1. TopicStarter Overlay
    Соня

    Соня Автор

    Сообщения:
    7.905
    Симпатии:
    422
    "В начале было Слово..."
    Конечно, слово (с любой буквы) не может быть в начале. Сперва должен был появиться звук, Затем - мысль. А уж только потом - Слово... :)
     
    Лис нравится это.
  2. Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    Это вы сами подумали либо это такая пародия на что-то?
    То есть в парадигме, в которой есть Бог, он сначала что-то промычал, потом почесал в затылке - или что там у него вместо затылка, - а потом слово молвил? Или это такое смешное высказывание материалиста? Или это попытка в трёх словах рассказать историю цивилизации? Или это про то, что надо сначала думать, а потом говорить? )
    Ну да ладно.


    "Выражай смертными словами бессмертные вещи".
    Лукреций

    "Слово принадлежит наполовину тому, кто говорит, и наполовину тому, кто слушает".
    Мольер

    "Полезнее наобум бросить камень, чем пустое слово".
    Пифагор
     
    La Mecha нравится это.
  3. TopicStarter Overlay
    Соня

    Соня Автор

    Сообщения:
    7.905
    Симпатии:
    422
    Поддержала название темы :smile2:


    "Слово принадлежит наполовину тому, кто говорит, и наполовину тому, кто слушает".
    Мольер
     
  4. Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "Можно вообразить такую культуру, где дискурсы и обращались и принимались бы без того, чтобы когда-либо вообще появилась функция-автор. Все дискурсы, каков бы ни был их статус, их форма, их ценность, и как бы с ними ни имели дело, развертывались бы там в анонимности шепота. Более не слышны уже были бы вопросы, пережевывавшиеся в течение столь долгого времени: кто говорил на самом деле? действительно ли он и никто другой? с какой мерой аутентичности или самобытности? и что он выразил — от себя самого наиболее глубокого — в своем дискурсе? Но слышны были бы другие: каковы способы существования этого дискурса? откуда он был произнесен? каким образом он может обращаться? кто может его себе присваивать? каковы места, которые там подготовлены для возможных субъектов? кто может выполнить эти различные функции субъекта? И за всеми этими вопросами был бы слышен лишь шум безразличия: "какая разница — кто говорит"".
    Мишель Фуко, "Что такое автор"

    "...что же заставляет каждого из авторов появляться из ниоткуда и исчезать в той же дымке обезличенной пишущей массы? Дискурс пишущего изменился, поскольку изменилось та материальная практика, которая и создала дискурс письма, диспозицию графического языкового знака в культуре. Производство письменных артефактов стало не только озабоченностью высказать что-либо и передать это в будущее, но и попыткой влиться в общий поток, соприсутствовать с современностью в пространстве ее творения, потому что это пространство теперь есть не конкретное пространство социо-экономических связей между издательствами, печатными станками, библиотеками и университетами, а идиорритмическое и виртуальное гиперпространство...
    <...>
    Разложение автора как самостоятельной и замкнутой фигуры-организма произвело на свет автора-грибка, автора-слизевика, полиморфную форму жизни, текущей во все направления. Она абсорбирует любую попытку «романного» окаменения, эта сетка пронизывает каждый акт, которому суждено стать «публичным». Великий Роман или Труд больше не будут написаны не потому, что Автор оскудел и умер от обезвоживания, а потому что субъект последнего и его среда теперь слишком подвижны и неустойчивы, чтобы суметь застыть и забиться (забыться) в идеальном макете романа. Фрагментарность и агентность, гиперссылочная поверхностность (то есть открытая и максимальная интертекстуальность) и полимодальность — такова реальность письма, которая сейчас проявила себя и начинает работать на износ, пробудившись от дремоты «аутентичности».
    <...>
    Человек вырвался из локальности авторской ловушки, но тут же провалился в ловушку скомканной поверхности сгущений различных метанарративов (так называемый постмодерн). Суть нынешней эволюции тех позиций читающего и пишущего, которые увидели ранее Фуко и Барт, назвав автора то «способом группировки текстов», то «мифом письма», заключается в масштабном распространении этого феномена отсутствия личности в тексте на саму культуру, в его уже открытом и явном действии в виде сетевой анонимности и виртуальности. Размытие границ «авторства» не только внутри литературного дискурса, но и вообще в самой практике письма как такового. Если ранее письмо могло укрыться в писательском одиночестве, в мире повальной безграмотности, в условиях технической и экономической изощренности производства текста, то есть тем самым создать в себе «миф об Авторе», то сейчас подобная среда упразднена самими технологиями письма.
    <...>
    Мир письма, где тут и сям возникают колыхания поверхности, то есть акты самообозначения авторов-самозванцев (лучший пример тому — автор данного текста), которые не воспроизводят Авторов былых эпох, но ориентируются на них как на сияющую фантазматическую фигуру, обслуживая при этом актуальную реальность грибовидной сети множественного и растворенного «темного» автора-плесени. Вот оно, настоящее божество пишущего: не античное тело со шрамами темных веков и взором эпохи Просвещения, смотрящее и ждущее наших подвигов из глубины Литературы или Науки, но аморфная и подвижная слизевая масса, выделяемая механизмом современных машин по производству реальности...
    <...>
    Что же дает нам такой жидкий мир безличного письма, письма во имя дискурсов и фантазмов? Могу сказать пока лишь насчет письма собственного: сливаясь с каким-то потоком, отдаваясь его дискурсу, я хоть и становлюсь в известной степени марионеткой, но агентом, который сознает то поле бессознательной работы собственной речи, которые и создает структуру моего письма. Предчувствуя следующее слово, которое должен подкинуть мне дискурс, я произвожу подобные действия: не читая ранее «Что такое автор» Фуко, я смело нахожу данный доклад в свободном доступе в сети Интернет и буквально скольжу по нему взглядом, чтобы тут же случайно зацепиться за тот абзац, который, о удача, прекрасно встраивается в текущий текст. Поэтому вновь доверимся «чужим» словам: в самом деле, любой текст на Сигме — бессмысленное воспроизведение или извращение уже произведенного. Однако если перестать искать смысл как то, что принадлежало письму в прошлые эпохи, то нам возможно будет увидеть темную значимость работы этих текстов сегодня — создание эффектов для постоянной интерпретации и самоинтерпретации. Организация потока, поднятие с дна всей «мути», всех толков, чтобы усилить саму толкотню. Хождение по головам и покорение подвижных волн: надеюсь, что кто-то наступит на меня и оттолкнется от моего «мертвого» тела, чтобы усилить это течение".
    Николай Фоглер

    Источник.


    [​IMG]
     
  5. Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "...идея, что язык вертит нашим сознанием, как хвост собакой, Пинкеру не нравится. Гипотезе Сепира—Уорфа — причем в ее исходной, очищенной от всякой фантастики академической форме — он, наверное, главный враг. Борьбе с ней он посвятил когда-то большую часть книги «Язык как инстинкт».
    Нелингвисты с этой гипотезой в каких-нибудь проявлениях да знакомы. «Сто оттенков снега у эскимосов» — это, например, она. Слащавые истории про индейцев хопи, в языке у которых нет категории времени, поэтому они живут сегодняшним днем, целиком отдаются моменту и не откладывают жизнь на потом, восходят к той же гипотезе. И даже эссе Джорджа Оруэлла «Политика и английский язык» (как и новояз из романа «1984») — снова она, гипотеза Сепира—Уорфа другими словами. Оруэлл пишет, что когда в новостях говорят про «миротворчество», имея в виду бомбардировки, — сам выбор слов создает у читателя нужный взгляд на проблему. Эту логику легко применить к свежим новостям: бывает террорист, а бывает ополченец, бывает прогулка по Тверской, а бывает несанкционированная акция зарвавшихся радикалов.
    Или, например, феминитивы: вправду ли называть женщину-автора авторкой, а женщину-доктора докторкой достаточно, чтобы выбить из массового сознания идею разделения профессий на мужские и женские?
    В последнем случае Пинкер неожиданно соглашается — да, это работает, просто не так, как мы привыкли думать: «Я считаю, что язык может изменить отношение людей к тем или иным вещам. Но не потому, что он меняет образ мыслей. А потому, что информирует нас, к чему другие относятся болезненно. Если люди обращают ваше внимание на то, что их оскорбляет какое-нибудь слово, — вы поймете, что надо приложить усилие и заменить его чем-то другим. Так вы узнаете, что другие глубоко озабочены той или иной проблемой».
    Для профессора Пинкера вопрос про волшебную способность языка менять мышление — частный случай старого спора, какая сила делает нас теми, кто мы есть: биология или культура. На одном полюсе — идея философа Симоны де Бовуар, которая дала начало второй волне феминизма, что даже «женское» и «мужское» — социальный конструкт, результат давления культуры. Бант на голове, любовь к футболу или интерес к романам в мягких обложках — выученная социальная роль, а не врожденная предрасположенность мальчиков или девочек. На другом полюсе — условная Ася Казанцева с разъяснениями, что мальчики и девочки мыслят по-разному из-за особенностей нейронных связей.
    И именно Пинкер написал, наверное, самый подробный труд в поддержку коллективной Казанцевой. Книга называется «Чистый лист». Так профессор обозначает свою главную мишень для критики — идею, что наш мозг устроен как нетронутая бумага, куда культура может записать что заблагорассудится.
    «Мой аргумент не в том, что культура менее важна, чем биология. Я просто говорю, что биология важна. А именно это принято отрицать», — уточняет он сейчас.
    Биология здесь — это, прежде всего, гены, которые определяют тот же пол, или рост, или математические способности. Значит ли это, что все наши старания чему-то выучиться (и, следовательно, изменить собственный мозг) утыкаются в невидимые биологические барьеры, запрограммированные в генах и, следовательно, неизменные с рождения? «Мозг меняется, даже когда вы читаете газету. Поэтому вы можете научиться играть в гольф или теннис. Очевидно, если бы мозг не менялся, мы бы вели себя как заводные игрушки. Но это не значит, что каждый способен к чему угодно. Факт, что я способен выучиться математике, не означает, что я могу стать Эйнштейном»".

    "Ноам Хомски, вдохновитель Пинкера, еще 50 лет назад предположил, что в мозге новорожденного прячется как минимум одна такая готовая программа, она же «модуль усвоения языка». Программа разбирает на запчасти любую речь — неважно, говорят родители на английском или на суахили, — а потом нанизывает эти запчасти на скелет универсальной грамматики, запрограммированный в мозге с рождения.
    Поэтому дети находят грамматическую логику даже там, где ее изначально нет; любимый всеми лингвистами пример — рождение языков-креолов из языков-пиджинов. Допустим, родители говорят на ломаном чужом языке: например, они — рабы-африканцы в португальской колонии и освоили язык хозяев взрослыми: это язык-пиджин. Но уже их дети сделают из родительского языка новый, полноценный и гибкий — со своими правилами словообразования, порядком слов и так далее: это язык-креол. Его грамматике было неоткуда взяться, кроме как из зашитой с рождения в мозг универсальной грамматики.
    К авторитету лингвистов часто обращаются, когда хотят проиллюстрировать падение нравов огрублением и упрощением речи. Но, с точки зрения последователя Хомски, языки глупо делить на высокие и низкие, тонко организованные и грубо упрощенные, если за ними стоит одна и та же математическая функция мышления. Пинкер ссылается на исследование, проведенное в 60-е в афроамериканских гетто. У гарлемских подростков обнаружились двойные отрицания, как во французском, правила стяжения, несмысловые пустые объекты, которые работают иначе, нежели в стандартном английском, и при этом подчиняются жестким правилам. 14-летний подросток из Гарлема может взять и проглотить глагол to be там, где воспитаннику английской частной школы это и в голову не придет, но принцип проглатывания один и тот же раз и навсегда — to be не может просто так взять и исчезнуть в произвольном месте предложения.
    То же самое касается «сетевой речи», которую винят в растлевающем влиянии на литературный язык. В мессенджерах не ставят точку в конце предложения, заменяют описание эмоций эмодзи и пишут с маленькой буквы — беда ли это? «Мы разговариваем очень по-разному в зависимости от ситуации. Одно дело — выступать перед большой аудиторией, другое — беседовать с членом семьи, писать обзоры, сочинять электронные письма и СМС. Большая ошибка — наблюдать, как язык используется в каком-нибудь конкретном случае, и беспокоиться о судьбе языка в целом. Мой любимый пример такой: во времена телеграмм, когда те были дороги и цена зависела от количества слов, люди опускали некоторые слова — например, обращения и предлоги. Но это не значит, что английский язык поменялся или что люди стали опускать те же слова в устной речи. То же самое касается и новых форм коммуникации. Даже сокращения, обычные для СМС, становятся все большей редкостью, поскольку теперь у людей вместо старых телефонных клавиатур начала нулевых есть полноценная клавиатура на экране. Вот вам пример того, как люди меняют способ обращения с языком в зависимости от того, в каких обстоятельствах им пользуются», — объясняет мне Пинкер.
    Языком самой лингвистики тоже можно воспользоваться в самых неожиданных обстоятельствах. В 1984 году датский иммунолог Нильс Йерне озаглавил свою нобелевскую лекцию «Генеративная грамматика иммунной системы». Разбираясь с вопросом, как человеческий организм с его скромным запасом генов (уже тогда было ясно, что их никак не больше сотен тысяч) может порождать уникальные антитела чуть ли не для каждого микроба, которых миллиарды и миллиарды, Йерне нашел удачную аналогию: бесконечное разнообразие мыслей, выражаемых словами, можно свести к конечному набору правил, как составлять слова в предложения. Именно это лингвист Хомски и смог описать математически, не подозревая, что его работы пригодятся биологам.
    Новая биология опирается на идеи из лингвистики еще сильнее, говорит Пинкер. «В генетике и в молекулярной биологии много параллелей между языком и генетическим кодом. Заимствуются даже технические термины лингвистов — синонимы, библиотеки, пунктуация. В аббревиатуре CRISPR — это новая техника редактирования ДНК — буква P расшифровывается как “палиндромический”, и это слово из лингвистики. Поскольку там идет речь про последовательности генетических букв, которые повторяются задом наперед»".

    Борислав Козловский о книге Стивена Пинкера "Как работает мозг"

    Источник.
     

Поделиться этой страницей