вырос, потом большим ходил каждый день куда-то на водоём, но всегда возвращался домой. В деревне привыкли к бобру, глядя, как он деловито ходит туда-сюда по улице. А кормили его хлебом - он сгрызал буханку, может, даже чёрствую. Такой домашний бобёр.
     
    La Mecha нравится это.
  12. Нафаня

    Нафаня Автор

    Сообщения:
    335
    Симпатии:
    210
    [​IMG]
     
    Мила и La Mecha нравится это.
  13. Василий

    Василий Super Moderator

    Сообщения:
    8.718
    Симпатии:
    1.248
     
    La Mecha нравится это.
  14. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.954
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]


    "Последние дни нам не попадались следы гепардов. Но через пять дней семейство появилось у Охотничьей акации, и мы были удивлены, обнаружив, что их след ведет в обратном направлении к равнинам Кенмера; мы не могли понять, зачем им понадобилось охотиться в этих джунглях, когда они были совершенно сыты. Как ни странно, и на следующий день они опять отправились туда же. Мы нагнали их, когда они переходили реку в двух милях ниже по течению. Мне хотелось заманить их на сухую равнину возле лагеря, и я стала размахивать куском мяса. Пиппа тут же одним мощным прыжком перемахнула на наш берег. Молодые с тревогой смотрели ей вслед, но сами не смогли перепрыгнуть и шлепнулись в воду — только Мбили отыскала более узкое место и прыгнула, даже не замочив лап. Я впервые видела, как молодой гепард прыгает через речку, — котята предпочитали переходить вброд, тем более что здесь было достаточно мелко и можно было не бояться крокодилов. Никогда не видела я и того, чтобы семейство Пиппы играло в воде — совсем непохоже на Эльсу с малышами, которые обожали плескаться и плавать в глубоких местах; нередко они часами прохлаждались на отмелях. Правда, Пиппа плавала в океане, когда мы снимали «Рожденную свободной», да и то она решалась входить в море только вслед за мной, а сама никогда не шла в воду.
    Хотя в этом отношении гепарды непохожи на львов, но напоминают их своей привязанностью друг к другу, по крайней мере в молодом возрасте, пока они с матерью. Дети Пиппы были дружной, отлично подобранной и веселой командой: Уайти — самая умная, Тату — наиболее дикая и независимая, а Мбили — самая дружелюбная, к тому же великая разведчица и невероятно потешная фокусница. Нам постоянно приходилось держать ухо востро, особенно когда дело касалось Мбили: она считала, что сумку с камерой, молочный бидон, корзинку из-под мяса, шляпу или бинокль подвешивали на дерево специально для ее забавы. Она лукаво поджидала, пока мы отвлечемся, потом хватала какую-нибудь вещь, трясла перед носом у сестер, дразня их, и в конце концов вся команда уносилась на равнину, разбрасывая наше имущество по высокой траве. Мы гнались за ними, пытаясь спасти свои вещи, пока их не изжевали или не разгрызли. Охота для молодых все еще была нелегкой задачей: трава почти везде достигла такой высоты, что гепардам было трудно заметить добычу, — только головы водяного козла или страуса проплывали над травой, но эта добыча была для гепардов слишком крупной. Если мы не приносили мяса, Мбили сразу же сильно худела. Голодные грифы неотступно следовали за гепардами, предупреждая всех вокруг о присутствии хищников, и это еще больше усложняло обстановку. Даже львам, по-видимому, с трудом удавалось нападать на добычу, и они стали появляться совсем редко. Так что я искренне удивилась, проснувшись однажды ночью от глухого рычания — я зажгла фонарик, и только это помешало льву, который уже переходил мостик, войти в мою палатку. Конечно, нашего семейства и след простыл".

    "Через два дня мы отыскали следы гепардов на дороге, проходящей мимо лагеря. Когда мы нашли их, они были крайне голодны; ясно, что Пиппа сознательно избегала заходить в наш лагерь — она же прекрасно знала, что там всегда есть мясо. Неделю спустя она повела молодых вокруг лагеря, но не зашла к нам поесть. Мы увидели их ближе к вечеру, и они пошли за нами, чтобы получить еду, но остановились в пятистах ярдах от лагеря. Хотя уже стемнело, нам пришлось нести им мясо: Пиппа ясно дала понять, что ни она, ни молодые не сделают ни шагу дальше. Она привела их в лагерь лишь один раз, когда там была заперта Уайти, и то на одну минуту. Меня радовало, что она позволяла подходить к детенышам только Стенли, Локалю и мне; значит, девять месяцев долгих изматывающих странствий по зарослям в поисках гепардов не прошли даром — молодые становились дикими, а этого я и добивалась.
    19 июня они отпраздновали свой день рождения — десять месяцев, — гоняясь за однорогим ориксом. Я с восхищением следила за ними — этих крупных антилоп с длинными острыми рогами боятся почти все хищники. Орикс с обломанным рогом, похожий на легендарного единорога, как будто бы знал, что малыши только хотят порезвиться, и не особенно встревожился, когда все трое припустились за ним. Пиппа же заинтересовалась страусами, которые появились на противоположном берегу реки. Пока она сидела на муравейнике, поглощенная созерцанием птиц, Мбили изо всех сил старалась добраться до бидона с водой, который я подвесила на дерево. Прыгая как на пружинах, напрягаясь всем своим тонким телом, она наконец ухитрилась сбить бидон вниз и, конечно, ее окатило водой. Ошарашенная, она взглянула на нас, но, увидев, что мы покатывались со смеху, стала танцевать вокруг поверженного наземь бидона, награждая его оплеухами. Глядя, как развлекается счастливое семейство, я вспомнила Пиппу, когда ей исполнилось десять месяцев и она была с нами на побережье, — избалованное ручное животное, которому была доступна единственная радость — бегать вдоль берега на длинном поводке. Как я была счастлива, видя, что она с малышами живет на свободе и каждый делает, что ему вздумается".


    [​IMG]


    "...Семейство переселилось на более открытую равнину, где были разбросаны редкие кустики. В каждом кусте можно было отлично затаиться. Скрытая густой листвой от палящего солнца, Пиппа видела все далеко вокруг и могла заранее заметить малейшую опасность. Но однажды утром меня ожидал сюрприз — семь слонов появились как раз на этом месте и двое паслись прямо возле куста, из которого вышла Пиппа. Она съела свою порцию мяса, не обращая внимания на слонов, которые минут десять обрывали ветки с куста, под которым прятались малыши. Вдруг один гигант стал рыть землю передней ногой и поднял огромное облако пыли, а Пиппа спокойно жевала свое мясо. Казалось, мы ждали целую вечность, когда слоны уйдут и можно будет подойти к малышам. Судя по следам, гиганты топтались всего в двух ярдах от гепардов и оставались на этом месте довольно долго. Когда мы наконец подошли к малышам, они были такие голодные, что вырывали мясо друг у друга. Они даже Пиппу не подпускали и старались затащить свою долю поглубже в кусты — наверное, там они чувствовали себя в полной безопасности. Наевшись досыта, они стали играть с Пиппой, прыгая на нее, как на большой камень. При этом они вовсе не в шутку рвали ее шерсть и грызли уши; она же, как видно, наслаждалась этой игрой и, зажмурив глаза, мурлыкала все громче, пока детеныши терзали ее голову.
    Несколько дней слоны не давали нам покоя. Теперь нам приходилось подолгу дожидаться, когда представится возможность заглянуть в кусты, где могла скрываться Пиппа с детенышами; но тут оказывалось, что Пиппа — и вполне сознательно — держалась как раз в середине стада. Она совершенно не боялась толстокожих — носорогов, бегемотов, слонов; более того, она явно пользовалась стадом слонов как охраной от стаи павианов, которые тоже появились в этих местах".

    "Однажды утром мы накормили гепардов, и я увидела, что Пиппа, сжав губы, пристально смотрит в сторону далеких холмов. Я посмотрела в том же направлении и увидела в бинокль почти на горизонте двух белых носорогов. Это была пара из тех шести носорогов, которых привезли три года назад из Южной Африки, чтобы они акклиматизировались и дали потомство в Кении. До сих пор носорогов держали в просторном загоне в Скале Леопарда; должно быть, эти двое удрали оттуда. Белые носороги крупнее черных, и у них более широкий рот. «Белыми» их называют по ошибке — голландцы произносят «уайд» («широкий») как «уайт», то есть «белый». Уж не знаю, разбиралась ли Пиппа во всех этих тонкостях, только «прр-прр» — и мать с детьми со всех ног умчались прочь. Мне очень хотелось узнать, неужели она и вправду различает два вида носорогов и спасается бегством от незнакомого вида, хотя местного, черного носорога она обычно просто не замечает. Мне пришлось дожидаться разгадки больше года, но ее дети дали мне ответ на этот вопрос — они поступали точно так же.
    Следы гепардов привели нас обратно на территорию Пиппы в долине Мулики, но здесь они пересекались со следами льва. Ничего удивительного, что несколько дней мы никак не могли разыскать гепардов. Но вот Стенли заметил гепарда, который с рычанием бежал прямо на него со стороны Пятой мили. Стенли удивился и окликнул меня.
    Увидев меня, гепард стал как-то странно прыгать вокруг, а потом побежал прямо через заросли, то и дело останавливаясь, чтобы удостовериться, что мы идем следом. Но он не подпускал меня достаточно близко, и я никак не могла узнать, кто это. Во время этой игры в пятнашки гепард спугнул двух цесарок и прыгнул, чтобы поймать птицу, но оба раза промахнулся. Я думала, что это Пиппа — видимо, она спрятала своих малышей от львов и хочет привести меня к ним, — так что еще минут пятнадцать я изо всех сил старалась не отставать от нее. Я уже начала всерьез беспокоиться — до сих пор Пиппа никогда так далеко не уходила от малышей, оставив их одних. Наконец я почти поравнялась с гепардом, но все же не смогла узнать его с такого расстояния. Малышей нигде не было видно. Я боялась, что произошло что-то непоправимое, и крикнула: «Пиппа!» Гепард молнией бросился к Мулике, прыжком перелетел на другую сторону и скрылся. Тут-то я начала догадываться, что это была Мбили — Пиппа ни за что не стала бы так себя вести. Я очень обрадовалась, что Мбили прекрасно выглядит после восьми с половиной месяцев самостоятельной жизни..."

    "В следующие несколько недель Пиппа расширяла свою территорию. Бен обратил внимание на то, что теперь она заявила права на другие участки, избегая тех, которые назначила во владение своим детям из предыдущего помета. Это было последовательное поведение: ведь она никогда не приводила теперешних детей в те места, где любили играть прежние..."


    [​IMG]

    Джой Адамсон, "Пятнистый сфинкс", "Пиппа бросает вызов"
     
    La Mecha нравится это.
  15. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.954
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]


    "...На следующий день к вечеру мы наткнулись на след одинокого гепарда на дороге в Кенмер, в полумиле от моего лагеря; возможно, что это был след Пиппы. Он повернул к реке, и тут мы снова потеряли его в дремучих прибрежных зарослях. С рассветом на другой день Бен и Локаль пошли по этому следу; я на всякий случай осталась в лагере — а вдруг придет Пиппа? Вскоре Бен прибежал обратно, едва переводя дыхание. Он нашел Пиппу всего в трехстах ярдах от лагеря — она лежала под деревом со сломанной лапой. Я поспешила за ним и увидела, что Пиппа ковыляет в сторону на трех ногах, а левая передняя лапа от самого плеча болтается, как тряпичная. Она падала на землю через каждые несколько ярдов, с трудом поднималась и снова тащилась дальше, а потом снова падала. Так она доползла до дерева, под которым был зарыт ее погибший детеныш. Там она и свалилась, совершенно обессиленная. Я сразу же дала ей молока — единственное, что было у нас в лагере, — и она выпила все, не отрываясь. Она ужасно отощала, и было сразу видно, что ей очень худо. Я послала Бена за козой, попросила его по дороге заехать в Скалу Леопарда и попытаться вызвать по радио ветеринара. Харторны были в отъезде, в Южной Африке, но оставалось еще два ветеринара, которых мне рекомендовал Тони, и я надеялась, что кто-нибудь из них согласится приехать, несмотря на то что все это случилось в воскресенье.
    Потом я попробовала заманить Пиппу в вольер Уайти, показав ей корзинку с мясом. Она доверчиво заковыляла следом. Прибегать к такому трюку мне было невыносимо тяжело, но было совершенно необходимо как можно скорее поместить ее в безопасное место. Мне хотелось утешить Пиппу, и я начала ее гладить, но на каждое мое прикосновение она отвечала рычанием — я видела, что ее мучает сильная боль. Она пропадала целых девять дней, и, наверное, по крайней мере неделю у нее крошки во рту не было, иначе она не дошла бы до такого истощения. Если бы несчастье случилось с ней неподалеку от лагеря, мы обязательно встретили бы следы молодых; мне страшно было подумать, что Пиппа попала в беду далеко отсюда и — бедняга — какие ужасные мучения она перенесла, пока добралась до лагеря, чтобы мы ей помогли.
    Тут подоспел Бен с козой, и мы дали Пиппе грудинку. Она проглотила мясо с такой жадностью, что тут же снова все отрыгнула. Силы ее были исчерпаны; она была так разбита и измучена, что сразу же заснула.
    Добиться связи по радио Бену не удалось; поэтому мы решили, что он немедленно поедет в Найроби и привезет ветеринара...
    <...>
    Весь конец дня я провела возле Пиппы, все время давая ей маленькие кусочки мяса, но она очень ослабела и почти непрерывно спала. Вечером приехал директор, и мы стали думать, как лучше поступить. Еще какое-то время Пиппа будет нуждаться в помощи. Я знала, что Тони Харторн принципиально против того, чтобы дикое животное лишали привычной обстановки, разве что в самом крайнем случае; уже не один раз мы убеждались, что необходимость приспосабливаться к незнакомой обстановке настолько подрывает силы животного, что никакая врачебная помощь не сможет это компенсировать.
    Но директор и слышать не хотел о том, чтобы больное животное оставалось в заповеднике — безразлично, на какой срок. Ну, что же мне было делать?
    Я не спала всю ночь, прислушиваясь к малейшему шороху в вольере, где лежала Пиппа. Вдруг кто-то фыркнул. Я выбежала из хижины с фонарем и увидела, что на противоположном берегу речки пасется буйвол; яркий свет ударил ему в глаза, и он с громким топотом убежал в темноту.
    Вскоре я услышала тихий стон Пиппы — она издавала эти звуки, когда беспокоилась за детенышей. Мне хотелось увидеть их хоть краешком глаза, и я снова выскочила и стала обшаривать все вокруг лучом фонаря, но никого не было. Как только рассвело, я послала Локаля разыскивать следы гепардов. Он обнаружил, что они ночевали совсем недалеко от того места, где пасся буйвол. Их следы вели к Охотничьей акации и дальше на равнину, а потом потерялись. Очевидно, Пиппа позвала молодых, когда их напугал буйвол, которого я спугнула ярким лучом фонаря.
    Локаль снова отправился искать молодых, а я сидела с Пиппой в ожидании ветеринара. Я подумала, что, возможно, ему придется осматривать ее под наркозом, и поэтому почти не кормила ее, хотя она была очень голодна. Она не хотела, чтобы я садилась слишком близко, — еще один признак того, что она серьезно больна. Я поняла, что она хочет, чтобы ее оставили в покое, устроилась по другую сторону сетки вольера и печатала письма, чтобы у меня был предлог оставаться все время поблизости и при этом не беспокоить ее своим вниманием.
    Вспоминая, что Пиппа немного хромала девять дней назад, я ругала себя за то, что не отнесла ей мясо вечером в тот же день, ведь этим я вынудила ее отправиться на охоту за дичью, быть может, слишком для нее сильной. Повыше локтя кожа у нее на лапе была содрана — вероятно, это след от удара копытом. Меня уже давно беспокоило ее пристрастие к водяным козлам; их полным-полно в наших местах, но взрослые животные — слишком крупная дичь для гепарда. И вот теперь — хватит ли сил вынести это — Пиппа лежала передо мной, так страшно искалеченная, а мысли о том, что ждет ее несчастных детенышей, мучили меня неотступно.
    С каким облегчением я встретила Джорджа — он приехал, чтобы утешить меня и помочь Локалю найти молодых гепардов. В три часа дня в Кенмере приземлился самолет с летчиком, Беном и ветеринаром на борту. Я поехала за ними, а тем временем Джордж возвратился в лагерь, так и не разыскав гепардов.
    <...>
    Я видела, что Пиппа с самого утра очень раздражена, и сомневалась, что доктору удастся осмотреть ее без наркоза, но тревоги мои оказались напрасными — она позволила ему осматривать себя без малейшего сопротивления. Точно так же она отнеслась к ветеринару два года назад — она разрешила ему проделывать с ней все что угодно, хотя видела его впервые. Я убеждена: и в том и в другом случае она понимала, что эти незнакомые люди хотят ей помочь.
    Врач изрек суровый приговор. Очевидно, лапа была сломана пониже локтя и перелом был таким тяжелым, что ветеринар хотел немедленно усыпить Пиппу. Я умоляла его дать мне возможность попытаться спасти ее. С большим трудом он согласился на мои уговоры, но потребовал, чтобы ее тут же отправили в Найроби — сделать рентгеновский снимок и, может быть, провести лечение. Готовясь ввести Пиппе снотворное перед полетом, он попросил меня подписать документ, в котором оговаривалось его право уничтожить ее, если он сочтет это нужным.
    <...>
    Джулиан был так добр, что помог начисто выскрести все помещение, и договорился, что не будет недостатка в сене, чтобы Пиппа всегда была удобно устроена. Ветеринар предупредил, что ей придется лежать в гипсе самое меньшее три недели, а еще три недели придется провести в клетке, чтобы лапа окрепла. Все это время с нее нельзя спускать глаз: каждые два часа ее нужно переворачивать, чтобы у нее не развилось воспаление легких, а кроме того, кто-то должен заботиться о том, чтобы она была укрыта в прохладные ночи, и о том, чтобы клетка содержалась в безукоризненной чистоте. Принимая во внимание все это, мы решили, что я буду спать возле Пиппы не только для того, чтобы ухаживать за ней днем и ночью, но и потому, что ей было очень важно, чтобы в эти тревожные дни в незнакомом месте с ней рядом был кто-то из своих.
    Мы обеспечили доставку мяса, яиц, молока, достали глюкозы и витаминов, не считая лекарств, которые ежедневно приносил ветеринар".


    [​IMG]


    "В первые дни я почти постоянно следила, чтобы она не начала рваться, стараясь освободиться от докучливого гипса, и то и дело мне приходилось держать ее. Каждый раз, когда эта «борьба» кончалась, Пиппа лизала мне руки — те самые руки, которые только что крепко прижимали ее к земле, чтобы она себе не повредила; казалось, она благодарит меня за помощь. Иногда она даже мурлыкала, когда доктор возился с ней; он приходил два раза в день. Как только ей сделалось чуть легче, она стала откликаться на «чириканье» маленьких гепардов, которые все еще звали свою мать. Я отдала бы что угодно, только бы знать, о чем они там переговариваются. Было совершенно очевидно, что они утешают друг друга, хотя малыши не могли видеть Пиппу. Однажды она встала лапами на подоконник и увидела за стеклом пару медведей, которых держали на выгоне напротив больницы. Это были единственные «чужаки» среди африканских животных, и она наблюдала за ними с живейшим интересом. С тех пор мне пришлось каждое утро помогать ей вставать на задние лапы, чтобы она не повредила больную переднюю, и она подолгу не сводила глаз с мишек.
    Через четыре дня температура у нее упала, ела она отлично, мурлыкала, когда я ее кормила, и часто тихонечко приговаривала «ньям-ньям-ньям». Раньше эти звуки произносила только Уайти, когда ей уж очень нравилась еда. И это было как раз тогда, когда она тоже сидела в клетке со сломанной лапой. Состояние Пиппы настолько изменилось к лучшему, что врач решил спокойно уехать на два выходных дня, хотя на всякий случай дал мне адрес другого ветеринара.
    На следующее утро Пиппа беспокойно металась. Она непрерывно лизала верхний край гипсовой повязки, и мне никак не удавалось перевернуть ее — она хотела, чтобы сломанная лапа обязательно была сверху. Я измерила ей температуру — 40°. Я встревожилась и вызвала ветеринара. Он в десять часов утра впрыснул ей антибиотик и сказал, чтобы я вызвала его, если температура поднимется, однако он предупредил, что будет свободен только до ленча.
    В три часа дня температура у Пиппы подскочила до 41°. Но на наше счастье как раз в это время в больницу пришел навестить больных животных ветеринарный фармаколог, которого я хорошо знала. Он понюхал лапу Пиппы — запах был тяжелый. Потом он надавил на гипс, и из-под него стал просачиваться гной. Он был так добр, что принялся обзванивать всех ветеринаров в округе, но было воскресенье, и только в пять часов он наконец застал одного из врачей дома. Этот ветеринар приехал одновременно с нашим лечащим врачом — тот вернулся из своей воскресной поездки раньше назначенного времени. Усыпив Пиппу, ветеринары сняли гипс. От локтя до кончиков пальцев вся нога была поражена гангреной... <...> Оба врача считали, что положение безнадежное — кровообращение нарушено, лапа омертвела: не пройдет и трех дней, как мясо отвалится, а кости начнут гнить. Оба считали, что ее нужно немедленно усыпить. В ужасе я потребовала, чтобы вызвали для консультации еще одного ветеринара. А он мог прийти только утром на другой день.
    Все время Пиппу держали под наркозом и вводили ей антибиотики. Но несмотря на это, ночь прошла очень плохо, и я четыре раза меняла повязку.
    Все мои надежды были связаны теперь с четвертым ветеринаром. Он появился около полудня, внимательно осмотрел Пиппу и сказал, что лапу, пожалуй, можно спасти, но предупредил меня, что Пиппа может навсегда остаться калекой. Мне приходилось видеть некоторых животных, в том числе и хищников, которые выживали на свободе потеряв одну лапу или глаз. Что же, пусть Пиппа никогда больше не сможет охотиться — она окажет мне неоценимую помощь в работе: станет посредницей между мной и гепардами, которых я собираюсь выпускать на свободу, и, может быть, она проживет почти на свободе еще лет десять.
    Посоветовавшись с первым ветеринаром, двое из них условились, что будут работать вместе: самый первый будет приходить по утрам, а четвертый и последний — поближе к вечеру; они решили обмениваться записками, чтобы знать, какое проводится лечение. Четвертый ветеринар приступил после этого к перевязке, наложил повязку с фуроциновой мазью и прописал каолиновые компрессы, чтобы прекратить распространение гангрены.
    Все это превратилось в мрачный ритуал. Первый врач приходил утром, осматривал рану и давал Пиппе снотворное на весь день. Я была очень благодарна ему за помощь: оставлять в живых такое искалеченное животное, как Пиппа, не входило в его правила. Но все же его пессимизм очень меня угнетал... <...> В недолгие перерывы я сидела возле Пиппы, гладила ее или чистила щеткой — это ей всегда очень нравилось. Иногда у нее внезапно вырывался душераздирающий стон — она звала своих детей; иногда ее глаза с расширенными зрачками впивались в меня, но и в этом полубессознательном состоянии она узнавала меня и успокаивалась.
    После пяти часов приходил четвертый ветеринар, делал ей перевязку, проверял, как работает сердце, и давал снотворное на ночь. Он так же, как и я, верил, что Пиппа выздоровеет. Мы оба надеялись, что сумеем вытащить ее из этого тяжелого кризиса, нам помогут и ее изумительная выносливость, и лучшие современные лекарства.
    Но иногда выпадали очень тяжелые ночи. Моя постель была на полу, как и ложе Пиппы, и до меня доносился даже самый слабый стон; после этого часто наступали конвульсии, сотрясавшие ее тело до полного изнеможения. Несмотря на то, что я придерживала ее, стараясь противодействовать судороге, пробегавшей по всему телу от головы до хвоста, — я чувствовала эту волну под своими руками, — она все-таки часто во время припадков срывала повязку, и мне нужно было как можно скорее продезинфицировать раны и снова сделать перевязку. Когда же ей выпадали такие редкие теперь часы спокойствия, уснуть было все равно совершенно невозможно — больные животные в соседних клетках жалобно кричали... <...>
    Видеть страдания животных всегда было для меня настоящей пыткой, но сейчас эта мука стала невыносимой — страх за жизнь Пиппы как будто обнажил все мои нервы, и они были напряжены до предела. Особенно тяжело было слышать, как кричал от боли один маленький львенок; мне казалось, что еще немного, и я не выдержу. Ночь за ночью я видела, как он все кружится и кружится по клетке с опущенной головой, пока не свалится, не зароется мордочкой в сено, да так, что едва не задыхается. В те редкие минуты, когда Пиппе становилось легче, я брала несчастного малыша на колени и старалась хоть как-то утешить его.
    Четыре ночи бедное маленькое существо мучилось, борясь со смертью, а потом его не стало. С какой горечью я смотрела вслед людям, выносившим мертвого львенка, а вместе с ним дукера, антилопу-пала и двух гепардов — все они погибли в эту же ночь. Но хотя эти ужасные случаи переворачивали мне душу, я все больше и больше верила в то, что Пиппа выживет. Я видела, что она ест с аппетитом, рана ее становилась все чище и больше не пахла, и даже кровообращение восстановилось почти во всей лапе. Видеть, как день ото дня ей становится лучше, — это было похоже на чудо! Только бы кости остались здоровыми, только бы сердце выдержало огромные дозы снотворного — и она спасена.
    И чем лучше она себя чувствовала, тем труднее мне было понять нашего первого ветеринара. Он, как и раньше, считал, что я не имею права настаивать на том, чтобы Пиппа оставалась в живых, что это чистейший эгоизм, если не проявление садизма и жестокости… Он был уверен, что всякое лечение — напрасная потеря времени, и недавно наотрез отказался мерить Пиппе температуру — все равно, мол, она скоро подохнет. Но как ни тягостны были для меня его визиты, он все же заходил по утрам, потому что второй ветеринар был слишком занят, чтобы дважды в день ездить в больницу за восемь миль и давать Пиппе снотворное по утрам.
    <...>
    А тем временем лапа у Пиппы подживала, и теперь ей угрожала уже не сама рана, а чрезмерные дозы успокаивающих лекарств, которые ей приходилось вводить ежедневно. Долго ли еще ее сердце сможет выдержать натиск этих сильнодействующих средств? Тот ветеринар, который приезжал вечером, ввел ей лекарства, поддерживающие сердце и печень, соответственно уменьшив дозу снотворного, и посоветовал мне дать ей еще дозу, только в случае крайней необходимости.
    Ночью в одиннадцать часов Пиппа начала рычать, а потом ее тело стали сводить судороги, такие долгие и сильные, что мне пришлось впрыснуть ей остатки снотворного; после этого она спокойно уснула.
    Наутро температура у нее упала ниже нормальной. Вечерний доктор очень беспокоился за ее сердце и решил попробовать другое снотворное, которое, как он считал, не имеет такого серьезного побочного действия.
    Он снова ввел минимальную дозу, а остальное велел ввести в случае необходимости.
    <...>
    Пиппа ослабела и дышала очень медленно, но ночь прошла спокойно и дополнительного снотворного не понадобилось. Тревожно вслушиваясь в ее дыхание, я вдруг уловила слабое чириканье, похожее на зов маленького детеныша гепарда. Больница все еще была погружена во тьму, и я не могла понять, откуда исходит этот звук. Он показался мне тем более загадочным, что всех молодых гепардов уже несколько дней как перевели в новое помещение. Но я ни с чем не могла спутать зов маленького гепарда — должно быть, новичка принесли, пока я уходила делать уколы.
    Я прижимала Пиппу к себе, чувствовала, как слабо бьется ее сердце, и призывы маленького гепарда вселяли в меня тревогу.
    На другое утро Пиппа дышала нормально, но температура все еще была пониженной: 37,5°. Я сказала об этом утреннему доктору — именно сегодня он был необычайно любезен. Глядя, как я скармливаю Пиппе полуфунтовый кусок мяса, он ввел ей снотворное и полную дозу сернилана. Я хотела дать Пиппе еще мяса, но она закрыла глаза и опустила голову на подстилку. Я спросила, почему она перестала есть, ветеринар ответил, что она, должно быть, устала, и с этими словами ушел.
    Больше Пиппа не проснулась. Это было 7 октября".


    [​IMG]

    Джой Адамсон, "Пиппа бросает вызов"
     
    La Mecha нравится это.
  16. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.954
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]


    "Было 15 декабря — оставалось совсем немного времени, пока я еще могла участвовать в жизни гепардов, и, к моему несказанному огорчению, столько дней уже прошло даром в бесплодных поисках. Интуиция говорила мне, что гепарды все еще на территории племени боран. Действительно, там мы и нашли их на следующий день. До сих пор они не сумели добыть себе пищу, и теперь, после недельной голодовки, тазовые кости у них так выпирали, что было страшно смотреть. Они старались охотиться по мере сил, но трава так выросла, что найти добычу стало очень трудно. И я решила накормить их. Я знала, что поступаю правильно — нельзя было допускать, чтобы в период спаривания они были в ослабленном состоянии, и к тому же мне не хотелось терять связь с ними и уникальную возможность узнать еще больше об их поведении в это время. Я утешала себя тем, что гепарды находятся за пределами заповедника и, таким образом, права администрации на них уже не распространяются...
    <...>
    На следующий день мы снова нашли их возле терминалии. С этих пор она стала местом наших встреч, Я смотрела, как они прижимаются друг к другу, обхватывают друг друга лапами — это я и назвала «любовными играми». Часа через два Тайни очень «разошелся» и, прижимаясь к Биг-Бою, нежно обнял его. Наконец они оба подбежали к ближайшему дереву, обнюхали его со всех сторон и, поставив хвосты торчком, «опрыскали» его. Проделав это еще несколько раз, они стали кругами гоняться друг за другом, потом встали на задние лапы, стали «шлепать» друг друга передними и все больше приходили в возбуждение.
    Сомба невозмутимо смотрела на братьев, а потом побежала рысцой к сухому руслу. Тайни и Биг-Бой моментально отправились за ней следом, и все скрылись под кустом суаки, где оказалось прекрасное логово возле самой воды. Я почти не видела гепардов сквозь густые ветви, но тем не менее мне показалось, что они смотрят на меня, как будто хотят сказать: «Наконец-то мы отыскали место, куда тебе нипочем не забраться».
    На следующее утро, 19 декабря, весь заповедник снова потонул в густом тумане. Мы прошли по следу гепардов больше трех миль, и снова я звала: «Пиппа, Пиппа, Пиппа, Пиппа». Наконец я увидела сидящего на дереве гепарда. Некоторое время я наблюдала за ним, но он не трогался с места. Я опять позвала, но гепард не обратил на мой зов никакого внимания. Что же это такое? Если это один из наших трех гепардов, то где же все остальные, а если гепард дикий, почему он не убегает? Я оставила своих помощников на месте, а сама потихоньку стала подходить поближе к гепарду — и вдруг узнала Уайти! Очевидно, она услышала знакомое имя Пиппы и пришла сюда. Она была жива и здорова, стала очень большой и до сих пор сохранила все обаяние, которое отличало ее, когда она была еще малышкой.
    На всякий случай мы носили с собой банку сгущенного молока, я дала его Уайти. Прошло два года и три месяца с тех нор, как я кормила ее в последний раз, с того времени я видела ее однажды, год назад, когда она была на сносях, и все же, несмотря ни на что, она подошла ко мне так доверчиво, как будто мы никогда не расставались, и стала лакать молоко в нескольких футах от меня. Потом она уселась на поваленном дереве, так что ее силуэт четко рисовался на фоне неба — можно было подумать, что она специально позирует. Я дала ей еще молока, подняв мисочку прямо к ее морде; тут она негромко зарычала, но все же вылакала все молоко без остатка. Но вот она пристально осмотрела окружающие заросли, потом спрыгнула с дерева и снова скрылась — ушла в свой мир, в свои владения. Глядя ей вслед — она уходила не торопясь, — я почувствовала ни с чем не сравнимую радость. Уайти жила на свободе уже больше двух лет. Поскольку при прошлой встрече она была беременна, я подумала, что, может быть, она возвращается обратно к своим детенышам. И все же она признала во мне старого друга, хотя и не проявила ни малейшего желания вернуться вслед за нами в свой прежний дом! И если бы мне пришло в голову просить награды за все мучения, которые пришлось пережить в эти несколько лет, — именно это и было бы величайшей наградой, какую только можно придумать.
    Некоторое время спустя мы повстречали всю нашу тройку в полумиле от этого места. Мне было бы интересно знать, видели ли они Уайти и как они отнеслись друг к другу при встрече. Может быть, Уайти встретила бы их «по-матерински», а может, увидела бы в них чужаков на своей территории? Или, может статься, она заинтересовалась бы Биг-Боем и Тайни, а с Сомбой начала бы сражаться как с соперницей? Я увидела, что гепарды очень голодны, и поехала за мясом, оставив Локаля на страже.
    За те два часа, пока меня не было, он ухитрился подманить гепардов к терминалии, там они и дожидались моего возвращения. Туша исчезла почти в мгновение ока, и гепарды отправились отдыхать. Вскоре они спали так крепко, что им уже не мешало мое присутствие, и я сидела рядом с ними, рисовала и фотографировала. Да, это было невероятно трудно — оставаться верной своим правилам и не прикасаться к гепардам, особенно когда шелковистый хвост Сомбы скользнул по моим ногам. Но я вспомнила Уайти и снова подумала, что нельзя быть эгоистичной в любви к этим малышам, если я хочу, чтобы они так же счастливо жили на свободе, как прежние дети Пиппы.
    <...>
    Это был пятый Новый год с тех пор, как я основала свой лагерь, чтобы жить с Пиппой и ее детьми в заповеднике Меру, и, как ни печально, это рождество было для нас последним в этих местах. Словно для того, чтобы возместить нам потерю Пиппы, вся окружающая местность превратилась в фантастическую новогоднюю декорацию. Ранним утром ветви кустарников клонились под тяжестью росы, и каждая капелька горела всеми цветами радуги, а кружева паутины сверкали на солнце, как переливающиеся новогодние украшения, развешанные на каждой веточке. И это длилось до тех пор, пока горячее солнце не превратило сверкающее чудо в пар.
    Примерно в пять часов гепарды пошли к сухому руслу и затеяли чудесную игру: Тайни с победоносным видом пронес, как знамя, лист пальмы дум; разумеется, остальные бросились за ним и устроили кучу малу. В конце концов они совсем позабыли про лист; потом все принялись прыгать взад-вперед через русло. Эти скачки всполошили всех местных лягушек, и те с плеском посыпались в воду, как монетки, которые бросают, загадывая желание. Гепардам это очень понравилось: они уселись на берегу и до самой темноты наблюдали за лягушками. Но тут нам пора было ехать домой.
    <...>
    ...гепарды, пыхтя и отдуваясь, бросились на землю в тени развесистого куста на расстоянии нескольких ярдов друг от друга, а я села совсем близко к Тайни. Вот он поднялся среди волнующейся травы, словно врезанный в яркую синеву неба, сгущенную сиянием вечернего солнца, — трудно было вообразить себе что-либо прекраснее! Но для меня это было нечто большее, чем великолепное дикое животное среди величественной африканской равнины.
    Мне показалось, что мы перенеслись в те далекие времена, когда человека и зверя еще соединял дружеский союз, когда они доверяли друг другу. Как мне хотелось прижать к себе Тайни — и чтобы этот миг длился бесконечно… Но я знала, что через несколько дней все это волшебство должно быть разрушено и мне нужно заранее подготовить Тайни к той жизни, в которой он не должен доверять другим людям — тогда он не попадет в беду. И теперь я старалась растянуть эти драгоценные минуты, с болью думая о том, что скоро, слишком скоро они превратятся всего лишь в дорогое воспоминание.
    К счастью, гепарды, которым не дано было узнать эту боль, снова продолжили охоту. Они зашли на территорию боран гораздо дальше, чем когда-либо раньше, и наконец обнаружили нескольких зебр, с которыми был жеребенок. Биг-Бой и Сомба мигом взобрались на дерево, а Тайни вскарабкался на раздвоенный сук, и все они стали следить за зебрами.
    Но они слишком долго составляли план охоты, так что в конце концов решили ее отменить и устроились отдыхать под деревом. Я почувствовала облегчение — жеребенок все же был слишком крупным для гепардов.
    Я смотрела на них. Они были невероятно хороши в мягком сиянии заходящего солнца. Стало быстро смеркаться, и нам пришлось поспешить домой.
    <...>
    На следующий день мы с рассвета до заката обследовали новую территорию, включая полосу растительности, которая вела к реке Бисанади. Там заросли превратились в такую чащобу, что Локалю то и дело приходилось взбираться на деревья, чтобы определить, где мы находимся. Проходил самый последний день, когда мне еще разрешалось встречаться с гепардами, и я готова была на все, чтобы только отыскать их. Конечно, рассудок подсказывал мне, что это даже к лучшему, что они ушли от нас в азарте охоты, а не надеялись до последней минуты, что я их накормлю. Но все равно мне было бы очень тяжело уезжать отсюда, так и не повидав своих малышей в последний раз.
    Однако я по крайней мере имела право утешать себя тем, что дети Пиппы теперь смогут жить совершенно свободной жизнью среди дикой природы, что я оставляю их в прекрасном состоянии и они вполне подготовлены к любым неожиданностям. Стоит ли говорить, что по собственной воле я не рассталась бы с ними хотя бы до тех пор, пока не узнала, понесла ли Сомба (ей было сейчас семнадцать месяцев) и будут ли братья кормить ее во время беременности и потом, когда у нее будут маленькие; мне хотелось узнать, когда эта тройка распадется и как они сумеют поделить охотничьи угодья — какие новые территории им придется освоить, чтобы не сталкиваться со старшими детьми Пиппы, и что произойдет, если они повстречаются.
    Но несмотря на то, что я объясняла администрации заповедника, какие неиспользованные уникальные возможности мне представляются, чтобы изучать неизвестные до сих пор особенности поведения гепардов, на все мои просьбы продлить пребывание в заповеднике был один ответ — категорический отказ. Что ж, я сделала все, что могла, и мне оставалось только приезжать в заповедник время от времени и надеяться, что когда-нибудь в будущем я снова увижу детей Пиппы. Директор разрешил мне во время этих посещений разбивать лагерь на старом месте и обещал, что позволит Локалю сопровождать меня при условии, что я буду платить ему жалованье сверх причитающейся ему зарплаты старшего надсмотрщика за белыми носорогами — ибо теперь он был возведен в эту должность. В довершение всего директор сказал мне, что с меня не будут брать входную плату, как с остальных туристов, когда бы я ни приехала в Меру; на этом мы и расстались. Это было 2 января 1970 года".


    [​IMG]


    "В мой адрес подчас раздаются обвинения, будто в свои отношения с животными я вкладываю слишком много чувств, из-за этого-де мои наблюдения не вызывают доверия ученых. Я глубоко уважаю науку и очень часто сожалею о том, что не имею специального образования, но я убедилась, что широкий взгляд на вещи нередко теряется из-за современной тенденции к узкой специализации. В исследованиях, связанных с изучением характера и повадок диких животных, сухие правила и строгая научная терминология могут, как мне кажется, не только ограничить кругозор наблюдателя, но и заставить его подгонять поведение животных под те законы, которым его учили. Между тем, на мой взгляд, нужно переосмыслить эти законы и постараться воспользоваться в своих выводах тем, чему могут научить исследователя сами животные.
    По-моему, невелика цена записям о чисто внешних признаках поведения животных, если мы не знаем, чем оно обусловлено.
    Чисто научный подход, который требует объективного проведения экспериментов, несомненно, дает весьма ценные статистические данные и общие сведения, но все это не позволит нам глубже понять поведение дикого животного: оно раскрывается только в общении с себе подобными.
    Поэтому и оказывается, что вполне понять их возможно лишь тогда, когда они приняли тебя как равного. А это значит, что вы должны жить с ними рядом, делить с ними все радости и горести, и это — как неизбежное следствие — привязывает вас друг к другу.
    Я не стану повторять, какую радость испытываю от сознания, что завоевала доверие и любовь животных, которые позволили мне стать соучастницей их жизни и сделались моими верными друзьями. Хочу надеяться, что те, кто читал мои книги, вместе со мной узнали, как тонко чувствуют и как много понимают дикие животные. Может статься, читатели, как и я, откажутся понимать, почему с этими животными нужно обращаться так, словно они неспособны чувствовать и любить.
    Я спрашиваю себя: почему бы при изучении животных не применить метод, который позволил бы нам узнать, каким образом они регулируют численность потомства, как общаются между собой, как устанавливают и соблюдают территориальные права?
    Отчего первобытный человек, чьи попытки выразить себя сохранились в наскальных рисунках и примитивных скульптурах, выбрал моделью животных, вдохновляясь их образами? Почему высокоразвитые народы древности, такие, как египтяне и ассирийцы, сделали животных воплощением своих божеств? Почему в наши дни люди держат дома любимых животных, даже в тех счастливых семьях, где нет причин для «эмоционального голода», и чем объяснить, что трагедии, постигающие наших любимцев, так больно ранят нас самих? Почему первые игрушки, которые мы дарим нашим детям, — это звери? Неужели нужны еще доказательства, чтобы убедить нас в том, что мы нуждаемся в животных гораздо больше, чем они в нас, и что они могут дать нам что-то такое, чего сами мы не умеем добиться?
    Объективная научная методика может и должна лечь в основу изучения диких животных. Но умение читать и писать лишь облегчает общение между людьми и никоим образом не является самоцелью. Точно так же никогда нельзя забывать, что большинство животных — не менее сложные существа, чем мы с вами. И они раскроются до конца только тогда, когда мы будем помнить об этом и соответственно к ним относиться.
    Я пришла к заключению, что наблюдения любителя — конечно, достоверные — дают наилучший результат при изучении диких животных, если сочетать объективный метод с субъективным. И это особенно справедливо в тех случаях, когда речь идет о вымирающих видах: совершенно необходимо стать соучастником их жизни, и тогда не исключено, что они сами могут показать нам возможный выход. Во всяком случае, так это произошло в истории Пиппы. Главное, что меня занимало, пока я жила бок о бок с ней четыре с половиной года, это вопрос, удастся ли мне вернуть ручного гепарда к жизни на свободе. Мне хотелось узнать, почему гепарды так плохо размножаются в неволе, и найти способ спасти этих великолепных животных от полного исчезновения. Пиппа сумела ответить на все вопросы: из домашней любимицы она превратилась в настоящего дикого гепарда и стала матерью диких детенышей. А произошло это потому, что ей дали возможность жить в естественных условиях".


    [​IMG]

    Джой Адамсон, "Пиппа бросает вызов"


    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
     
    La Mecha и Нафаня нравится это.
  17. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.954
    Симпатии:
    2.647
    La Mecha и Нафаня нравится это.
  18. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.954
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]

    "Участник плавательного марафона “Ocean's Seven” надолго запомнит 8-часовой заплыв - во время того, как он пересекал залив Кука, им заинтересовалась акула. К счастью, на помощь пловцу пришла стая дельфинов.
    Согласно информации издания Daily Mail, британский пловец Адам Уокер (Adam Walker), участвующий в плавательном марафоне “Ocean's Seven”, находился в холодной воде больше семи часов и начинал беспокоиться о реакции организма на воздействие низкой температуры, когда заметил приближающийся к нему акулий плавник. Пловец сразу же забыл о холоде и сосредоточил внимание на поведении хищницы.
    Вдруг в этот момент возле Уокера появились другие обитатели Тихого океана - дельфины, которые окружили его со всех сторон и тем самым преградили акуле путь к добыче. По словам британца, можно было подумать, что 10 млекопитающих просто забавляются, однако стая сопровождала его на протяжении часа - до тех пор, пока опасность не миновала.
    Это был волшебный момент для зрителей, наблюдавших за ходом известного марафона: 10 дельфинов как будто танцевали вокруг Адама, едва не касаясь человека хвостами. Но мало кто из наблюдателей заметил еще одного смертельно опасного участника этих событий, державшегося на почтительном расстоянии от британца и защищавшей его “свиты”.
    До сих пор неясно, присоединилась ли стая к пловцу ради развлечения или действительно окружила его с целью защиты, но пловец больше склоняется ко второму варианту.
    “Я переплыл залив Кука за 8 часов 36 минут, но даже не это стало самым сильным впечатлением о заплыве. Важно, что моя мечта сбылась - я плавал с дельфинами в течение часа! Мне хочется верить, что они защищали меня и направляли домой. Этот заплыв навсегда останется в моей памяти”, - позже написал он на своей Facebook-странице.
    Это далеко не первый случай, когда дельфины защищают своих детенышей и купающихся от нападения акул. Так, в 2004-м году группа пловцов была окружена млекопитающими, которые не дали трехметровой акуле-людоеду атаковать людей.
    “Вода была прозрачная и я отлично видел приближающуюся к нам акулу, но тут нас взяли в кольцо дельфины, и начали описывать круги. Они удерживали такую позицию на протяжении 40 минут и уплыли только после исчезновения акулы”, - сообщил тогда журналистам спасатель Роб Хоус".

    [​IMG]

    Источник.
     
    Нафаня и La Mecha нравится это.
  19. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.954
    Симпатии:
    2.647
     
    Нафаня и La Mecha нравится это.
  20. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.954
    Симпатии:
    2.647


    Только слон не хочет спать...



    [​IMG]
     
    Нафаня нравится это.
  21. plot

    plot Администратор

    Сообщения:
    19.974
    Симпатии:
    1.858
    Из письма к Богу.
     
    La Mecha нравится это.
  22. Нафаня

    Нафаня Автор

    Сообщения:
    335
    Симпатии:
    210
    "И крокодилы умеют любить! Дружба крокодила с человеком.
    История эта кажется неправдоподобной. Глядя на фотографии, думаешь: «Неужели это возможно?» «Этот человек, похоже, спятил!» И тем не менее, уже более 20 лет рыбак с Коста-Рики Джильберто Шедден по прозвищу Чито дружит с крокодилом. Как можно убедиться по фотографиям – крокодил самый настоящий, его зовут Почо, длина его тела составляет более 5 метров, а вес — почти полтонны.
    По словам Чито их дружба началась более 20 лет назад. Рыбак нашел раненого крокодила на берегу реки. У рептилии был ранен левый глаз, он был сильно истощен и практически умирал от голода. Добросердечный Чито взялся выхаживать крокодила, привез его к себе домой и начал лечить. Крокодил ел курицу и рыбу и через полгода чувствовал себя уже вполне здоровым. Чито выпустил крокодила в озеро неподалеку от своего дома. Каково же было его удивление, когда собравшись уходить, он увидел, что Почо вылез из воды и пополз за ним вслед!
    До этого времени считалось, что рептилии не способны испытывать привязанность к человеку. Случай Почо не находит научных объяснений.
    Но это не мешает крокодилу дружить с человеком, который его спас. Теперь Чито регулярно навещает крокодила и даже обнимается с ним на глазах у изумленных туристов. Некоторое время назад эта дружба стала приносить Чито реальный доход. Туристы готовы платить по 5 долларов, чтобы увидеть, как бесстрашный рыбак находится в воде рядом со страшным хищником, кормит его и играет с ним."
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]

    Информация с сайта: http://planeta.moy.su/blog/i_krokod...a_s_chelovekom/2012-10-03-31244#ixzz37eseSAuh
    Подробности на сайте Наша Планета
     
    Мила нравится это.
  23. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.954
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]


    Ват Па Луангта Буа Янасампанно - Храм тигров.

    Этот буддийский монастырь в лесах, находящийся в провинции Канчанабури на западе Таиланда, основан в 1994 году Пхра Ачарн Пхусит Кантхитхаро. Настоятель храма с момента основания монастыря думал о том, что в нём будет приют для диких зверей, и с 1999 года монахи начали свой труд по спасению раненых, больных животных, осиротевших звериных детёнышей. Начиналось всё с тигрят, и теперь в монастыре более сотни тигров, которые живут в содружестве с монахами, научились ладить с людьми и зарабатывают, общаясь с многочисленными туристами, себе "на хлеб".
    Здесь живёт множество других животных. Про дикого кабана рассказывают такую историю: он попал в монастырь, сбитый машиной и раненый, а когда его выходили и выпустили в лес, он через некоторое время привёл в монастырь всё своё многочисленное семейство. Так они тут и остались.


    [​IMG]
    [​IMG][​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
     
    Владимир К, Нафаня, plot и 2 другим нравится это.
  24. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.954
    Симпатии:
    2.647


    Сюжет про встречу спустя пять лет после разлуки. Гориллу Квиби, когда ему исполнилось 5 лет, его бывший хозяин и друг отвёз из Великобритании снова в Африку и отпустил на волю. И вот они снова встретились.

    [​IMG]




    Ещё одна история - про льва Кристиана, воспитанного среди людей (с подготовкой для того, чтобы лев легче адаптировался потом в дикой природе) и выпущенного на волю. Спустя год его воспитатели навестили его.


    [​IMG]

    Слоны, встретившиеся после 25-летней разлуки. Когда-то они вместе выступали в одном цирке, только Дженни тогда была слонёнком, а Ширли было уже двадцать. Прошли годы, и их, состарившихся, отправили в специальный приют. Они, находясь в разных вольерах, сразу узнали друг друга и теперь неразлучны.
     
    Нафаня и La Mecha нравится это.
  25. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.954
    Симпатии:
    2.647
    "Зачем и для кого поют птицы? Ответ на этот вопрос может быть не таким простым, как кажется.
    В связи со столетием начала Первой Мировой войны газеты публикуют различные истории, сохранившиеся в семейных преданиях после смерти самих участников сражений.
    В мае 1917 года в 12 милях от побережья Корнуолла немецкой торпедой был подбит гражданский сухогруз The City of Corinth.
    Радистом на нем работал 20-ти летний Вальтер Торп. В своей каюте он держал канарейку по имени Триллер, она жила в бамбуковой клетке.
    Когда пароход начал тонуть, Торп устремился не к спасательной шлюпке, как все, а побежал в свою каюту. Он схватил клетку с канарейкой, привязал к ней длинную бечеву и выскочил на палубу. Шлюпка уже отошла от борта. Вальтер Торп прыгнул в воду, намереваясь тянуть клетку на буксире.
    В холодной воде он быстро обессилел и начал терять сознание. В этот момент его пернатый друг Триллер стал громко чирикать, приводя Вальтера в чувство.
    Так повторялось много раз, пока, наконец, Вальтера и птицу не подобрало другое английское судно.
    Сын Вальтера, Дэвид, рассказал, что Триллер потом жил у них дома еще 13 лет, но все эти годы молчал. Ни единой ноты не раздавалось из его музыкального клюва.
    Триллер спел один единственный раз. Это случилось, когда его хозяин, Вальтер, вернулся из дальнего плавания".

    Сева Новгородцев
     
    Нафаня нравится это.

Поделиться этой страницей