Своё и чужое

Тема в разделе "Опыт художников и его синтез", создана пользователем Мила, 3 фев 2012.

  1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    Вислава Шимборска

    CEBULA

    Co innego cebula.
    Ona nie ma wnętrzności.
    Jest sobą na wskroś cebula,
    do stopnia cebuliczności.
    Cebulasta na zewnątrz,
    cebulowa do rdzenia,
    mogłaby wejrzeć w siebie
    cebula bez przerażenia.


    W nas obczyzna i dzikość
    ledwie skórą przykryta,
    inferno w nas interny,
    anatomia gwałtowna,
    a w cebuli cebula,
    nie pokrętne jelita.
    Ona wielekroć naga,
    do głębi itympodobna.


    Byt niesprzeczny cebula,
    udany cebula twór.
    W jednej po prostu druga,
    w większej mniejsza zawarta,
    a w następnej kolejna,
    czyli trzecia i czwarta.
    Dośrodkowa fuga.
    Echo złożone w chór.


    Cebula, to ja rozumiem:
    najnadobniejszy brzuch świata.
    Sam się aureolami
    na własną chwałę oplata.
    W nas - tłuszcze, nerwy, żyły,
    śluzy i sekretności.
    I jest nam odmówiony
    idiotyzm doskonałości.


    Перевод Натальи Горбаневской (свежий и быстрый, вчерашний, который, как она рассказала, был сделан для срочного перевода статьи о Шимборской, лауреате Нобелевской премии в области литературы 1996 года, умершей 1 февраля в возрасте 88 лет):

    ЛУКОВИЦА

    Луковица не аукается
    с нами, у которых нутро.
    Она насквозь пролуковится,
    не contra лука, а pro.
    Луковая снаружи,
    луковая до дна,
    взглянуть на себя без ужаса
    она предназначена.


    В нас чужинá и дикость,
    и кость, и кишки, и скверна,
    едва лишь кожей прикрыта
    анатомия неудобная.
    А в луковице — луковица,
    не интерьеры инферно,
    она многократно нагая,
    до глуби тому-подобная.


    Непротиворечива,
    единство, а не раствор,
    одной другая подпругой,
    меньшая с большей — когортой,
    а дальше еще и еще,
    то есть третья в четвертой.
    Центростремительной фугой.
    Эхом, впадающим в хор.


    Луковица — понимаю:
    лучшее брюхо мира.
    Само себе ореолом
    творит из себя кумира.
    А в нас и жиры, и жилы —
    на позор и блаженство.
    И нé дан нам, нé дан, нé дан
    идиотизм совершенства.


    [​IMG] [​IMG]
    [​IMG] [​IMG]
    Вислава Шимборска, Наталья Горбаневская

    Мне кажется это любопытным. У меня самой нет нормального опыта перевода. Тот мизерный опыт, когда я сделала перевод стихотворения Томаса Мёртона (и тот - по просьбе), говорит мне, что процесс перевода интересен чрезвычайно, но отличен от обычного стихосложения. Жаль, не сохранились у меня и черновик, и чистовик того перевода Мёртона, не могу показать.
     
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    Попалось такое стихотворение Виславы Шимборской с переводом:

    Kiedy wymawiam słowo Przyszłość,
    plerwsza sylaba odchodzljuż do przeszłści.
    Kiedy wymawiam słowo Cisza, niszcz ęją.
    Kiedy wymawiam słowo Nic,
    stwarzam coś, co nie mieści się w żadnym niebycie.

    Когда я произношу слово "будущее",
    Его первый слог уже в прошлом.
    Когда я произношу слово "тишина",
    Я разрушаю её.
    Когда я произношу слово "ничто",
    Я делаю то, что не под силу небытию.

    А у меня сложилось (белым стихом мне влом писать):

    Слово «будущее» прозвучало –
    Но в прошедшее канул звук.
    «Тишина» хоронит молчанье…
    Я слагаю «ничто» из букв,
    Из небытья достав начало.
     
    Ондатр нравится это.
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    Мой кот, Филипп Испанский, с презреньем сюзерена
    собак корит за верность, а крыс — за лизоблюдство,
    приемлет подношенья спокойно и надменно
    и свысока взирает на наши безрассудства.
    В котах я чту великих наставников печали,
    ведь кот любой эпохи — знаток ее болезней.
    Игрушками прогресса разнеженный в начале,
    наш век траншей и танков чем дальше, тем железней.
    Мы горести лелеем, растим и умножаем,
    без истины дичаем и стелемся бурьяном.
    Посеянные зерна вернутся урожаем —
    котам это известно не хуже, чем крестьянам.
    Коты на сов похожи. Согласно планам Бога
    была первоначально порода их крылата
    и с полчищем исчадий, которых от порога
    гонял святой Антоний, была запанибрата.
    Во гневе кот ужасен и сущий Шопенгауэр,
    раздувший баки демон с чертами шарлатана.
    Обычно же коты степенны, даже чванны
    и все в одном согласны — что человек ничтожен,
    что смерти не минуешь, а раньше или позже —
    неважно. Так возляжем на солнечное ложе!
    Улегся под часами красавец мой глазастый
    и спит под колыбельный, заупокойный звон.
    И что ему стенанья сыча Экклезиаста
    и вся твоя премудрость, о дряхлый Соломон!
    Спи, воплощенье лени, блаженно и невинно,
    пока свожу я счеты с ушедшим навсегда
    и над моей печалью смеется пианино,
    показывая зубы, оскал угля и льда.

    Федерико Гарсиа Лорка, из «Новейшей песни о котах»
    Перевод А.Гелескула


    Моление о вере

    Гордый воинской силой
    бог походов и сечи,
    отзовись самой сирой
    из молитв человечьих.

    Грудь невольничьим плачем
    не твоим ли томилась.
    Сделай вновь меня зрячим,
    чтобы жизнь полюбилась.

    Бог простого солдата
    грудью к вражьему танку,
    верить просто и свято
    помоги мне, подранку.

    Бог полегших рядами
    на варшавской брусчатке,
    прояви состраданье
    к избежавшему схватки.

    Бог чумного барака,
    в ожиданье тоскливом
    от душевного краха
    удержи над обрывом.

    Не тебя ли со мною
    гнал прикладом конвойный.
    Не зачти мне виною
    грех невольный и вольный.

    Взяв, как птенчика в пуще,
    душу еле живую,
    дай мне, истинно сущий,
    знать, что я существую…

    Тадеуш Боровский
    Перевод А.Гелескула


    ...Таращится предсмертно драконий глаз лазурный,
    дохнуло трижды пламя и сникло струйкой дыма.
    О неразумный аспид! О рыцарь неразумный!
    Таким недолгим было, и вот - невозвратимо,
    и оборотню-змею не ползать гиблым яром,
    и чуду не свершиться, и не исчезнуть чарам.
    Комки зеленой слизи дымятся на пригорке,
    по сколотым чешуйкам тускнеет побежалость.
    И на копье оперся задумчивый Георгий -
    не то тревога в сердце, не то глухая жалость.

    Анатолий Гелескул
    [​IMG] [​IMG] [​IMG]
    Лорка, Боровский, Гелескул
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "...все-таки думаю, что лучше всего учить язык по стихам. Запоминать легче, а главное — ведь поэзия не только хранительница языка, но его любимое детище, по нему можно судить о родителях. Вообще я думаю, что язык нельзя выучить, в нем надо родиться. Маленький пример. Испанское noble даже не нуждается в переводе; термин«нобили» вошел и в русский язык. Благородный, знатный, аристократ. Мой друг побывал на родине, в Астурии. На ярмарке крестьянин продает лошадь и, набивая цену, накручивает на руку хвост, дергает так и этак, демонстрируя ее покладистый нрав: «Видишь? Я же говорю, она noble». В народном обиходе благородство означает совсем иные добродетели — терпеливость, надежность, — и никаких тебе подвохов и фокусов. А теперь представьте, что вы переводите народную песню. Да что песня! Думаю, что непереводимо обычное русское слово «тоска». Понятно, что в романских и славянских языках тоска — то, что теснит, от чего человеку тесно в мире и в себе самом. Но и тесно бывает по-разному. Наверно, тоска — не последнее, что гнало на восток русских первопроходцев. И что же? Заселили шестую часть суши, а тоска осталась..."
    А.Гелескул


    ...Ночь. Засыпает Польша. Под звездной ряской
    спят миллионы пап, обделенных лаской.

    Папа во сне бормочет:
    — Завтра День Независимой Польши,
    опять до костей промочит…
    во вторник митинг и спевка хора…
    в четверг на рынок — купить у вора
    подсвечник… все не по-людски...
    в субботу кросс — и без разговоров,
    ты ведь не маршал Пилсудский!

    Лишь воскресенье жизнь на мгновенье
    скрасит, хоть небо и серо.
    Папа пьет кофе под откровенья
    “Утреннего курьера”.
    Папа читает. Папа в надежде.
    (Суп будет лучше, не то что прежде.)
    Папа вскипает, полнится верой,
    дети глядят с изумленьем,
    как на глазах под влияньем “Курьера”
    в ПАПЕ рождается ЛЕНИН.

    Октябрьские звезды росли и не гасли,
    великая виделась веха.
    Да отравился шпротами в масле.

    И умер.

    Мне не до смеха.

    К.И.Галчинский, из стихотворения "Папа". 1935г.
    Перевод А.Гелескула
     
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    ГИМН ОХОТНИКОВ ЗА ФАЗАНАМИ

    Солнце встало, хватит дремать –
    Скорей застегни кафтан:
    Каждый охотник желает знать,
    Где сидит фазан.
    Завтрак съеден, пора начинать –
    Стрелы сложи в колчан:
    Каждый охотник желает знать,
    Где сидит фазан.
    Бежит невеста, торопится мать,
    Прижав платочки к глазам,
    А каждый охотник желает знать,
    Где сидит фазан.
    Машут шляпами чернь и знать,
    Идут, кто зван и не зван:
    Ведь каждый охотник желает знать,
    Где сидит фазан.
    Краски взяли, чтоб кисть окунать,
    Ван Гог, Моне и Сезанн:
    Каждый охотник желает знать,
    Где сидит фазан.
    Кто первым сможет удачу догнать,
    Виконт иль грубый мужлан, –
    Но каждый охотник желает знать,
    Где сидит фазан.
    А если один вдруг начнёт стонать,
    Другой даст волю слезам,
    Хоть каждый охотник желает знать,
    Где сидит фазан.

    Елена Катишонок

    ***

    I'm back to my city I loved to tears,
    With my swollen tonsils and translucent veins.

    You are back; go and swallow the fish-oily light
    That flows out of street lamps lit up at night.

    You have to recall a December’s afternoon
    Of sinister color and a yellowish moon.

    Petersburg, I would not like yet to die,
    I keep the phone numbers I'm going to dial.

    Petersburg, I still have the addresses of yours
    By which I will find dead familiar voices.

    I use the back entrance, and touch with my thumb
    The ripped-out door bell, silent and numb.

    The door chain here clatters like shackles too tight
    As I wait for the guests who come over by night.

    О.Мандельштам, "Я вернулся в мой город, знакомый до слез..."
    Перевод Елены Катишонок
     
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    ОКНО НА ТУ СТОРОНУ

    Окно мое — на ту сторону,
    еврейские наглые окна,
    на парк прекрасный Красинского,
    где листья осенние мокнут...
    Под вечер серо-сиреневый
    шлют ветки поклон поблёкло,
    и смотрят деревья арийские
    в мои еврейские стекла.
    Стоять у окна не положено
    (и правильно запретили)
    кроты... червяки еврейские...
    обязаны быть слепыми.
    Пускай по норам усядутся,
    в работу уставясь оком,
    и прочь от глазенья на улицу
    и от еврейских окон...
    А я... когда ночь опускается,
    стерев и фонтан, и аллею...
    кидаюсь к окошку темному
    глядеть... и жадно глазею...
    Ворую Варшаву угасшую,
    невнятного шума охапки,
    домов и углов очертания
    и башенок дальних культяпки...
    Краду силуэты ратуши,
    топчу тротуар Театральной,
    и месяц-вахмайстер выставлен
    на стрёме сентиментальной...
    Впивается взгляд прожорливо,
    как ножиком, ночи в горло,
    в варшавскую полночь молчащую,
    в мой затемненный город...
    Когда ж нагляжусь достаточно
    на завтра, а может, на доле...
    прощаюсь с молчащим городом
    волшебным взмахом ладони...
    и тихо шепчу зажмурясь:
    — Варшава, откликнись... я чаю...
    И все фортепьяно всех улиц
    подымают крышки молчанья...
    и сами на взмах подымаются,
    и тягот полны, и печалей,
    и в ночь... полонез шопеновский
    плывет из сотни роялей...
    Взывают ко мне клавикорды
    в тишине, среди мук занемелых,
    плывут среди ночи аккорды
    от клавиш смертельно-белых.
    Конец, опускаю руки...
    умолк полонез оборванный...
    И я умолкаю и думаю:
    зачем мне окно на ту сторону...

    Владислав Шленгель, перевод Натальи Горбаневской


    [​IMG]
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    Пауль Целан
    PSALM

    Niemand knetet uns wieder aus Erde und Lehm,
    niemand bespricht unsern Staub.
    Niemand.

    Gelobt seist du, Niemand.
    Dir zulieb wollen
    wir bluhn.
    Dir
    entgegen.

    Ein Nichts
    waren wir, sind wir, werden
    wir bleiben, bluhend:
    die Nichts, — die
    Niemandsrose.

    Mit
    dem Griffel seelenhell,
    dem Staubfaden himmelswust,
    der Krone rot
    vom Purpurwort, das wir sangen
    uber, o uber
    dem Dorn.


    ПСАЛОМ

    Нас вновь из глины и из праха не вылепит Никто,
    и не благословит земную персть —
    Никто!

    Хвала Тебе, Никто!
    Тебя возлюбим
    И да предстанем
    пред Тобой
    в цвету.

    Вот мы — ничто —
    так было, есть и будет, —
    цветок небытия.
    Вот —
    роза Никому.

    В ней пестик —
    светлый перст души,
    тычинок прах из пуст-небесья
    и красный венчик —
    пурпур слова, что мы пропели,
    о, над самым
    над острием шипа.

    Перевод Сергея Морейно

    ***

    Чеслав Милош
    Из "ОЧАРОВАННОГО ГУЧО"

    Любезен мне он, поскольку не искал идеальной вещи.
    Если слышал: "Только предмет, которого нет,
    Совершенен и чист", - краснел, опускал глаза.

    Карманы набиты свинцовыми карандашами,
    Хлебными крошками, издержками бытия.

    Год за годом ходил кругом толстого дуба,
    Прикладывая ладонь ко лбу, мычал в изумленье.

    Завидовал тем, что одной чертой рисовали дуб!
    Однако неточность считал чем-то нечистоплотным.

    Символы гордым, занятым собственным светом.
    Хотел вывести имя вещи из опыта глаз.

    Состарившись, в табачную бороду кашлял детям:
    "Да лучше сдохнуть, чем жить как эти".

    Как Брейгель-папаша, сгибался вдруг пополам,
    Подглядывая за миром сквозь раздатые ляжки.

    В такую высь вздымается дуб, что взять нельзя.
    Подлинный, подноготный до сердцевины. Да.

    Перевод Сергея Морейно

    ***

    Множится печаль, ибо пора считать вёрсты непройденные,
    дни не прожитые так, чтоб слеза восторга полнила глаз.
    Радуют всё больше уродины,
    все красавицы мимо касс.
    За что пойти закласться, кому отдать себя на съедение?
    Что памятного, понятого-непонятого, сберечь –
    давно умерший отец на заднем сиденье
    каждую ночь во сне обретает речь.

    Сергей Морейно
     
  8. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    За стен квадраты, за квадрат
    дверей, и за квадрат
    окна, и дважды два подряд
    за лампу в сорок ватт,
    за страны, где нас нет, за взгляд
    на карту, за разлад
    под крышей дома, где темнят,
    за ясный воздух над,
    за паровозов белый чад,
    за ключ и каземат,
    за нас и дважды, и стократ,
    и дважды два стократ,
    за то, что знают провода,
    за жизнь под толщей льда,
    за то, что два плюс два - не два,
    и дважды два - не два.

    ***

    Напиши стихи о разговоре с птицами.
    Из письмa

    Бездонного колодца черный лик,
    в него созвездье смотрит без испуга,
    тростник, созвездье, иволга, тростник
    и человек, в родстве узнав друг друга.

    Один и тот же свет проходит сквозь
    бесчисленные грани гулкой призмы, -
    настолько ли в своем различьи врозь
    твой прах и серебристые софизмы

    дрозда? На склоне лета, в ранний час,
    когда миры крушатся и светает,
    как лиру ломко-выгнутую, вас
    одна и та же мощь одолевает.

    ***

    В ПОРТУ НОВОЙ АНГЛИИ

    Не море, душные скорее глыбы,
    темнеющий кармин волны, о сваи
    ударившись, кропит собою воздух.
    В гниющих водорослях волнолома -
    убежище для чайки. Наблюдатель
    на стыке суши и пролива, прежде
    чем в дом вернуться, ждет, когда багрянец
    в разброде мачт прибрежных отмаячит.
    Но дом-то где? Здесь? Там, за океаном?
    Средь загородных пихт и погребов?
    В немолодом и непослушном теле?
    В сомнении, что жив? В том, без сомненья,
    что сгинешь? В ржавом воздухе, где взгляд
    находит и согласие и меру?

    Томас Венцлова, перевод Владимира Гандельсмана



    ЭТЮД

    От хрустальных люстр,
    занавесок-тюль,
    покрывал пикейных,
    от декабрьских утр
    хладнокровных пуль,
    от спецов тупейных,

    от причесок тех:
    чёлок и каре,
    да чулочков в рубчик,
    шапок-рыбий мех,
    дров в сыром дворе,
    прописей и ручек,

    да от санных полос,
    от резца-сверла,
    в зренье втравленного,
    набежавших слез
    ноша тяжела
    сердца сдавленного,

    от кошелок тех
    да клеенок кухнь,
    рук в муке, передников,
    инженеров-тех,
    птичек выпь и рухнь
    да воскресников,

    от халтуры – гипс:
    пионер-салют,
    на плече дитя, –
    от заборов с “икс,
    игрек...” слóва зуд,
    вот и цедится,

    вот и цедится по строфе,
    по одной, по две,
    ветер, стадион,
    фильдеперс, галифе,
    голо голове,
    май, тюльпан, пион.

    Владимир Гандельсман
     
  9. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "Я очень долго не думал о переводе как об основном занятии. Переведешь рассказик в год. Первые переводы редактировала мать. Поначалу довольно сильно правила. Но это быстро закончилось. Когда ушел с работы и стал переводить, начал возникать вопрос — хватит ли у тебя денег до следующего раза, напечатают тебя или нет. И знал, что можно всегда уйти обратно в инженерную профессию. Или учителем, например. Хотя наняться учителем было очень сложно, и меня, например, не взяли учителем физики. А потом я понял, что все пути отрезаны".

    "...из Фицджеральда — убейте меня, ничего не помню. Понимаете, какая разница? Я ведь даже его рассказы переводил, а ничего не помню. А Сэлинджера до сих пор помню. Потому что писатель лучше. Для меня. И не только. Его до сих пор читают, и почти все «Над пропастью во ржи» читали. Он в жилу попал со своими подростками, которые не могут взаимодействовать со взрослым миром. От этой книжки никуда деться нельзя — это классика. В ней поднята вечная проблема. Когда я прочел эту книгу, уже в довольно взрослом возрасте (года 22), она на меня очень сильно подействовала. Там очень много жаргона, но тебе все понятно. Так все слова поставлены, что даже не надо в словарь жаргона лезть".

    "Потом, придешь к приятелю в гости, а у него книжка стоит на полке. Так я Фолкнера увидел в первый раз. Но это все очень случайно. На самом деле с книжками тогда было, по-моему, лучше, чем сейчас. Сейчас в библиотеках как-то уже хило, они не поспевают. А тогда вся жизнь заторможена была, и было полно книг, которые ты раньше не читал и которые не переводили. Тогда книжки значили больше, это была единственная отдушина в жизни. Сейчас-то полно их: кто поедет куда, кто фильм посмотрит. А раньше ничего, кроме книг, и не было. Фильмов — раз-два и обчелся. Вот про Тарзана до сих пор вспоминаю".

    "Сравнивать переводы одной книжки — довольно скучное занятие, потому что книжка действует не одной фразой, а массой. Хорошо читается или нет. Плохой перевод можно отличить — в переводе не может быть никакой неточности. Неточность определяется лишь тем, что ты что-то просто не можешь перевести. Все происходило случайно. Увидишь какой-нибудь хороший рассказ или повесть — ну и переведешь. Особо большого выбора не было. Что понравилось, то и переведешь. Не то чтобы перебирал. Вопрос в том, чтобы подошла книжка".

    "Конечно, я знал, что какие-то книги не пройдут. Например, Оруэлл тогда не мог быть напечатан. Я перевел «1984» году в 1987-м, но знал ее раньше. Я бы взялся за нее и за двадцать лет до этого, только ее нельзя было даже дома держать. Своей не было, брал у кого-то, но не в библиотеке точно. Я переводил не очень долго, год, наверное, но книга была довольно мучительная. Садишься за нее и моментально в этот ужас погружаешься. Она элементарно отравляет, когда ты ее переводишь. После нее я довольно долго болел простудой. Потом в какой-то период даже Стейнбека нельзя было переводить. Потому что, когда была война во Вьетнаме, он там полетал с кем-то и похвалил их войска, а у нас же бдительные все".

    "Говорят, что можно перевести все, но тут важна твоя личная оценка. У меня никогда не бывает сомнений по поводу переводов, поэтому я ни с кем не советуюсь. Двух вариантов не бывает. Единственный — который ты изготовишь, и советчиков быть не может. Иногда просто не нравится, что получается, но это другой вопрос.
    Сейчас я очень мало читаю переводной литературы. В основном переводы знакомых. Когда сам переводишь, охота чего-то другого. Если это какой-то приятель, я читаю из лояльности, и то не очень много. Если подметаешь целый день на улице, то дома подметать совсем не хочется. Тут примерно то же самое".

    "...переводы, наверное, стареют, и книжки тоже стареют. Это все мифология, что они не стареют".

    "Русский язык меняется в плохую сторону, безусловно. Американский тоже меняется, но не так сильно. Там тоже происходит какая-то бюрократизация языка, из-за компьютера он очень упрощается. Всем некогда. Смайлик засунул — коротко и ясно. Почему мне и не нравится компьютер — он тобой командует. Enter, говорит. Я пользуюсь им, читаю, конечно, но переводы не печатаю. Вот приходится письма писать. Это большая зараза, и как-то раньше без этого обходились. Ну я никогда и не любил писать письма. Для меня письмо написать ручкой — день мук. Как-то мне трудно. А с этим каждый день надо почту читать. Зачем?
    Это только кажется, что компьютер упростил жизнь. Ошибок и опечаток в книжках точно стало больше. Что упростилось? Раньше взял рукопись, отнес в издательство. Сейчас отправил по электронной почте. Скорость? Ну какая скорость? Мне полчаса доехать до редакции. А потом она будет те же полгода валяться в редакции. Тут ничего не изменилось.
    Появилось больше слов и понятий, но все равно речь оскудела. Потому что жизнь стала быстрее и лихорадочнее. Чувства более простые, коротенькие, реакции быстрые. Какая, на фиг, рефлексия, когда надо бежать на работу? Но жизнь меняется, ты не можешь встать на пути паровоза, он тебя все равно задавит".

    "Быть переводчиком — бизнес не для совсем молодых людей. Если человек в возрасте хотя бы 22—23 лет, то можно понять, способен он быть переводчиком или нет. Иногда бывает плохо, а потом прорезывается человек. А бывает сначала хорошо, а потом ничего не получается. Нехорошо и не получается — это понятно, потому что для перевода нужно иметь каменную задницу. Молодым без жизненного опыта тяжело переводить".

    "...сейчас этим экономически заниматься невозможно. Это не кормит ни в каком случае. Только маньяки могут переводом заниматься. У меня есть такие люди. Они работают в одном месте, а в свободное время переводят. А заработать этим нельзя — как профессия переводчик уже практически не существует.
    Я лет 50 этим занимаюсь. А что я еще могу? Я больше ничего не умею".

    Виктор Голышев, переводчик Джорджа Оруэлла, Трумена Капоте, Уильяма Фолкнера, Фрэнсиса Скотта Фицджеральда и др.

    [​IMG]

    Источник.
     
    La Mecha нравится это.
  10. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "Гнедич арестовали перед самым концом войны, в 1945 году. По ее словам, она сама подала на себя донос. То, что она рассказала, малоправдоподобно, однако могло быть следствием своеобразного военного психоза: будто бы она, в то время кандидат партии (в Штабе партизанского движения это было необходимым условием), принесла в партийный комитет свою кандидатскую карточку и оставила ее, заявив, что не имеет морального права на партийность после того, что совершила. Ее арестовали. Следователи добивались ее признания — что она имела в виду? Ее объяснениям они не верили (я бы тоже не поверил, если бы не знал, что она обладала чертами юродивой). Будто бы она по просьбе какого-то английского дипломата перевела для публикации в Лондоне поэму Веры Инбер «Пулковский меридиан» — английскими октавами. Он, прочитав, сказал: «Вот бы вам поработать у нас — как много вы могли бы сделать для русско-британских культурных связей!» Его слова произвели на нее впечатление, идея поездки в Великобританию засела в ее сознании, но она сочла ее предательством. И отдала кандидатскую карточку. Понятно, следствие не верило этому дикому признанию, но других обвинений не рождалось. Ее судили — в ту пору было уже принято «судить» — и приговорили к десяти годам исправительно-трудовых лагерей по обвинению «в измене советской родине» — девятнадцатая статья, означавшая неосуществленное намерение.
    После суда она сидела на Шпалерной, в общей камере, довольно многолюдной, и ожидала отправки в лагерь. Однажды ее вызвал к себе последний из ее следователей и спросил: «Почему вы не пользуетесь библиотекой? У нас много книг, вы имеете право…» Гнедич ответила: «Я занята, мне некогда». — «Некогда? — переспросил он, не слишком, впрочем, удивляясь (он уже понял, что его подопечная отличается, мягко говоря, странностями). — Чем же вы так заняты?» — «Перевожу. — И уточнила: — Поэму Байрона». Следователь оказался грамотным; он знал, что собой представляет «Дон Жуан». «У вас есть книга?» — спросил он. Гнедич ответила: «Я перевожу наизусть». Он удивился еще больше: «Как же вы запоминаете окончательный вариант?» — спросил он, проявив неожиданное понимание сути дела. «Вы правы, — сказала Гнедич, — это и есть самое трудное. Если бы я могла, наконец, записать то, что уже сделано… К тому же я подхожу к концу. Больше не помню».
    Следователь дал Гнедич листок бумаги и сказал: «Напишите здесь все, что вы перевели, — завтра погляжу». Она не решилась попросить побольше бумаги и села писать. Когда он утром вернулся к себе в кабинет, Гнедич еще писала; рядом с ней сидел разъяренный конвоир. Следователь посмотрел: прочесть ничего нельзя; буквы меньше булавочной головки, октава занимает от силы квадратный сантиметр. «Читайте вслух!» — распорядился он. Это была девятая песнь — о Екатерине Второй. Следователь долго слушал, по временам смеялся, не верил ушам, да и глазам не верил; листок c шапкой «Показания обвиняемого» был заполнен с обеих сторон мельчайшими квадратиками строф, которые и в лупу нельзя было прочесть. Он прервал чтение: «Да вам за это надо дать Сталинскую премию!» — воскликнул он; других критериев у него не было. Гнедич горестно пошутила в ответ: «Ее вы мне уже дали». Она редко позволяла себе такие шутки.
    Чтение длилось довольно долго — Гнедич уместила на листке не менее тысячи строк, то есть 120 октав. «Могу ли чем-нибудь вам помочь?» — спросил следователь. «Вы можете — только вы!» — ответила Гнедич. Ей нужны: книга Байрона (она назвала издание, которое казалось ей наиболее надежным и содержало комментарии), словарь Вебстера, бумага, карандаш ну и, конечно, одиночная камера.
    Через несколько дней следователь обошел с ней внутреннюю тюрьму ГБ при Большом доме, нашел камеру чуть посветлее других; туда принесли стол и то, что она просила.
    В этой камере Татьяна Григорьевна провела два года. Редко ходила гулять, ничего не читала — жила стихами Байрона. Рассказывая мне об этих месяцах, она сказала, что постоянно твердила про себя строки Пушкина, обращенные к ее далекому предку, Николаю Ивановичу Гнедичу:

    С Гомером долго ты беседовал один,
    Тебя мы долго ожидали.
    И светел ты сошел с таинственных
    вершин
    И вынес нам свои скрижали…


    Он «беседовал один» с Гомером, она — с Байроном. Два года спустя Татьяна Гнедич, подобно Николаю Гнедичу, сошла «с таинственных вершин» и вынесла «свои скрижали». Только ее «таинственные вершины» были тюремной камерой, оборудованной зловонной парашей и оконным «намордником», который заслонял небо, перекрывая дневной свет. Никто ей не мешал — только время от времени, когда она ходила из угла в угол камеры в поисках рифмы, надзиратель с грохотом открывал дверь и рявкал: «Тебе писать велено, а ты тут гуляешь!»
    Два года тянулись ее беседы с Байроном. Когда была поставлена последняя точка в конце семнадцатой песни, она дала знать следователю, что работа кончена. Он вызвал ее, взял гору листочков и предупредил, что в лагерь она поедет только после того, как рукопись будет перепечатана. Тюремная машинистка долго с нею возилась. Наконец следователь дал Гнедич выправить три экземпляра — один положил в сейф, другой вручил ей вместе с охранной грамотой, а насчет третьего спросил, кому послать на отзыв. Тогда-то Гнедич и назвала М.Л. Лозинского.
    Она уехала этапом в лагерь, где провела — от звонка до звонка — оставшиеся восемь лет. С рукописью «Дон Жуана» не расставалась; нередко драгоценные страницы подвергались опасности: «Опять ты шуршишь, спать не даешь? — орали соседки по нарам. — Убери свои сраные бумажки…» Она сберегла их до возвращения — до того дня, когда села у нас на Кировском за машинку и стала перепечатывать «Дон Жуана». За восемь лет накопилось множество изменений. К тому же от прошедшей тюрьму и лагеря рукописи шел такой же смрад, как и от «фуфайки».
    В Союзе писателей состоялся творческий вечер Т.Г. Гнедич — она читала отрывки из «Дон Жуана». Перевод был оценен по заслугам. Гнедич особенно гордилась щедрыми похвалами нескольких мастеров, мнение которых ставила очень высоко: Эльги Львовны Линецкой, Владимира Ефимовича Шора, Елизаветы Григорьевны Полонской. Прошло года полтора, издательство «Художественная литература» выпустило «Дон Жуана» с предисловием Н.Я. Дьяконовой тиражом сто тысяч экземпляров. Сто тысяч! Могла ли мечтать об этом арестантка Гнедич, два года делившая одиночную камеру с тюремными крысами?
    В то лето мы жили в деревне Сиверская, на реке Оредеж. Там же, поблизости от нас, мы сняли комнату Татьяне Григорьевне. Проходя мимо станции, я случайно встретил ее: она сходила с поезда, волоча на спине огромный мешок. Я бросился ей помочь, но она сказала, что мешок очень легкий — в самом деле, он как бы ничего не весил. В нем оказались игрушки из целлулоида и картона — для всех соседских детей. Татьяна Григорьевна получила гонорар за «Дон Жуана» — много денег: 17 тысяч рублей да еще большие «потиражные». Впервые за много лет она купила себе необходимое и другим подарки. У нее ведь не было ничего: ни авторучки, ни часов, ни даже целых очков.
    На подаренном мне экземпляре стоит № 2. Кому же достался первый экземпляр? Никому. Он был предназначен для следователя, но Гнедич, несмотря на все усилия, своего благодетеля не нашла. Вероятно, он был слишком интеллигентным и либеральным человеком; судя по всему, органы пустили его в расход".

    Ефим Эткинд
     
  11. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "Вообще идея о том, что существует некий идеальный перевод, который заменяет оригинал, потому что полностью его передает (вкус, послевкусие, оттенки, — всё) — это идея старая, соблазнительная и очень грамотно используемая для того, чтобы оригинал забыть.
    В сущности, вся западно-европейская культура покоится на переводном тексте. Редкие люди читают Библию в оригинале".

    "Перевод — очень важный инструмент отращивания в языке того, чего в нём ещё нет. Когда слов и понятий нет, они придумываются. Конечно, сначала они звучат довольно нелепо и очень часто не приживаются.
    Как переводить «маршмеллоу», например? Предлагаются «зефирки» или «зефиринки», но вообще-то зефир в кофе тонет, а маршмеллоу — плавает. Это разные рецептуры. При этом «маршмеллоу» — слово буквально последних пяти лет, оно воспринимается как очень новое сегодня и не во всяком контексте звучит уместно".

    "У Толкиена: “Boromir smiles.”
    В переводе Григорьевой: «Тень улыбки промелькнула по бледному, без кровинки, лицу Боромира».
    (Не шутка!)"

    "«Панталоны, фрак, жилет — всех этих слов на русском нет», — уверяет нас Пушкин, во времена которого это были новые заимствования.
    А Набоков в русской версии «Лолиты» переводит jeans как «ковбойские панталоны»".

    "Райт-Ковалеву неоднократно распяли за перевод «гамбургера» как «бутерброда с котлетой». А что ей было делать?
    Ещё про гамбургер.
    Режиссёр Олег Дорман, снявший прекрасный фильм про переводчицу Лилианну Лунгину, рассказывал, как в молодости, когда он ещё был учеником её мужа Симы Лунгина, они вместе сидели на кухне и писали сценарий. Посреди рабочего процесса к ним зашла расстроенная Лилианна, переводившая что-то в соседней комнате, и сказала: «Там у героя какой-то «гамбургер», не знаю, что это такое. Он его несёт по аэропорту». Сима предположил: «По-моему, это плащ». «Так и напишу, — сказала Лилианна, — Он перекинул гамбургер через руку…». Вышла.
    Через некоторое время снова вошла и севшим голосом сообщила: «Он его съел»".

    "Вот, скажем, window seat — это не совсем подоконник. Можно на это плюнуть и сделать вид, что это подоконник. А можно приложить дополнительное усилие, которое сделает текст более странным и заставит читателя задуматься.
    А то как так получается, что на подоконнике часами сидят и читают? Неудобно же. Или как получается, что чопорная гувернантка в присутствии большого количество гостей (в «Джейн Эйр») старается держаться очень незаметно — и вдруг забирается на подоконник? На самом деле это место, предназначенное для сидения, причем о нём в английской литературе всегда говорят либо как об уютном, либо как о незаметном.
    Мы любим рассказать читателю, что такое window seat. Конечно, невозможно все нюансы передать на 100%, но само намерение довольно важное".

    "Главная добродетель переводчика — последовательность. Делай что хочешь, но делай что-то одно. Если ты решил, что у тебя текст будет архаизирован — уж будь добр, не суй туда «маршмеллоу»; пиши «ленч», а не «ланч», и «Гейдельберг», а не «Хайдельберг». Текст — это единый организм, у него есть своя логика, своя система, и переводчик обязательно в своей голове должен эту систему выстраивать".

    "Мы живём в очень жестком пространстве ожиданий от перевода. По представлениям российского читателя, перевод должен звучать так, как будто текст был написан по-русски — это считалось правильным весь советский период, и продолжает считаться сейчас.
    Или можно всё-таки читателя взять за шкирку и показать, что другая литература — на самом деле другая, но при этом читателю придется гораздо больше напрягаться".

    Ольга Шустрякова
     
  12. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "Посещая Берн, вынужден видаться с друзьями; о вы, адепты пера, приживалы муз, застывшие в избранных вами позах,
    прихотливых, непеременных, прыщущих пышноречием, как фонтаны Гинга!
    В одних из вас – редких – подозреваю поэтов, другие пишут стихи, третьи держат себя поэтами; последние гаже всех".

    А. ван Шонховен (Булат Окуджава)


    "Медаль за город Вифлеем.
    Пародии на стихи главных редакторов литературных журналов

    Рифмоучительное

    сделайте и мне переливание
    ямба
    дайте настойки на хореях
    ………………………………
    а в яблоке
    спрятался маленький блок
    и сочиняет стихи

    Алексей Алехин, гл. ред. журнала «Арион»

    сделайте мне вливание рифмы
    все равно мужской или женской
    потому что я живу
    верлибренно
    и пишу не так как
    пушкин – нескладно
    вот намедни я разрезал
    яблоко –
    а внутри два саши – блок
    и кушнер
    захотелось выпить с ними
    водки
    да у яблони сползла
    бретелька

    ***

    Вифлеемное

    А мы пригубим между тем
    За русский город Вифлеем.

    Андрей Василевский, гл. ред. журнала «Новый мир»

    Мы матом никого
    не кроем,
    Мы наш, мы «Новый мир»
    построим.
    Печатать будем между
    тем –
    Кто был никем, тот
    станет всем.
    Я сжечь не дам родную хату,
    Не всех печатаю по блату,
    А к остальному глух и нем…
    А на груди медаль светилась
    За русский город Вифлеем…

    ***

    Бойкотное

    То с Тютчевым,
    то с Блоком говорю…

    Наталья Гранцева, гл. ред. журнала «Нева»

    Я от забот редакторских
    устала.
    И рано утром, глянув на зарю,
    То с Тютчевым, то с Блоком
    говорю,
    Порою заговариваться стала.
    А происходит то на самом
    деле,
    Что Тютчев – нем, молчит
    угрюмо Блок,
    Моих стихов прочли десяток
    строк,
    И, вероятно, сразу онемели…

    ***

    Офейсбенное

    Серый день: ни комментов,
    ни лайков.
    Почитать что ли Кафку
    с утра.

    Андрей Грицман, гл. ред. журнала «Интерпоэзия»

    День проходит – в фейсбуке –
    все суки,
    Ни один не подлайкнулся
    френд.
    Вы б мое почитали
    от скуки –
    Мой обширен фейсбуковский
    стенд.
    Почитайте стихи для
    затравки,
    Прозой тоже займитесь
    потом,
    У меня не страшней,
    чем у Кафки,
    Но уснете вы тоже с трудом.

    ***

    Протиральное

    А там без тебя – никак,
    там, что ни возьми, –
    не готово.
    И нигде не впитают так
    твое стертое до дыр слово.

    Владимир Козлов, гл. ред. журнала Prosodia

    От строчек болит голова,
    стали нервы тоньше,
    чем леска.
    Я до дыр протираю слова,
    а хотел натереть до блеска.
    И тут – кого ни вини,
    ни на что не годны слова-то,
    и не впитываются они,
    потому что мозги – не вата.

    ***

    Инвазийное

    Потеряно лицо.
    И барсуки внутри.
    В гортани воет волк.
    Хоть новолунье вроде.

    Юрий Коньков гл. ред. журнала Homo Legens

    Как жить, когда кошмар
    такой продлится впредь:
    Барсук во мне живет.
    В гортани воют волки.
    За пазухой – змея.
    В носу храпит медведь.
    На голове ежа топорщатся
    иголки.
    Потеряно лицо – и профиль,
    и анфас,
    И не помочь ничем – хоть
    водку пей, хоть виски.
    В мозгу все бьет и бьет
    копытами Пегас,
    Так что летят из глаз стихи,
    как будто искры.

    ***

    За все в ответе

    Я ощущаю – страшную! –
    ответственность за Гомера...

    Марина Саввиных, гл. ред. журнала «День и Ночь»

    Я в тревоге,
    теперь отвечаю за Сафо
    и Эзопа!
    Их обидеть не дам,
    если критики вздумают
    сдуру.
    Еврипид, Гесиод и Гомер –
    что Америка нам и Европа,
    Я готова за них
    на Голгофу и на амбразуру.
    Как живых вижу их –
    тех поэтов,
    и гордых,
    и смелых,
    Нет прекраснее строк
    и не будет чудесней на свете!
    Я в ответе
    за весь древнегреческий
    дом престарелых!
    Жаль не знаю,
    а кто за стихи мои будет
    в ответе?!

    ***

    Прорицательное

    я вижу черного парнишу
    он будет править не сейчас
    а больше ничего не вижу
    что должен видеть
    третий глаз

    Евгений Степанов, гл. ред. журнала «Дети Ра»

    я вижу черного парнишу
    и мне понятно самому
    что не свою он занял нишу
    но дали Нобеля ему

    я вижу кризис грянет снова
    нам не помогут нефть и газ
    и больше не скажу ни слова
    а то мне выбьют третий
    глаз"


    Евгений Минин
     
  13. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.970
    Симпатии:
    2.648
    "Если бы я вела занятия по переводу... Я вела их однажды в Англии, в университете Keel, целый триместр. Мы переводили русские стихи на английский. Я долго комментировала исходный текст, на следующее занятие студенты приносили переводы. И дальше училась я. Как они между собой обсуждают, что одобряют, что нет. Главное в их обсуждениях всегда был выбор слов. Именно выбором слов и создается там поэтичность перевода (стих они не передают). Мы начали с "Зимнего утра" Пушкина. И так серьезно они обсуждали каждое слово! А это именно то, что в наших переводах меньше всего значит. Слова вставляют какие попало, чтобы соблюсти стих.
    Так вот, если бы я вела занятия по переводу у нас, я начала бы с долгой темы: "Поэтизм". "Склеротические сгустки в крови стиха", так их назвал Тынянов. Мы бы перебрали все, что к этим сгусткам относится, - и словарь, и синтаксис. Чтобы никогда ни к чему этому не прикасаться. Чтобы не оскорблять автора, который немало думал, как бы к этому не прикасаться".

    Ольга Седакова
     

Поделиться этой страницей