Статус темы:
Закрыта.
  1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]
    Симон Риа


    "...Несколько раз он спускался вниз и опять поднимался, но уже и собака выбилась из сил, и сам Кодзюро еле дышал. Наконец, он нашел свою хижину, уже полуразвалившуюся. Кодзюро вспомнил, что неподалеку есть горный источник, но, когда стал спускаться вниз, увидел нечто совершенно удивительное. На противоположном краю долины в свете молодого голубоватого месяца сидели медведица и совсем маленький медвежонок. Козырьком приложив лапы ко лбу, они смотрели куда-то вдаль. Кодзюро показалось, что тела медведей источают сияние, он замер на месте, словно остолбенев. И тут медвежонок ласково сказал:
    — Все-таки это снег. Мам, только эта сторона долины побелела. Все-таки, это снег. Да, мама?
    Медведица еще раз внимательно посмотрела вдаль, и, наконец, ответила.
    — Это не снег. Не мог снег лечь на одной стороне.
    — Он просто не успел еще растаять.
    — Нет, я вчера там была, ходила посмотреть на молодые побеги будяка.
    Кодзюро тоже внимательно посмотрел в ту сторону.
    Лунный свет скользил по склону бледно-голубой горы. Там что-то сверкало будто серебряные доспехи. Через минуту медвежонок сказал.
    — Если это не снег, то иней. Наверняка.
    Кодзюро подумал про себя, что этой ночью и правда иней покрыл всю округу, вокруг луны дрожит голубой ореол, и свет ее холоден, как лед.
    — Я поняла. Это цветы хикидзакура.
    — Что? Хикидзакура? А, знаю-знаю.
    — Нет. Ты их пока что не видел.
    — Да, нет же, я знаю. Я недавно сорвал цветок.
    — Нет. Это была не хикидзакура. Ты сорвал цветок кисасагэ.
    — Разве? — протянул медвежонок растерянно.
    У Кодзюро почему-то защемило в груди, он еще раз бросил мельком взгляд на цветы, похожие на белый снег, и на медведицу с медвежонком, залитых лунным светом, а потом осторожно, старясь ступать бесшумно, стал удаляться. А ветер будто говорил: «не ходи туда, не ходи туда», и дул так, что Кодзюро просто-таки сдувало назад. Вместе с лунным светом в воздухе плыл аромат куромодзи..."

    Кэндзи Миядзава, "Звезда козодоя"
     
    Нафаня нравится это.
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]


    "Все любят этот цветок «удзу-но сюгэ», двоюродного брата ярко-красных цветков ветреницы и друга лилий и эритрониумов.
    Вы только взгляните на него! Цветы у него, как чашечки причудливой формы, сделанные из черного атласа, однако черный цвет не вполне черный, а напоминает, скорее, темное вино. Я спросил у муравья, сновавшего между цветками:
    — Тебе нравятся цветы «удзу-но сюгэ»?
    Муравей решительно ответил:
    — Очень нравятся. Кого угодно спросите, они всем нравятся.
    — Однако цветы совершенно черные.
    — Нет, они только кажутся черными. Иногда внутри них вспыхивает ярко-красный отсвет.
    — Хм, может, это тебе только кажется?
    — Нет, когда на него светит Солнечная госпожа, то все видят, что они красные.
    — Я понял — вы же всегда смотрите на них изнутри.
    — И листья, и стебли у них замечательные — сотканы из мягких серебряных нитей. Если кто-то заболел, то нужно натереться этими нитями.
    — Значит, вы любите цветы «удзу-но сюгэ»?
    — Ну да!
    — Ну, что же. До свидания. Береги себя.
    Вот какой состоялся у нас разговор.
    Неподалеку на лесной поляне, окруженной черными кипарисами, сидит горный леший. Уселся на ствол упавшего дерева, повернувшись лицом к солнцу, разорвал на куски птицу и уже собрался отправить ее в рот, — но его темно-золотые глаза вдруг неподвижно уставились в землю. Он словно забыл о том, что собирался пообедать.
    А все потому, что он увидел, как на поляне среди сухой травы тихонько колышется на ветру цветущая трава «удзу-но сюгэ».


    [​IMG]


    Я вспомнил один полдень в прошлом году, именно это самое время года, когда дул свежий ветерок. Это было к югу от пастбищ Коиваи, на самой западной окраине Семилесья, поросшего редкими деревьями с нежной листвой. Среди сухой травы выросли два «удзу-но сюгэ» и уже покрылись мягкими черными цветами.
    В ослепительно белых облаках появились крошечные прорехи, потом они разошлись шире, облака перемешались и помчались все дальше и дальше на восток.
    Солнце пряталось за облаками, сверкало ослепительной белизной, словно серебряное зеркало и катилось к краю лазурных небес, похожее на редкостный драгоценный камень.
    Снег на горной гряде тоже горел белым светом, равнина перед глазами была покрыта желтыми и коричневыми полосами, а распаханные квадратики полей походили на налепленные прямо на землю лоскуты бурого цвета.
    В этой волшебной игре света цветы вели тихую-тихую неспешную беседу — словно во сне. Даже еще тише.
    — А, солнышко опять зашло за тучу. Смотри, вон поле — на него снова наползла тень.
    — Облака плывут очень быстро. Гляди, теперь сосны в тени! А вот опять ясно.
    — Опять! Опять! О-о, какая темная туча! Все сразу вокруг помрачнело, зелень стала почти синей… Все так поблекло.
    — Да, но, солнце уже почти вышло из-за облака! Скоро опять станет светло.
    — Выходит… Опять светло.
    — Опять наползает. Да что ж это такое… Смотри, как тополь потемнел.
    — Да. Будто картинки в волшебном фонаре!
    — О, посмотри, как скользят тени облаков по горной вершине! Там они бегут не так быстро, как на равнине.
    — Спускаются ниже. Как быстро! Будто падают. Достигли самого подножья. Куда же они подевались, я их не вижу!
    — Как странно, да? Откуда вообще берутся эти облака? Смотри, небо на западе сверкает синевой и совсем чистое. А ветер все дует и дует. Так облака никогда не уйдут.
    — Вон там! Гляди, как клубятся тучи! Вот появилось маленькое облачко. Сейчас начнет расти.
    — И правда, смотри-ка, растет. Уже размером с зайца.
    — Оно все ближе, ближе. Ой, как быстро, уже сосем большое! Как белый медведь!
    — Опять наползло на солнце. Как темно. Красиво. Как же красиво. А края облаков сверкают всеми цветами радуги!
    Жаворонок, чьи трели только что зазвенели высоко в небе, влекомый порывами ветра, сложил крылья и опустился рядом с «травой старика».
    — Сегодня такой ужасный ветер, трудно летать.
    — Господин жаворонок, добро пожаловать. Там, наверху, наверное, ветер все сдувает на своем пути?
    — Просто кошмар! Только клюв откроешь, ка-ак дунет в горло, будто я пустая бутылка из под пива. Совершенно не дает ни петь, ни трели выводить.
    — Да уж, верно. Но когда смотришь снизу, там, наверху, все ужасно интересно. Вот бы нам хоть разочек полетать…
    — Сейчас вы еще не сможете. Подождите пару месяцев, тогда уж хочешь, не хочешь, но лететь придется.


    [​IMG]


    Минуло два месяца. Я как раз направлялся в храм Гомёдзи и по пути решил заглянуть еще разок в то же место.
    Холмы покрылись зеленой, как светлячки, порослью цветов «хотарукадзура», лепестки их были синими, как детские глаза. На равнине Коиваи сверкали густой зеленью пастбища и овсяные поля. С юга дул ветер.
    Два цветка «удзу-носюгэ», которые я встретил весной, покрылись густыми серебристыми прядями пуха. Листья тополей на равнине поблескивали с изнанки, как жесть, трава у подножья испускала сине-золотое свечение, а серебристая бахрома на двух цветках трепетала так, что казалось, вот-вот улетит.
    А затем я увидел, как над самым холмом низко-низко летает жаворонок.
    — Добрый день. Сегодня хорошая погода. Ну, что? Самое время взлетать!
    — Да, теперь мы полетим далеко-далеко. Мы уже давно ждем попутного ветра.
    — Вот как? Значит, вы готовы лететь?
    — Конечно. Наши дела на земле закончены.
    — Не страшно?
    — Нет. Нам все равно, куда лететь. Все едино, везде — залитая солнцем долина. Кто знает, что будет. Может, нам суждено разлететься в разные стороны, или упасть на воду — солнце присмотрит за нами..."

    Кэндзи Миядзава, "Звезда козодоя. Трава старика"


    [​IMG]

    Энди Кехое
     
    Нафаня нравится это.
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]


    "Наступил второй месяц лета, и вся Школа вновь собралась на празднование Лунной Ночи и Долгого Танца, которые на этот раз совпали и превратились в двухдневный бал, что случается лишь раз в пятьдесят два года. В течение всей первой ночи, самой короткой в году и отмеченной полной луной, флейты играли прямо в полях, а узкие улочки Твила были заполнены грохотом барабанов, горящими факелами и пением, которое разносилось далеко над залитым лунным светом заливом. С восходом солнца певцы запели героическую песнь о деяниях Эррет-Акбе, и в ней рассказывалось, как были возведены белые башни Хавнора, о путешествиях Эррет-Акбе с самого древнего острова Эа по всем островам Архипелага и Пределов и о том, как, добравшись наконец до самого края Западного Предела, там, где начинается Открытое Море, он повстречался с драконом Ормом; и о том говорилось в сказании, как останки Эррет-Акбе в искореженных доспехах покоятся, смешавшись с костями дракона, на берегу пустынного острова Селидор, но меч героя красуется на вершине самой высокой башни Хавнора и все еще светится красным, когда закатное солнце опускается в воды Внутреннего Моря. Едва песнь была допета до конца, начался Долгий Танец. Жители Твила, Учителя и ученики Школы, крестьяне окрестных деревень — все вместе танцевали в теплой пыли на улочках и тропах, ведущих к гавани и пляжам, под гром барабанов, гудение труб и пение флейт, и сумерки медленно окутывали остров. Люди танцевали, спускаясь прямо в море, всю ночь напролет при полной луне, и музыку заглушали лишь хлопки откупориваемых бочонков с вином. Когда на востоке стало светлеть, люди двинулись, по-прежнему в танце, от берега моря вверх по улочкам к центру города; барабаны теперь смолкли, но флейты негромко играли, пронзительно взвизгивая порой. То же самое происходило в ту ночь на каждом острове Архипелага: один и тот же танец, одна и та же музыка, связывающая воедино разделенные морем земли".

    Урсула Ле Гуин, "Волшебник Земноморья"


    [​IMG]

    Эрнст Фукс
     
    Нафаня нравится это.
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG] Майк Уоррелл


    Разговор с бездной.
    Человек разговаривает с ней. С непостижимым и нечеловеческим он пытается найти... не общий - человеческий язык. Или отчаивается потом, или начинает постигать другой язык. Но сначала разговаривает.


    [​IMG]
    Гюстав Доре


    "...Перец поднялся, взял чемодан и побрел, куда глаза глядят. Глаза никуда не глядели. Да и не на что было глядеть на этих пустых темных улицах. Он спотыкался, он чихал от пыли и, кажется, несколько раз упал. Чемодан был невероятно тяжелый и какой-то неуправляемый. Он грузно терся о ногу, потом тяжело отплывал в сторону и, вернувшись из темноты, с размаху ударял по колену. В темной аллее парка, где совсем не было света и только зыбкие, как комендант, статуи смутно белели во мраке, чемодан вдруг вцепился в штанину какой-то отставшей пряжкой, и Перец в отчаянии бросил его. Пришел час отчаяния. Плача и ничего не видя из-за слез, Перец продрался через колючие сухие
    и пыльные живые изгороди, скатился по ступенькам, упал, больно ударившись спиной, и совсем уже без сил, задыхаясь от обиды и от жалости, опустился на колени у края обрыва.
    Но лес оставался безразличным. Он был так безразличен, что даже не был виден. Под обрывом была тьма, и только на самом горизонте что-то широкое и слоистое, серое и бесформенное вяло светилось в сиянии луны.
    - Проснись, - попросил Перец. - Погляди на меня хотя бы сейчас, когда мы одни, не беспокойся, они все спят. Неужели тебе никто из нас не нужен? Или ты, может быть, не понимаешь, что это такое - нужен? Это когда нельзя обойтись без... Это
    когда все время думаешь о... Это когда всю жизнь стремишься к... Я не знаю, какой ты. Этого не знают даже те, кто совершенно уверен в том, что знают. Ты такой, какой ты есть, но могу же я надеяться, что ты такой, каким я всю жизнь хотел тебя видеть: добрый и умный, снисходительный и помнящий, внимательный и, может быть, даже благородный. Мы растеряли все это, у нас не хватает на это ни сил, ни времени, мы только строим памятники, все больше, все выше, все дешевле, а помнить - помнить мы уже не можем. Но ты-то ведь другой, потому-то я и пришел к тебе издалека, не веря в то, что ты существуешь на самом деле. Так неужели я тебе не нужен? Нет, я буду говорить правду. Боюсь, что ты мне тоже не нужен. Мы увидели друг друга, но ближе мы не стали, а должно было случиться совсем не так. Может быть, это они стоят между нами? Их много, я один, но я - один из них, ты, наверное, не различаешь меня в толпе, а, может быть, меня и различать не стоит. Может быть, я сам придумал те человеческие качества, которые должны нравиться тебе, но не тебе, какой ты есть, а тебе, каким я тебя придумал...
    Из-за горизонта вдруг медленно всплыли яркие белые комочки света, повисли, распухая, и сразу же справа под утесом, под нависшими скалами суматошно забегали лучи прожекторов, заметались по небу, застревая в слоях тумана. Световые комочки над горизонтом все распухали, растягивались, обратились в
    белесые облачка и погасли. Через минуту погасли и прожектора.
    - Они боятся, - сказал Перец. - Я тоже боюсь. Но я боюсь не только тебя, я еще боюсь и за тебя. Ты ведь их еще не знаешь. Впрочем, я их тоже знаю очень плохо. Я знаю только, что они способны на любые крайности, на самую крайнюю степень тупости и мудрости, жестокости и жалости, ярости и выдержки. У
    них нет только одного: понимания. Они всегда подменяли понимание какими-нибудь суррогатами -- верой, неверием, равнодушием, пренебрежением. Как-то всегда получалось, что это проще всего. Проще поверить, чем понять. Проще разочароваться, чем понять. Проще плюнуть, чем понять. Между прочим, я завтра уезжаю, но это еще ничего не значит. Здесь я не могу помочь тебе, здесь все слишком прочно, слишком устоялось. Я здесь слишком уж заметно лишний, чужой. Но точку приложения сил я еще найду, не беспокойся. Правда они могут необратимо загадить тебя, но на это тоже надо время и немало: им ведь еще нужно найти самый эффективный, экономичный и, главное, простой способ. Мы еще поборемся, было бы за что бороться... До свидания.
    Перец поднялся с колен и побрел назад, через кусты, в парк, на аллею. Он попытался найти чемодан и не нашел. Тогда он вернулся на главную улицу, пустую и освещенную только луной. Был уже второй час ночи..."

    Аркадий и Борис Стругацкие, "Улитка на склоне"


    [​IMG]
    Николай Ге
     
    Нафаня нравится это.
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "Не буду говорить о тяготах моего труда. Не раз я кричал, обращаясь к стенам, что разобрать эти письмена невозможно. И мало-помалу частная загадка стала мучить меня меньше, чем загадка более общая: в чем же смысл изречения, начертанного Богом?
    "Что за изречение, - вопрошал я себя, - может содержать в себе абсолютную истину?" И пришел к выводу, что даже в человеческих наречиях нет предложения, которое не отражало бы всю вселенную целиком; сказать "тигр" - значит вспомнить о тиграх, его породивших, об оленях, которых он пожирал, о траве, которой питались олени, о земле, что была матерью травы, о небе, произведшем на свет землю. И я осознал, что на божьем языке это бесконечную перекличку отзвуков выражает любое слово, но только не скрытно, а явно, и не поочередно, а разом. Постепенно само понятие о божьем изречении стало мне казаться ребяческим и кощунственным. "Бог, - думал я, - должен был сказать всего одно слово, вмещающее в себя всю полноту бытия. Не один из произнесенных им звуком не может быть менее значительным, чем вся вселенная или по крайней мере чем вся совокупность времен. Жалкие и хвастливые человеческие слова - такие, как "все", "мир", "вселенная", - это всего лишь тени и подобия единственного звука, равного целому наречию и всему, что оно в себе содержит".
    Однажды ночью (или днем) - какая может быть разница между моими днями и ночами? - я увидел во сне, что на полу моей темницы появилась песчинка. Не обратив на нее внимания, я снова погрузился в дрему. И мне приснилось, будто я проснулся и увидел две песчинки. Я опять заснул, и мне пригрезилось, что песчинок стало три. Так они множились без конца, пока не заполнили всю камеру, и я начал задыхаться под этой горой песка. Я понял, что продолжаю спать, и, сделав чудовищное усилие, пробудился. Но пробуждение ни к чему не привело: песок по-прежнему давил на меня. И некто произнес: "Ты пробудился не к бдению, а к предыдущему сну. А этот сон в свою очередь заключен в другом, и так до бесконечности, равной числу песчинок. Путь, на который ты вступил, нескончаем; ты умрешь, прежде чем проснешься на самом деле".
    Я почувствовал, что погибаю. Рот у меня был забит песком, но я сумел прокричать: "Приснившийся песок не в силах меня убить, и не существует сновидений, порождаемых сновидениями!"..."

    Хорхе Луис Борхес, "Письмена Бога"


    [​IMG]
     
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "Я лежал ничком, костыли служили мне абордажными крючьями. Изо всех сил я метал их вперед, в подлесок, и когда чувствовал, что они зацепились, подтягивался на кистях. К счастью, запястья мои, несмотря на общее худосочие, были еще довольно сильны, хотя и распухли, измученные, если не ошибаюсь, хроническим артритом. Вот, вкратце, о том, как я передвигался. Преимущество этого способа передвижения по сравнению с другими, я говорю, разумеется, о мной опробованных, заключается в том, что, если вы хотите отдохнуть, вы тут же прерываете движение и немедленно отдыхаете, без особых хлопот. <...> Так вот двигался я вперед по лесу, медленно, но с несомненной регулярностью, и покрывал свои пятнадцать шагов изо дня в день, изо дня в день, особенно не надрываясь. А еще я полз на спине и вслепую метал костыли, за голову, в чащу, и вовсе не небо, но черные ветки нависали над моими закрытыми глазами. Я продвигался к матери. И время от времени произносил: Мама, - чтобы ободрить себя, полагаю. Я без конца терял шляпу, шнурок давно порвался, до тех пор, пока в приступе гнева не нахлобучил ее себе на голову с такой силой, что снять больше не мог. И если бы я повстречал знакомых дам, если бы у меня были знакомые дамы, я был бы бессилен их приветствовать, как требуют того правила хорошего тона. Но мозг мой по-прежнему работал, хотя и замедленно, и я ни на минуту не забывал о необходимости поворачивать, так что после трех-четырех подергиваний я менял курс, в результате чего очерчивал если не круг, то, по крайней мере, многоугольник, совершенство чуждо нашему миру, и надеялся, что, несмотря ни на что, я продолжаю изо дня в день двигаться по прямой, которая выведет к матери. И верно, настал день - и лес кончился, и я увидел свет, свет равнины, как я и предполагал. Но видел я его не издалека, и он не мерцал по ту сторону шершавых стволов, как я предполагал, я внезапно оказался в нем самом, открыл глаза и увидел, что прибыл. Объясняется это, вероятно, тем, что в течение долгого времени я не открывал глаз или открывал их крайне редко. И даже те незначительные перемены курса осуществлял вслепую, в потемках. Лес кончался канавой, не знаю почему, и как раз в этой канаве я пришел в себя и все осознал. Полагаю, что именно падение в канаву и открыло мне глаза, ибо что другое могло бы их открыть? Я смотрел на равнину, которая простиралась передо мной насколько хватало глаз. Впрочем, нет, не так далеко. Ибо глаза мои, привыкнув к дневному свету, который, мне казалось, я вижу, различали едва видимые на горизонте очертания городских башен и колоколен - что, конечно, еще не доказывало, что это мой город, нужны были дополнительные сведения. Равнина, правда, казалась знакомой, но в моем краю все равнины похожи, и, узнав одну, узнаешь все остальные. Но, в любом случае, был ли это мой город или не мой, где-то в нем, под этой легкой дымкой, тяжело дышит моя мать, или она отравляет воздух в сотне миль отсюда, все это были праздные вопросы для человека в моем положении, хотя и представляли несомненный познавательный интерес. Ибо откуда взялись бы у меня силы перетащить себя через это безбрежное пастбище, по которому тщетно шарили бы мои костыли? Разве что катиться. А потом? Позволят ли мне катиться до самого порога материнского дома? К счастью для себя, в этот мучительный момент, некогда мной предвиденный, но не во всей его муке, я услышал голос - он говорил, чтобы я не мучился, что помощь близка. Дословно. Слова эти, пронзив мой слух и рассудок, дошли до меня так же ясно, как, не побоюсь сравнить, "премного вам благодарен" мальчишки, когда я наклонился и поднял его мраморный шарик. Мне так кажется. Не мучься, Моллой, мы идем. Ну что ж, надо все изведать, полагаю, хотя бы по одному разу, в том числе и помощь, чтобы получить полное представление о ресурсах нашей планеты. Я скатился на дно канавы. Должно быть, была весна, весеннее утро. Мне показалось, я слышу пение птиц, наверное, жаворонков. Я уже давно не слышал птиц. Как случилось, что я не слышал их в лесу? И не видел. Странным мне это не показалось. А у моря слышал? Чаек? Не помню. Я вспомнил дергачей. Два путника всплыли в моей памяти. Один с толстой палкой. Я забыл о них. Я снова увидел овец. Или мне сейчас это кажется. Я не мучился, другие картины моей жизни проплывали передо мной. Кажется, пошел дождь, потом появилось солнце, по очереди. Истинно весенняя погода. Мной овладело желание вернуться в лес. Нет-нет, не истинное желание. Моллой мог остаться и там, где оказался".


    [​IMG]
    Аксель Галлен-Каллела


    "Предписание вернуться домой я получил в августе, самое позднее в сентябре. Вернулся я весной, месяц уточнять не буду. Следовательно, я провел в пути всю зиму. Любой другой лег бы на снег с твердой решимостью никогда не подниматься. Только не я. Когда-то я думал, что людям меня не сломить. Теперь думаю, что я умнее вещей. Есть люди и есть вещи, не считая животных. И Бог. Когда вещь препятствует мне, даже если это мне на пользу, долго это не продолжается. Снег, например. Хотя, сказать по правде, он скорее увлекал меня, чем препятствовал. Но, в некотором смысле, и препятствовал. Этого было достаточно. Я победил его, скрежеща зубами от радости; резцами вполне можно скрежетать. С трудом прокладывал я себе путь по снегу к тому, что назвал бы своим поражением, если бы мог представить себя побежденным. Возможно, с тех пор я это себе уже представил, а возможно, не представил, для этого требуется время. Но по дороге домой я, жертва злобных вещей, людей и ничтожной плоти, не мог себе этого представить. Мое колено, если сделать поправку на привычку, заставляло меня страдать не больше и не меньше, чем в первый день. Болезнь, какая бы она ни была, не прогрессировала. Возможно ли такое? Возвращаясь к мухам: мне кажется, что есть такие, которые появляются в домах в начале зимы и вскоре после этого умирают. Их замечаешь в теплых уголках, они медленно летают и ползают, вялые, тихие. Вернее, замечаешь изредка. Должно быть, они умирают совсем молодыми, не успев отложить яиц. Их сметаешь шваброй в совок, не замечая. Странная порода. Но я стал добычей иных недугов, слово неточное в основном кишечных. Я не желаю о них распространяться к сожалению, а то был бы прелестный эпизод. Ограничусь тем, что скажу: никто другой не превозмог бы их без посторонней помощи. Кроме меня! Согнувшись пополам, прижав свободную руку к животу, я продвигался, издавая время от времени вопль отчаяния и торжества. Мох, которым я питался, вероятно, оказался вредным. Если бы я решил не задерживать палача, то кровавый понос не остановил бы меня, я добрался бы до места казни на четвереньках, теряя по дороге свои внутренности, изрыгая проклятия. Разве я вам еще не говорил, что погубили меня мои же собратья? Но я не стану задерживаться на моем возвращении, с его яростью и вероломством. И обойду молчанием злоумышленников и призраков, которые пытались помешать мне вернуться, как велел Йуди. И все-таки несколько слов скажу, ради назидания самому себе и дабы приготовить свою душу к завершению. Начну с моих редких мыслей.
    Странное дело, меня занимали некоторые вопросы богословского характера. Такие, например.
    1. Как относиться к теории, согласно которой Ева родилась не из ребра Адама, а из жирового утолщения на его ноге (задницы)?
    2. Ползал ли змий, или, как утверждает Коместор, он передвигался вертикально?
    3. Зачала ли Мария через ухо, как утверждают Августин и Адобар?
    4. Долго ли нам еще ждать пришествия Антихриста?
    5. Действительно ли имеет значение, какой рукой подтираться?
    6. Как относиться к ирландской клятве, при которой правую руку возлагают на мощи святых, а левую - на мужской член?
    7. Соблюдает ли природа субботу?
    8. Правда ли, что чертям не страшны адские муки?
    9. Как относиться к алгебраической теологии Крэга?
    10. Правда ли, что святой Рош в младенчестве отказывался по средам и пятницам от материнской груди?
    11. Как отнестись к отлучению от церкви хищных зверей в XVI веке?
    12. Следует ли одобрить итальянского сапожника Ловата, который распял себя, предварительно оскопив?
    13. Чем занимался Господь до сотворения мира?
    14. Не может ли молитвенный экстаз стать в конце концов источником скуки?
    15. Правда ли, что по субботам муки Иуды прекращаются?
    16. Что если отслужить заупокойную мессу по живым?
    И я прочитал молитву: Отче наш, иже неси на небесех, да не святится имя Твое, да не приидет Царствие Твое, да не будет воля Твоя. И т. д. Середина и конец просто восхитительны.
    Именно в этом легкомысленном и очаровательном мире, в котором я нашел прибежище, чаша моего терпения переполнилась. Но я задавал себе и другие вопросы, более тесно, возможно, связанные со мной. Например, такие.
    1. Почему я не занял у Габера немного денег?
    2. Почему я подчинился приказу вернуться домой?
    3. Что стало с Моллоем?
    4. Тот же вопрос обо мне.
    5. Что со мной станет?
    6. Тот же вопрос о моем сыне.
    7. Попала ли его мать на небеса?
    8. Тот же вопрос о моей матери.
    9. Попаду ли я на небеса?
    10. Встретимся ли мы когда-нибудь на небесах все вместе: я, моя мать, мой сын, его мать, Йуди, Габер, Моллой, его мать, Йерк, Мэрфи, Уотт, Камье и прочие?
    11. Что стало с моими курами и пчелами? Жива ли еще моя серая хохлатка?
    12. Живы ли Зулу и сестры Эльснер?
    13. Не изменился ли служебный адрес Йуди: площадь Акации, дом 8? Что если ему написать? Или даже навестить? Я бы все ему объяснил. Что бы я ему объяснил? Я бы умолял его о прощении. О прощении чего?
    14. Не была ли эта зима небывало холодной?
    15. Сколько времени я прожил без исповеди и без причастия?
    16. Как звали великомученика, который, находясь в темнице, закованный в цепи, покрытый ранами и паразитами, неспособный двигаться, освятил дары на собственном животе и дал себе отпущение грехов?
    17. Чем бы мне заняться до прихода смерти? Неужели нет возможности приблизить ее, не впадая в грех?
    Но прежде чем устремить свое так называемое тело через эти пустоши, покрытые снегом, а в оттепель - слякотью, я хочу сказать, что часто думал о своих пчелах, чаще, чем о курах, а видит Бог, о курах я думал часто..."

    Сэмюэл Беккет, "Моллой"
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]
    Сальвадор Дали


    "- Глупый маленький мальчик, - говорил Повелитель мух, - глупый, глупый, и ничего-то ты не знаешь.
    Саймон шевельнул вспухшим языком и ничего не сказал.
    - Что, неправда? - говорил Повелитель мух. - Разве ты не маленький, разве ты не глупый?
    Саймон отвечал ему так же молча.
    - Ну и вот, - сказал Повелитель мух, - беги-ка ты к своим, играй с ними. Они думают, что ты чокнутый. Тебе же не хочется, чтоб Ральф считал тебя чокнутым? Ты же очень любишь Ральфа, правда? И Хрюшу, и Джека - да?
    Голова у Саймона чуть запрокинулась. Глаза не могли оторваться от Повелителя мух, а тот висел прямо перед ним.
    - И что тебе одному тут делать? Неужели ты меня не боишься?
    Саймон вздрогнул.
    - Никто тебе не поможет. Только я. А я - Зверь.
    Губы Саймона с трудом вытолкнули вслух:
    - Свиная голова на палке.
    - И вы вообразили, будто меня можно выследить, убить? - сказала голова.
    Несколько мгновений лес и все другие смутно угадываемые места в ответ сотрясались от мерзкого хохота. - Но ты же знал, правда? Что я - часть тебя самого? Неотделимая часть! Что это из-за меня ничего у вас не вышло? Что все получилось из-за меня?
    И снова забился хохот.
    - А теперь, - сказал Повелитель мух, - иди-ка ты к своим, и мы про все забудем.
    Голова у Саймона качалась. Глаза прикрылись, словно в подражание этой пакости на палке. Он уже знал, что сейчас на него найдет. Повелитель мух взбухал, как воздушный шар.
    - Просто смешно. Сам же прекрасно знаешь, что там, внизу, ты со мною встретишься, - так чего же ты?
    Тело Саймона выгнулось и застыло. Повелитель мух заговорил, как учитель в школе:
    - Все это слишком далеко зашло. Бедное, заблудшее дитя, неужто ты считаешь, что ты умней меня?..
    Молчанье.
    - Я тебя предупреждаю. Ты доведешь меня до безумия. Ясно? Ты нам не нужен. Ты лишний. Понял? Мы хотим позабавиться здесь на острове. Понял? Мы хотим здесь на острове позабавиться. Так что не упрямься, бедное, заблудшее дитя, а не то...
    Саймон уже смотрел в открытую пасть. В пасти была чернота, и чернота расширялась.
    - ...не то, - говорил Повелитель мух, - мы тебя прикончим. Ясно? Джек, и Роджер, и Морис, и Роберт, и Билл, и Хрюша, и Ральф. Прикончим тебя. Ясно?
    Пасть поглотила Саймона. Он упал и потерял сознанье".

    Уильям Голдинг, "Повелитель мух"


    [​IMG]
    Франсиско Гойя
     
  8. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]


    "...Так оно и лучше, подумал он с удовольствием. Без этой дурацкой свиты. В конце концов, я что-то не помню, а приглашали ли их? Что-то там было сказано про них, но что именно? То ли просили быть в парадной форме, то ли просили наоборот не быть вообще... Ах, какое это теперь имеет значение? Ну, в крайнем случае, посидят внизу. Пак еще туда-сюда, а Изя вдруг начнет придираться к слогу, не дай бог, еще сам полезет говорить...
    Нет-нет, без них лучше, правда, Немой? Ты держись у меня за спиной, вот здесь, справа, да поглядывай хорошенько! Тут, брат, хлопать ушами не приходится. Не забывай: мы здесь в стане настоящих оппонентов, это тебе не Кехада и не Хнойпек, на вот, возьми автомат, мне нужна свобода движений, и вообще лезть с автоматом на кафедру - я ведь, слава богу, не Гейгер... Позволь, а где же мои тезисы? Вот тебе и на! Как же я без тезисов?..
    <...>
    - Но каково правило? В чем оно состоит? В чем его субстанциональная сущность, имманентная только ему и никакому другому предикату?.. И здесь мне, боюсь, придется говорить вещи, не совсем привычные и далеко не приятные для вашего слуха... Величие! Ах, как иного о нем сказано, нарисовано, сплясано и спето! Что был бы человеческий род без категории величия? Банда голых обезьян, по сравнению с которыми даже рядовой Хнойпек показался бы нам венцом высокой цивилизации. Не правда ли?.. Ведь каждый отдельный Хнойпек не имеет меры вещей. От природы он научен только пищеварить и размножаться. Всякое иное действие упомянутого Хнойпека не может быть оценено им самостоятельно ни как хорошее, ни как плохое, ни как полезное, ни как напрасное или вредное, - и именно вследствие такого вот положения вещей каждый отдельный Хнойпек при прочих равных условиях рано или поздно, но с неизбежностью попадает под военно-полевой суд, каковой суд уже и решает, как с ним поступить... Таким образом, отсутствие суда внутреннего закономерно и, я бы сказал, фатально восполняется наличием суда внешнего, например, военно-полевого... Однако, господа, общество, состоящее из Хнойпеков и, без всякого сомнения, из Мымр, просто не способно было уделять такого огромного внимания суду внешнему - неважно, военно ли это полевой суд или суд присяжных, тайный суд инквизиции или суд Линча, суд Фемы или прочих судах... Надлежало найти такую форму организации хаоса, состоящего из половых и пищеварительных органов как Хнойпеков, так и Мымр, такую форму этого вселенского кабака, чтобы хоть часть функций упомянутых внешних судов была бы передана суду внутреннему. Вот, вот когда понадобилась и пригодилась категория величия!..
    <...>
    Никто не обратил на него внимания, он повернулся и побрел обратно, чувствуя, как сквозняк пробирает его до костей, вонючий сквозняк, пропитанный испарениями склепа, ржавчины, окислившейся меди... А ведь это не Изя там болтал, вяло подумал он. Изя таких слов сроду не произносил. Зря я на него... Зря я сюда пришел. Зачем меня, собственно, сюда принесло? Наверное, мне показалось, будто я что-то понял. Все-таки мне уже за тридцать, пора разбираться, что к чему. Что за дикая идея - убеждать памятники, что они никому не нужны? Это же все равно, что убеждать людей, что они никому не нужны... Оно, может быть, так и есть, да кто в это поверит?.."


    [​IMG]


    "- Ну, вот, Андрей, - произнес с некоторой торжественностью голос Наставника. - Первый круг вами пройден.
    Лампа под зеленым стеклянным абажуром была включена, и на столе в круге света лежала свежая "Ленинградская правда" с большой передовой под названием: "Любовь ленинградцев к товарищу Сталину безгранична". Гудел и бормотал приемник на этажерке за спиной. Мама на кухне побрякивала посудой и разговаривала с соседкой. Пахло жареной рыбой. Во дворе-колодце за окном вопили и галдели ребятишки, шла игра в прятки. Через раскрытую форточку тянуло влажным оттепельным воздухом. Еще минуту назад все это было совсем не таким, как сейчас, - гораздо более обыденным и привычным. Оно было без будущего. Вернее - отдельно от будущего...
    Андрей бесцельно разгладил газету и сказал:
    - Первый? А почему - первый?
    - Потому что их еще много впереди, - произнес голос Наставника.
    Тогда Андрей, стараясь не смотреть в ту сторону, откуда доносился голос, поднялся и прислонился плечом к шкафу у окна. Черный колодец двора, слабо освещенный желтыми прямоугольниками окон, был под ним и над ним, а где-то далеко наверху, в совсем уже потемневшем небе горела Вега..."

    Аркадий и Борис Стругацкие, "Град обречённый"


    [​IMG]

    Джорджо де Кирико
     
    Нафаня нравится это.
  9. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    "...Окно было распахнуто. Свою маму он увидел сразу, как только влетел. Она спала, положив ладонь под голову, и ямка в подушке под ее головой была похожа на уютное гнездо, выстеленное ее благоухающими земляникой каштановыми прядями. Питер, примостившись на краю кровати, внимательно вглядывался в родное, полузабытое лицо. Впрочем, он моментально вспомнил, как она всегда распускала на ночь волосы и надевала что-то такое воздушное, с розовыми оборками, обрамлявшими нежный овал ее лица. Он был счастлив, что мама его не подвела и оказалась такой симпатичной. Только печальная морщинка меж бровей немного портила ее. Питер знал, когда эта морщинка поселилась на мамином лице. Одна ее рука все время беспокойно скользила по подушке, будто искала кого-то, чтобы крепко обнять. И он знал, кого она ищет и кого хочет обнять. Он знал также, что стоит ему очень тихо позвать ее и она тут же проснется. Мамы всегда тут же просыпаются, узнавая наш зов из тысячи других. Она расплакалась бы от счастья и крепко обняла его. О! Как бы он обрадовался! Но несравненно большую радость он доставил бы ей.
    Он нисколько не сомневался,что такой умный, разносторонний и необыкновенный ребенок может осчастливить любую, даже самую придирчивую маму. Ничего не может быть приятнее, думал Питер, чем завести такого мальчика. Это не только приятно, но и лестно, почетно, а также выгодно... Но почему же он так долго сидит на спинке кровати? Почему не крикнет наконец: "Мамочка, я вернулся!"
    Если бы я сказал,что Питер окончательно и бесповоротно решил вернуться домой, то у нас получилась бы хоть и прекрасная, но совершенно другая сказка. На самом деле Питер Пэн вглядывался то в милое лицо своей мамы, то - в ночь за окном.
    Безусловно, размышлял Питер, не лишено приятности опять стать ее мальчиком, но, с другой стороны, что за денечки были в Кенсингтонском Саду! Да и уверен ли он, что ему доставит удовольствие вновь кутаться в одежду?
    Он вспорхнул с кровати и открыл шкафчик. Его вещи по- прежнему лежали на месте, аккуратно выглаженные и переложенные веточками лаванды. Но он никак не мог вспомнить, что же с ними делают. Питер попытался пристроить носки сначала на руки, а потом на ноги, но и то и другое показалось ему излишним.
    Возможно, Питер слишком громко пыхтел, натягивая носки, а может, скрипнула дверца шкафа, но... его мама проснулась! Он услышал, как она позвала его: "Питер!" Мама так бережно произнесла его имя, будто это самое прекрасное слово на свете.
    Питер затаил дыхание, недоумевая, как мама догадалась, что это именно он. Если бы она еще раз позвала его, то он с криком "Мамочка!" бросился бы к ней на шею, но она ничего больше не сказала, только горестно всхлипнула.
    Когда Питер решился выбраться из-за дверцы шкафа и взглянуть на маму, она опять спала и только слезы катились по ее щекам..."

    Джеймс Барри, "Питер Пэн в Кенсингтонском Саду"


    [​IMG]
    Карл Миллес
     
  10. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]
    Франсуа Буше


    "Студент Ансельм снова подивился чудному великолепию сада, но теперь уже ясно видел, что многие странные цветы, висевшие на темных кустах, были, собственно, разноцветными блестящими насекомыми, которые махали крылышками и, кружась и танцуя, казалось, ласкали друг друга своими хоботками. Наоборот, розовые и небесно-голубые птицы оказывались благоухающими цветами, и аромат, ими распространяемый, поднимался из их чашечек в тихих приятных звуках, которые смешивались с плеском далеких фонтанов, с шелестом высоких кустов и деревьев в таинственные аккорды глубокой тоски и желания. Птицы-пересмешники, которые так дразнили его и так издевались над ним в первый раз, опять запорхали кругом него, беспрестанно крича своими тоненькими голосками: "Господин студент, господин студент! не спешите так, не зевайте на облака, а то, пожалуй, упадете и нос расшибете - нос расшибете. Ха, ха! Господин студент, наденьте-ка пудермантель, кум филин завьет вам тупой". Так продолжалась глупая болтовня, пока Ансельм не оставил сада. Архивариус Линдгорст наконец вошел в лазурную комнату; порфир с золотым горшком исчез, вместо него посередине комнаты стоял покрытый фиолетовым бархатом стол с известными Ансельму письменными принадлежностями, а перед столом - такое же бархатное кресло.
    - Любезный господин Ансельм, - сказал архивариус Линдгорст, - вы уже списали много рукописей быстро и правильно, к моему великому удовольствию; вы приобрели мое доверие; но теперь остается еще самое важное, а именно: нужно списать, или, скорее, срисовать кое-какие особенными знаками написанные сочинения, которые я сохраняю в этой комнате и которые могут быть списаны только на месте. Поэтому вы будете работать здесь, но я должен рекомендовать вам величайшую осторожность и внимательность: неверная черта или, чего боже сохрани, чернильное пятно на оригинале повергнет вас в несчастие.


    [​IMG]
    Николас Хиллиард


    Ансельм заметил, что из золотых стволов пальм высовывались маленькие изумрудно-зеленые листья; архивариус взял один из них, и Ансельм увидел, что это был, собственно, пергаментный сверток, который архивариус развернул и разложил перед ним на столе. Ансельм немало подивился на странно сплетавшиеся знаки, и при виде множества точек, черточек, штрихов и закорючек, которые, казалось, изображали то цветы, то мхи, то животных, он почти лишился надежды срисовать все это в точности. Это погрузило его в глубокие размышления.
    - Смелее, молодой человек! - воскликнул архивариус. - Есть у тебя испытанная вера и истинная любовь, так Серпентина тебе поможет! - Его голос звучал, как звенящий металл, и, когда Ансельм в испуге поднял глаза, архивариус Линдгорст стоял перед ним в царском образе, каким он видел его при первом посещении, в библиотеке.
    Ансельм хотел в благоговении опуститься на колени, но тут архивариус Линдгорст поднялся по стволу пальмы и исчез в изумрудных листьях. Студент Ансельм понял, что с ним говорил князь духов, который теперь удалился в свой кабинет для того, может быть, чтобы побеседовать с лучами - послами каких-нибудь планет - о том, что должно случиться с ним и с дорогой Серпентиной. "А может быть, также, - думал он далее, - его ожидают новости с источников Нила или визит какого-нибудь чародея из Лапландии, - мне же подобает усердно приняться за работу". И с этим он начал изучать чуждые знаки на пергаменте. Чудесная музыка сада звучала над ним и обвевала его приятными сладкими ароматами; слышал он и хихиканье пересмешников, но слов их уже не понимал, что ему было весьма по душе. Иногда будто шумели изумрудные листья пальм, и через комнату сверкали лучами милые хрустальные звуки колокольчиков, которые Ансельм впервые слышал под кустом бузины в тот роковой день вознесения. Студент Ансельм, чудесно подкрепленный этим звоном и светом, все тверже и тверже останавливал свою мысль на заглавии пергамента, и скоро он внутренне почувствовал, что знаки не могут означать ничего другого, как следующие слова: "О браке Саламандра с зеленою змеею".


    [​IMG]
    Уильям Блейк


    Тут раздался сильный тройной звон хрустальных колокольчиков. "Ансельм, милый Ансельм!" - повеяло из листьев, и - о, чудо! - но стволу пальмы спускалась, извиваясь, зеленая змейка.
    - Серпентина! дорогая Серпентина! - воскликнул Ансельм в безумном восторге, ибо, всматриваясь пристальнее, он увидал, что к нему спускается прелестная, чудная девушка, с несказанною любовью устремив на него темно-голубые глаза, что вечно жили в душе его.
    Листья будто опускались и расширялись, отовсюду из стволов показывались колючки, но Серпентина искусно вилась и змеилась между ними, влача за собою свое развевающееся блестящее переливчатое платье так, что оно, прилегая к стройному телу, нигде не цеплялось за иглы и колючки дерев. Она села возле Ансельма на то же кресло, обняв его одной рукой и прижимая к себе так, что он ощущал ее дыхание, ощущая электрическую теплоту ее тела.
    - Милый Ансельм, - начала Серпентина, - теперь ты скоро будешь совсем моим; ты добудешь меня своею верою, своею любовью, и я дам тебе золотой горшок, который нас обоих осчастливит навсегда.
    - Милая, дорогая Серпентина, - сказал Ансельм, - когда я буду владеть тобою, что мне до всего остального? Если только ты будешь моею, я готов хоть совсем пропасть среди всех этих чудес и диковин, которые меня окружают с тех пор, как я тебя увидел.
    - Я знаю, - продолжала Серпентина, - что то непонятное и чудесное, чем мой отец иногда, ради своего каприза, поражает тебя, вызывает в тебе изумление и страх; но теперь, я надеюсь, этого уже больше не будет: ведь я пришла сюда в эту минуту затем, милый Ансельм, чтобы рассказать тебе из глубины души и сердца все в подробности, что тебе нужно знать, чтобы понимать моего отца и чтобы тебе было ясно все касающееся его и меня.
    Апсельм чувствовал себя так тесно обвитым и так всецело проникнутым дорогим существом, что он только вместе с нею мог дышать и двигаться, и как будто только ее пульс трепетал в его фибрах и нервах; он вслушивался в каждое ее слово, которое отдавалось в глубине его души и, точно яркий луч, зажигало в нем небесное блаженство. Он обнял рукою ее гибкое тело, но блестящая переливчатая материя ее платья была так гладка, так скользка, что ему казалось, будто она может быстрым движением неудержимо ускользнуть от него, и он трепетал при этой мысли.
    - Ax, не покидай меня, дорогая Серпентина, - невольно воскликнул он, - только в тебе жизнь моя!"

    Эрнст Теодор Амадей Гофман, "Золотой горшок"


    [​IMG]
    Франсиско Гойя
     
    Нафаня нравится это.
  11. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]


    "Морские волны - кровь пульсирующего сердца Земли. Приливы и отливы, вызываемые к жизни и формируемые Солнцем и Луной, - систолы и диастолы земных вен. Ритм волн, населяющих морские просторы, напоминает биение пульса трепетной плоти. В нём зиждется неподдельная сила, навечно воплощённая в чередовании волновых форм, исчезающих по мере своего прохождения. Я стою на вершине дюны,наблюдая за крупной волной, приближающейся к берегу со стороны открытого моря. Я сознаю, что вижу только призрак, потому что те отдалённые воды не покинули своего места в океане и не приблизились ко мне; они, эти волны, всего лишь энергия, воплотившаяся в массу воды, бестелесное биение пульса, вибрация".


    [​IMG]


    "Одиночество - дело нелёгкое, потому что человек, особенно когда он молод, - создание стадное. Мощные инстинкты сопротивляются подобному образу жизни, и тогда человеку приходят в голову мысли довольно странного свойства. <...> Проживая на дюнах таким необычным способом, я находился в самой гуще обильной природной жизни, проявлявшейся днём и ночью, и благодаря этому оказался вовлечённым в круговорот великой жизненной силы, чувствуя, что получаю от неё тайную питающую энергию. Наступило время - это было на пороге весны, - когда эта энергия стала ощущаться так жн реально, как и тепло, излучаемое солнцем. <...> Жизнь - это вселенская энергия, подобная электричеству или земному тяготению...
    Эта сила может вмешиваться в отдельную жизнь, подобно мгновенному соединению лавины огня с пламенем свечи".


    [​IMG]


    "С наступлением я часто готовлю себе походный ужин на пляже. За жёлтым, солоноватым пламенем, потрескивающим над пирамидой, сложенной из плавника, бочоночных донышек, сломанных досок, сухих палок, причудливо переплетённых огненными языками, гудит и грохочет невидимый океан. Слышно, как рушатся отдельные буруны. Песчаная стена утёса позади меня, окаймлённая сверху травой и высыхающими корнями, с её осыпями и щербинами стоит позолоченная пламенем; над головой шумит ветер; стайка болотных куликов пролетает между костром и прибоем. Мерцают звёзды. Скорпион свешивается, согнувшись, с южной половины неба, зажав в клешне Сатурн, обрамлённый ореолом. Научитесь уважать ночь, отбросьте пошлые опасения! С изгнанием ночи из сферы человеческого бытия нас покидают и поэтическое восприятие, близкое к религиозному ощущению, придающее глубину деяниям человечества. Днём пространство и человек составляют единое целое: для человека светит солнце, плывут над его головой величавые облака; ночью оно уже не принадлежит людям. Когда великая Земля, распрощавшись с днём, вращается в глубине Вселенной, в человеческой душе словно растворяется дверь в мир сокровенного".


    [​IMG]


    "В эти дни Орион снова поднялся над горизонтом, для того, чтобы прогнать лето и дать сигнал осени. Я стал свидетелем свершения ритуала солнца, приобщился к стихии. Призраки памяти начали обретать форму. Я снова упивался зрелищем жестокого шторма с дождём и снегом, косо секущим травы при жидком, едва сочащемся лунном свете; видел сине-белый всплеск огромного океанского вала на внешнем баре; лебедей в высоком октябрьском небе; несравненных морских ласточек, неистово кружащих над дюнами на закате дня; мощные скопища - облака перелётных птиц; одинокого орла в синеве. После многих дней, проведённых в изучении этого таинственного стороннего мира, мной, как никогда, овладели чувства благоговения и благодарности. Я словно позабыл про остальные чувства. Это случилось внезапно, и в то же мгновение пространство и тишина сомкнулись над жизнью. <...>
    За время, истекшее с того сентябрьского утра, мне часто задавали вопрос: какой образ природы складывается после года, прожитого так необычно? Я отвечал, что главное впечатление - ощущение непрерывности процесса созидания на земле; в наши дни творческие силы природы по-прежнему велики и активны, и завтрашнее утро будет таким же плодотворным, как любое утро в мире природы. Созидание здесь, с нами..."

    Генри Бестон, "Домик на краю земли"


    [​IMG]

    Репродукции работ Руфино Тамайо
     
  12. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]


    "Сильвестр и Сильвия остались возле старых сосен, чтобы услышать, что скажут им эти лесные великаны.
    Ждать им пришлось недолго. В вершинах деревьев снова зашумел ветер. Он только что был на мельнице и так яростно крутил мельничные крылья, что искры от жерновов дождём сыпались во все стороны.А теперь ветер налетел на сосны и принялся бушевать в их ветвях.
    Старые ветви загудели, зашумели, заговорили.
    - Вы спасли нам жизнь! - говорили сосны Сильвестру и Сильвии. - Просите же теперь у нас всё, что хотите.
    Но, оказывается, не всегда легко сказать, чего ты больше всего хочешь. Сколько ни думали Сильвестр и Сильвия, а ничего не придумали, словно им и желать было нечего.
    Наконец Сильвестр сказал:
    - Я бы хотел, чтобы хоть ненадолго выглянуло солнце, а то в лесу совсем не видно тропинок.
    - Да-да, и я бы хотела, чтобы поскорее пришла весна и растаял снег! - сказала Сильвия. - Тогда и птицы снова запоют в лесу..."

    Захариас Топелиус, "Зимняя сказка"


    [​IMG]

    Аксель Галлен-Каллела
     
    Нафаня нравится это.
  13. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]


    Застыли деревья в осенней красе,
    Сухая тропка ведет
    Туда, где под сенью октябрьской мглы
    По небу в зеркале вод
    Дикие лебеди тихо скользят -
    Без одного шестьдесят.

    Осень сошла в девятнадцатый раз
    С тех пор, как я счет открыл
    И, сбившись со счета, застыл, оглушен
    Гулкими взмахами крыл,
    Когда друг за другом они взвились,
    Кругами взмывая ввысь.

    И память о танце блистающих птиц
    Сжимает мне сердце тоской:
    Все так измеилось, все стало иным
    С тех пор, как, шагая легко,
    Впервые я вышел к воде и застыл
    Под звон колокольных крыл.

    Все так же без устали в стылых волнах
    Нежатся, плещут они
    И пара за парою тянутся ввысь;
    Сердца их, как встарь, юны,
    Победы и страсть, как в былые дни,
    Все так же нисходят к ним.

    Но ныне иною они облеклись,
    Таинственной красотой.
    В каких камышах они гнезда совьют,
    Где обретут покой,
    Чей взор усладят, когда новый рассвет
    Мне скажет, что их уже нет?

    Уильям Батлер Йейтс


    [​IMG]

    Каспар Давид Фридрих
     
  14. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]


    "Солнце вынырнуло из-за облака, обхватило его множеством золотых рук и согрело. Педигри с удивлением понял, как он благодарен солнцу за эту милость и за то, что осталось еще немного времени до прихода детей. Размышление и принятие решения не только возбуждают, они еще и утомляют, а иногда доводят до истерики или чего похуже. Он подумал, что следует дать сердцу передохнуть, прежде чем приниматься за дело, и поэтому закутался в свое широкое пальто и склонил голову на грудь. Золотые солнечные руки ласкали его теплом, и он воспринимал свет солнца как волны, бегущие по воде от взмахов весла. Конечно, это было невозможно, но он с радостью обнаружил, что свет — сам по себе стихия, более того, нечто реальное, обволакивающее тебя второй кожей. Это заставило его открыть глаза и осмотреться. Тут он выяснил, что роль света — не только пропитывать предметы золотом, но и прятать их, ибо ему показалось, что он сидит по самые глаза в море света. Он посмотрел налево и не увидел ничего; тогда он посмотрел направо и без всякого изумления увидел, что к нему приближается Мэтти. Он понимал, что это должно его изумить, ведь Мэтти умер. Но вот он, Мэтти, входит в парк через главные ворота, одетый, как обычно, в черное. Он медленно подходит к мистеру Педигри, которому его общество кажется не только естественным, но даже приятным, поскольку мальчик выглядит вовсе не так ужасно, как можно было подумать, — теперь, когда он бредет по пояс в золоте. Он подошел, встал перед Педигри и посмотрел на него. Педигри понял, что они оба — в парке взаимности и близости, где солнечный свет ложится на тебя второй кожей.
    — Знаешь, Мэтти, это ты во всем виноват.
    Казалось, Мэтти соглашался. А ведь мальчик и в самом деле так хорош собой!
    — Так что не надо читать мне проповедей, Мэтти. Больше мы об этом ни слова не скажем, ага?


    [​IMG]


    Виндров продолжал покачиваться, ухватившись за шляпу. Мистер Педигри видел, что необыкновенно живая природа этого золота, этого ветра, этого чудесного света и тепла заставляет Виндрова ритмично колебаться, чтобы устоять на одном месте. Очень долго он чувствовал такое удовольствие от происходящего, что не испытывал необходимости думать о чем-либо ином. Но затем в том объеме, который мистер Педигри привык считать своей личностью, зашевелились разрозненные мысли.
    Он воплотил одну из них в слове:
    — Знаешь, я не хочу проснуться и оказаться под замком. Это слишком часто со мной случалось. В казенном доме, как выражались в дни моей молодости.
    Виндров, похоже, соглашался; а потом, без единого слова, мистер Педигри понял, что он действительно соглашается, — и эта уверенность преисполнила его такой радости, что мистер Педигри почувствовал, как по лицу заструились слезы. Вскоре, немного придя в себя, он воплотил свою уверенность в слова:
    — Ты странный парень, Мэтти, и всегда был странным с этой твоей привычкой — внезапно появляться. Я, бывало, сомневался, существуешь ли ты на самом деле, когда никто тебя не видит и не слышит, если ты понимаешь, о чем я. Бывало, я задумывался — связан ли ты с остальным миропорядком или просто существуешь сам по себе. Не знаю, не знаю.
    Опять надолго наступила тишина. Наконец, мистер Педигри нарушил ее:
    — Они придумали для этого столько названий, правда? Секс, деньги, власть, знания… и всякий раз это липнет к ним второй кожей! То, чего все они хотят, сами о том не зная… И однако же, только ты, уродливый маленький Мэтти, действительно любил меня! Знаешь, я пытался от этого отвязаться, но ничего не вышло. Кто ты, Мэтти? Здесь по соседству жили такие люди, такие чудовища, эта девчонка и ее мужчины, Стэнхоуп, Гудчайлд, даже Белл и его ужасная жена… Я не такой, как они, — плохой, но не настолько плохой, я никогда никому не делал больно… Они думали, что я причиняю вред детям, но это неправда, я делал больно себе. И ты знаешь о том последнем, что я сделаю от страха, если доживу до этого момента, — только для того, чтобы утихомирить ребенка, чтобы он не рассказал… Это ад, Мэтти, это будет ад! Помоги мне!


    [​IMG]


    В это мгновение Себастьян Педигри обнаружил, что он не спит — ибо золотой напор ветра изменился в самом своем сердце и сперва поплыл вверх, затем закружился и подался вперед, обвивая Мэтти. Золото вспыхнуло неистовым пламенем. Себастьян в ужасе смотрел, как стоявший перед ним человек растворялся, таял, исчезал, будто чучело на костре; и его лицо уже не было двухцветным, оно стало золотым, как огонь, и суровым, и повсюду чудились павлиньи глаза огромных перьев, и улыбка на его устах была любящей и ужасной. Это существо притянуло Себастьяна к себе, и ужас золотых губ вырвал из него крик:
    — Зачем? Зачем?
    Лицо, нависшее над ним, казалось, сказало или пропело, но не человеческой речью:
    Свобода.
    Тогда Себастьян, прижимая к груди разноцветный мяч и зная, что сейчас случится, закричал в смертном страхе:
    — Нет! Нет! Нет!
    Он стиснул мяч крепче, втянул его в себя, чтобы спастись от простертых к нему огромных рук. Он прижимал к себе мяч плотнее, чем прилипло к коже золото, чувствовал, как тот бьется от ужаса в его руках, и, схватившись за него, кричал снова и снова. Но большие руки прошли сквозь его плоть. Они взяли трепещущий мяч, отняли у него, и связывающие его с мячом струны лопались одновременно с его криком. Потом все кончилось".

    Уильям Голдинг, "Зримая тьма"


    [​IMG]

    Репродукции работ Палле Нильсена
     
  15. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]
    Тони Пекораро

    Мотив Лабиринта. Отчего он востребован? Из-за сомнений, для образа сложного выбора? Из глубокомыслия, как головоломка, хитро и далеко запрятанная цель?
    При любом варианте он оказывается входом в иную реальность.


    [​IMG]
    [​IMG]
    Майк Уоррелл

    [​IMG]
    [​IMG]
    Иштван Орос

    [​IMG]
    [​IMG]
    Морис Эшер
     
    Нафаня нравится это.
  16. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]
    Ганс Руди Гигер


    "За поворотом коридор стал просторней и закончился отверстием, обрамленным по кромке толстым валиком. Дальше открывалась ширь, размеры которой не поддавались определению. Полумрак, наполненный кружащимися вверху и внизу огнями. Искрящиеся жилы толщиной в человеческое тело шли с разных сторон, соединялись в извилистые переплетающиеся каналы, в местах их соединений непрерывно циркулировали пушистые продолговатые светящиеся комья. Из глубины выступали плотные глыбы темной блестящей материи, в которых двигались световые блики, повторяясь в сериях удаляющихся слабеющих вспышек. Все пространство попеременно расширялось и сокращалось, сверкающие каналы растягивались с какой-то змеиной грацией, в огнях появлялись полосатые сгустки, огни распадались на отдельные облачка, чтобы через мгновение лениво, как бы сонно разогреться снова и плыть, кружиться в разгорающемся блеске. Внутри толстой жилы, вознесенной высоко над нами, переплетенной с другими такими же жилами, лениво проплывали продолговатые голубые огоньки. Серое, словно пригашенное свечение наших тел было теперь едва видно.
    <...>
    Продвигаясь шаг а шагом под перекрещивающимися жилами, огибая вертикальные, выходящие из-под пола трубы, я старался привыкнуть к мысли, что продолговатые огни - живые существа, но никак не мог с этим примириться. Они не обращали на нас - насколько можно было судить - ни малейшего внимания. Мы шли и шли по извилистой запутанной дороге. Это продолжалось, пожалуй, около часа. Постепенно обстановка изменилась. Пол, до сих пор гладкий, стал ребристым. В нем появились неглубокие поперечные желобки. Меня мучила жажда. Если бы хоть немного воды. Мне вспомнился ледяной водоворт озера, в котором мы чуть не утонули, и злая гримаса искривила мои губы. О, человеческое убожество, вечные метания между недостатком и избытком... Я сразу же обругал себя за это дурацкое философствование. Уголком глаза взглянул на Роберта. Он то убыстрял шаги, то останавливался и оглядывался, облизывая губы, один раз даже уселся, но, когда я посмотрел на него, молча встал и поплелся за мной. Наконец он загородил мне дорогу.
    - Карл, это бессмысленно. Вернемся. - Куда? - Туда, откуда пришли. Там... рыбы. Я понял. - Ты голоден? - Я сгораю от жажды, я едва могу говорить. С меня хватит. Вернемся. Попробуем прорезать ножом эти стены. Они словно резиновые. - Сначала нужно исследовать здесь, это пространство. Может быть, удастся найти выход. Я не думаю, что мы найдем его там, в темноте. - Пошли сейчас. Я больше не могу. Я... говорю тебе, за нами следят. - Следят? С чего ты это взял? - Не знаю. Я это чувствую. - Роберт, тебе почудилось. Чтобы выбраться из этой истории, мы должны стараться... Его лицо исказилось, он закричал: - Перестань меня поучать! Знаю, знаю, мы должны вести себя разумно, я должен быть рассудительным и осторожным... - Не трать силы на крик, - перебил я. - Пока нам не из-за чего отчаиваться; с нами не произошло ничего плохого и... - Конечно. Да, знаю, они заботятся о нас. Прошу тебя, дай им понять, что без воды и пищи мы не можем жить. Мы здесь будем подыхать, а они нам посветят. - Роберт! Я подавил гнев. - Пойми, Роберт, они не могут быть такими, как мы. Считать, что эвлюция повторяется во всем космосе, с теми же формами, мозгами, отверстиями глаз и рта, мышцами, - это же чушь. Мы должны сохранять хладнокровие. - Ну и что? Ну и что? - снова взорвался он. - Разве я хочу, чтобы они были на нас похожи? Разве я вообще чего-нибудь хочу? Очень тебя прошу, будь разумным, будь здесь гениальным мыслителем, Ньютоном, Эйнштейном, продемонстрируй им человеческое достоинство и мудрость.
    Роберт вдруг смолк, закусил дрожащие губы и пошел, даже не посмотрев, иду ли я за ним. Огни по-прежнему плавали над нами. Мы продвигались по дну длинного желоба; его стены становились все выше. Сверкающие клубки рассыпали вокруг пятна света. Я размеренно шел вперед. Роберт иногда почти бежал, все больше опережая меня, - я не пробовал его задержать, считая это бесцельным. Светящаяся чащоба пульсировала огнями, она опускалась все ниже, ближе к нам, - огромные трубы, наполненные голубоватым мерцанием, в котором все чаще появлялись трепещущие красные полоски; в глубине стеклянистых колонн они росли и превращались в сгустки.
    <...>
    По наклонному краю мы соскользнули на дно углубления. Теперь оно казалось кольцевым желобом; я мог охватить взглядом только его часть - остальное за ангелслоняла высившаяся в центре громада. Я решил обойти ее вокруг. Через несколько шагов Роберт остановился и пожаловался на головокуружение. Мне тоже было не по себе. Поддерживая друг друга, мы подошли к янтарно тлеющим колоннам и уселись у их основания. Роберт приложил ко лбу металлическую рукоять ножа.
    - Мне уже лучше, - сказал он, открывая глаза. - Не может быть, чтобы мы попали сюда случайно. - Он положил нож рядом с собой. - Твои крысы, входя в лабиринт, тоже... - Он замер с полуоткрытым ртом. - Лабиринт! Лабиринт! - повторил он чуть слышно..."

    Станислав Лем, "Крыса в лабиринте"


    [​IMG]
    Яцек Йерка
     
  17. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]
    Сальвадор Дали


    "В одну из зимних ночей, когда в храме было особенно холодно, Арха подошла к люку, открыла его, скользнула на лестницу, закрыла за собой тяжелую крышку и пошла по знакомому туннелю, ведущему в Подземелье под Гробницами. Здесь, конечно, она никогда не зажигала света. Даже если у нее был слабый фонарь, для похода в Лабиринт или для освещения пути на поверхности ночью, Арха гасила его прежде чем войти в огромную пещеру. Ни разу за всю свою многовековую жизнь не видела она, как выглядит Подземелье. Вот и сейчас она задула свечу и не замедляя шаг, легко пошла в чернильную тьму, словно рыбка в ночном море. Здесь никогда не было ни жары, ни холода, только неизменная сырая прохлада. Наверху бушевала метель над замерзшей пустыней, здесь же не было ни ветра, ни смены времен года. Здесь было тихо и уютно. Здесь было безопасно.
    Арха направилась к Раскрашенному Залу. Ей нравилось иногда приходить сюда и рассматривать странные картины на его стенах, появляющиеся из темноты при слабом свете свечи – люди с длинными крыльями и огромными глазами, спокойные и печальные. Никто не мог сказать Архе, кто это такие – подобных картин нигде не было больше, но ей казалось, что она знает: это духи проклятых, тех кто не мог возродиться в новой жизни. Раскрашенный Зал находился в самом Лабиринте, так что сначала Архе нужно было пересечь Подземелье...
    <...>
    …увидела то, что не видела никогда, хотя прожила не одну сотню жизней – грандиозную сводчатую пещеру под Монументами, вырубленную в скале не рукой человека, но силами самой Земли, украшенную кристаллами, иглами и завитушками известняка – плодом тысячелетней работы подземных вод. Она была огромна – с мерцающей крышей и стенами – сверкающий, нежный, замысловатый дворец алмазов, дом аметиста и хрусталя, из которого древняя тьма была изгнана сиянием.
    <...>


    [​IMG]
    Николай Рерих


    Общая длина туннелей Лабиринта, судя по рассказам Тар и собственному опыту Архи, со всеми ответвлениями, спиралями и тупиками, составляла не менее двадцати миль. По прямой самый дальний тупик находится всего в одной миле от Монументов, но там, внизу не было прямых линий. Все туннели изгибались, раздваивались, снова соединялись, пересекались, закручивались в петле и в итоге возвращались в исходную точку – им не было ни начала, ни конца. Можно было идти, идти и идти, но все же никуда не попасть, так как попадать было некуда. В Лабиринте не было ни центра, не ни сердца. А теперь, когда туннель перегородила железная дверь, у него не стало и конца. Ни один путь не вел к цели.
    Арха, хотя и хорошо запомнила счет поворотов и пропусков, всегда в самые дальние путешествия брала с собой моток тонкой пряжи и разматывала ее, отмечая пройденный путь. Свет не помог бы ей, потому что на стенах туннелей не было никаких отметин – все они были одинаковыми, и если бы Арха пропустила хоть один поворот, то тоже заблудилась бы.
    <...>
    ...Они спустились в сумрачную долину к западу от Места, пересекли ее и начали взбираться на противоположный склон.
    Внезапно Гед остановился и вскрикнул:
    – Смотри!
    Тенар обернулась. Они уже поднялись по склону на один уровень с девятью исполинскими монолитами, которые стояли или лежали над пещерой, полной алмазов и могил. Стоящие камни начали двигаться. Вздрогнув, они медленно наклонились, словно мачты корабля в бушующем море. Один из них конвульсивно дернулся и, став на одно мгновение как будто выше, рухнул… На него с грохотом свалился еще один. Дальше за ними, черный на фоне желтоватого неба, заколыхался низкий купол Тронного Зала. Стены его как бы вздулись. Вся огромная масса камней и штукатурки поплыла, меняя свой облик, как глина в быстром ручье, начала заваливаться набок, и с оглушительным ревом рухнула во взметнувшемся фонтане обломков и пыли. Долина вздыбилась, вверх по склону побежала волна, и среди Монументов разверзлась гигантская трещина, зияя подземным мраком и извергая клубы серой, похожей на дым пыли. Камни, что еще стояли, повалились и были поглощены ею. Потом с грохотом, отразившемся, казалось, от самого неба, черные уста сомкнулись. По земле пробежала короткая дрожь, и все стихло..."

    Урсула Ле Гуин, "Гробницы Атуана"


    [​IMG]
    Ремедиос Варо
     
  18. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]
    Мастер Кассони Кампана

    [​IMG]
    Баччио Бальдини

    [​IMG]
    Ремедиос Варо

    [​IMG]
    [​IMG]
    Леонора Каррингтон

    [​IMG]
    Майк Уоррелл
     
  19. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]


    "Потом люди в белых пальто повели меня в другую часть бальницы и дали мне игру. Это вроде состязания с белой мышкой. Они называли мышку Элджерноном. Элджернон сидел в коробке в которой было очинь много заворотов вроде всяких стенок и они дали мне карандаш и бмагу с полосками и квадратиками. С одной стороны было написано СТАРТ а с другой стороны написано ФИНИШ. Они сказали что это лаберинт и что мы с Элджерноном должны сделать один и тотже лаберинт. Я непонял как мы можем делать один и тотже лаберинт если у меня была бумага и у Элджернона коробка но я ничево не сказал. Да и времени небыло потомучто начались состязания.
    У одного мущины были часы которые он хотел от меня спрятать поэтому я старался несмотреть туда и начал изза этаво валнаватца.
    От этаво испытания мне было хуже чем от всех других потомучто они повторяли его 10 раз с разными лаберинтами и Элджернон всегда выигрывал. Я незнал что мыши такие умные. Может это потому что Элджернон белый. Может белые мыши умнее чем другие..."

    Дэниэл Киз, "Цветы для Элджернона"


    [​IMG]

    Яцек Йерка
     
  20. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]
    Эгон Шиле


    "Из чего была построена баррикада? Как говорили одни, из развалин трех шестиэтажных домов, нарочно для этого разрушенных. По словам других, ее сотворило чудо народного гнева. Эти развалины наводили уныние, как все порожденное ненавистью. Можно было спросить: кто это построил? Можно было спросить также: кто это разрушил? То было создано вдохновенным порывом клокочущей ярости. Стой! вот дверь! вот решетка! вот навес! вот рама! сломанная жаровня! треснувший горшок! Давай все, швыряй все! Толкай, тащи, выворачивай, выламывай, сшибай, разрушай все! В одну кучу дружно валили булыжники, щебень, бревна, железные брусья, тряпье, битое стекло, ободранные стулья, капустные кочерыжки, лохмотья, мусор, проклятья. Это было величественно и ничтожно. Пародия на первозданный хаос, созданная в спешке и суматохе. Громады и атомы вперемешку; кусок стены рядом с дырявой миской – грозное братство всевозможных обломков; Сизиф бросил сюда свою каменную глыбу, а Иов – свою черепицу. Все в целом внушало ужас. Это был Акрополь голытьбы. По всему скату торчали опрокинутые тележки; огромная повозка, перевернутая колесами вверх, казалась шрамом на этом мятежном лике; распряженный омнибус, который со смехом втащили на руках на самую верхушку, как будто строители варварского сооружения хотели соединить трагическое с забавным, вытягивал свое дышло навстречу неведомым небесным коням".

    "Окружной канал на правом берегу будет стволом этого сука, боковые отводы – ветвями, а тупики – побегами.
    Это сравнение передает лишь общий вид и далеко не точно, так как прямой угол, обычный для подобных подземных разветвлений, редко встречается в растительном мире.
    Вы получите более правильное представление об этом необычном геометральном плане, если вообразите себе перепутанные и густо разбросанные на темном фоне затейливые письмена некоего восточного алфавита, связанные одно с другим в кажущемся беспорядке, то углами, то концами, словно наугад.
    Подземелья и сточные ямы играли важную роль в средние века в Византии и на древнем Востоке. Там зарождалась чума, там умирали деспоты. Народы смотрели с каким-то священным ужасом на это скопище гнили, на эту чудовищную обитель смерти. Кишащая червями сточная яма Бенареса вызывает такое же головокружение, как львиный ров Вавилона. Теглат-Фаласар, как повествуют книги раввинов, клялся свалками Ниневии. Из клоаки Мюнстера вызывал Иоганн Лейденский свою ложную луну, а его восточный двойник, загадочный хоросанский пророк Моканна, вызывал ложное солнце из сточного колодца в Кекшебе.
    В истории клоак рождается история человечества".


    [​IMG]
    Яцек Йерка


    "Провал, который встретился на пути Жана Вальжана, был вызван вчерашним ливнем. Из-за оседания каменного настила, плохо укрепленного на песчаной подпочве, там образовалось большое скопление дождевых вод. Вода просочилась под настил, после чего произошел обвал. Прогнувшийся фундамент опустился в трясину. На каком протяжении? Установить невозможно. Мрак в этом месте был непрогляднее, чем где бы то ни было. Это был омут грязи в пещере ночи.
    Жан Вальжан почувствовал, что мостовая ускользает у него из-под ног. Он ступил в яму. На поверхности была вода, на дне – тина. Все равно надо было пройти. Возвращаться назад немыслимо. Мариус, казалось, был при последнем издыхании, и сам он изнемогал. Да и куда ему идти? Жан Вальжан двинулся вперед. К тому же на первых порах яма показалась ему неглубокой. Но чем дальше он продвигался, тем глубже увязали ноги. Вскоре тина дошла ему до икр, а вода выше колен. Он шагал, поднимая Мариуса обеими руками как можно выше над водой. Тина доходила ему теперь уже до колен, а вода до пояса. Он уже не мог вернуться назад. Его затягивало все глубже и глубже. Ил, достаточно плотный, чтобы выдержать тяжесть одного человека, не мог, очевидно, выдержать двоих. Мариусу и Жану Вальжану удалось бы выбраться только поодиночке. Но Жан Вальжан продолжал идти вперед, неся на себе умирающего, а может быть, – кто знает? – мертвеца.
    Вода доходила ему до подмышек, он чувствовал, что тонет; он – едва-едва передвигал ноги в этой глубокой тине. Толща грязи, служившая опорой, была в то же время и препятствием. Он по-прежнему приподнимал Мариуса над поверхностью и с нечеловеческим напряжением сил двигался вперед, погружаясь все глубже. Над водой оставалась только голова и две руки, державшие Мариуса. Где-то на старинной картине всемирного потопа изображена мать, которая вот так поднимает над головой своего ребенка.
    Он погрузился еще глубже, он запрокинул голову, чтобы не захлебнуться, тот, кто увидел бы это лицо во тьме, принял бы его за маску, всплывшую над водой. Жан Вальжан смутно различал над собой свесившуюся голову и посинелое лицо Мариуса. Он сделал последнее отчаянное усилие и шагнул вперед; вдруг нога его наткнулась на что-то твердое, нашла точку опоры. Еще миг, и было бы поздно!
    Он выпрямился, в каком-то исступлении рванулся вперед и словно прирос к этой точке опоры. Она показалась ему первой ступенькой лестницы, ведущей к жизни.
    Опора, обретенная им в трясине в последний предсмертный миг, оказалась началом каменного настила, который не обрушился, а только осел и прогнулся под водой, подобно доске. Хорошо выложенный настил в таких случаях выгибается дугой и держится прочно. Эта часть мощеного дна водостока, наполовину затопленная, но устойчивая, представляла собою своего рода лестницу, и, попав на эту лестницу, человек был спасен. Жан Вальжан поднялся по наклонной плоскости и достиг другого края провала.
    Выходя из воды, он споткнулся о камень и упал на колени. Приняв это за указание свыше, он так и остался коленопреклоненным, от всей души вознося безмолвную молитву богу.
    Потом он встал, весь дрожа, закоченев от холода, задыхаясь от смрада, сгибаясь под тяжестью раненого, которого тащил на себе, с него струились потоки грязи, но душа была полна неизъяснимым светом".

    Виктор Гюго, "Отверженные. Жан Вальжан"


    [​IMG]
    Жан-Мари Пумельрой
     
  21. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    Михаил Ромадин
     
  22. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]
    Вирджиния Стерретт


    "АРИАДНА: Никто не знает, что там - мир многообразия иль многообразие смерти. В тебе самом есть лабиринт, наполненный жестокими терзаниями. Народ же видит в нем собрание божеств земных, безбрежный путь в геенну. Мой лабиринт безоблачен и пуст, и там не греет солнце, в глухих витках садов немые птицы кружат над моим чудо-братом, спящим возле какой-нибудь колонны.
    <...>
    Свобода! О, войти туда легко и просто, Сколько раз я добиралась до развилки, где ход сбивает с толку, вводит в заблуждение.
    <...>
    МИНОС. И мой народ мне воздает хвалу за то, что монстра я держу в темнице. В Египте тоже не стихают разговоры о чуде лабиринта. Ты представь, что умер он голодной смертью. Тотчас скажут: "Он был не так ужасен, ибо, как только дани был лишен, то тут же смолк его мощнейший рев, летевший в полдень из его застенка победоносным трубным гласом". Не голове быка я отдаю афинян, - здесь демон взаперти, которому нужна еда.
    ТЕСЕЙ: Ты много слов наговорил. Но если бы их было меньше, вздор все равно остался б вздором. Демон! Я это чудище убью и тело демона по пыли через весь Кноссос протащу.
    <...>


    [​IMG]
    Эдвард Бёрн-Джонс


    ТЕСЕЙ: Я же смотрю тебе в глаза, ибо тебе я не судья. И не тебя хочу убить, а только лишь твои деяния, отзвуки твоих деяний, эхо, несущееся к берегам Афин. Там ты на языке у всех и превратился в тучи слов, в игру зеркал, в стоустый странный миф. По крайней мере в изложении моих ораторов.
    МИНОТАВР: Ты смотришь на меня, но ничего не видишь, нет. Глаза твои меня не видят, ибо глазами миф не одолеть. И меч твой тоже не годится, чтобы со мною расправиться. Удар смертельный ты нанести мне смог бы тоже ученым вымыслом иль заклятием, сказать иначе - новым мифом.
    <...>
    Возможно, исчезать и появляться монстры станут неощутимо, как призраки кошмарных снов или как жуткие видения. Не понимаешь разве, что моля о смерти, прошу я жизнь мне дать?
    ТЕСЕЙ: За тем я и пришел. Тебя убить и прикусить язык в молчании. Пока опасность не минует Ариадну. Едва она поднимется на мой корабль, повсюду стану громко возвещать о смерти Минотавра с тем, чтобы ветер вестью этой Миносу полоснул лицо.
    МИНОТАВР: Нет, сам я с ветром опережу тебя.
    ТЕСЕЙ: Ты станешь лишь воспоминанием, которое умрет с заходом солнца нынешнего дня.
    МИНОТАВР: Я раньше долечу до Ариадны. Я встану между ней и вожделением твоим. Я красною высокою луной последую за кораблем твоим по морю. В порту тебя с восторгом встретят люди, а я приду в их сны ночные, в сны детские, на срок, им на роду написанный. Оттуда стану сокрушать твой трон рогами и сброшу скипетр бессильный наземь... Оттуда, из моей полной и всеобъемлющей свободы, из лабиринта моего ужасного, что в сердце каждого гнездится.
    <...>
    ЮНОША: Повсюду кровь!
    МИНОТАВР: Ты видишь только то, что ничего не значит. Оплакивать ты будешь только смерть мою.
    ЮНОША: Как не оплакивать? Ты радостью наполнил нас в садах, открытых всем для игр, и помог нам справиться с мальчишеской боязнью, которая одолевала нас пред входом в лабиринт. Как будем танцевать теперь?
    <...>
    МИНОТАВР: Узнаешь сам. Жизнь тебя научит забывать. Я не хочу рыданий и не хочу молений. Одно забвение. Тогда лишь буду я самим собой. Кем-то, кому нет имени, но неизбывен кто в сгущающейся ночи людского рода. О, кровь моя, легко меня ты покидаешь! Гляньте, ее исток уже там где-то, уже не я. Бесчисленные звезды, вижу, оживают в ее струях, рождаются и озаряют светом теплый и трепетный гранат... Вот так хочу войти я в сновидения людей, в их тайну неба, быть среди звезд их вожделенных, тех, что они хотят увидеть в час рассвета иль перемен в судьбе. Смотри, я умираю и позабудь меня. В какой-то знаменательный момент я отзовусь на голос твой, я буду вспышкой света, я ослеплю тебя, как Музыкант, озвучивший в тебе последний свой аккорд. Смотри же, Нидия светловолосая, как я умолкну, и танцуй, когда возвысишься над памятью, очистишься от прежней яви. Ибо я буду там".

    Хулио Кортасар, "Царь"


    [​IMG]
    Тони Пекораро
     
  23. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]
    Тони Пекораро

    [​IMG]
    Игорь Морски

    [​IMG]
    Армен Гаспарян
     
  24. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]
    Морис Эшер


    "Библиотека родилась из некоего плана, который пребывает в глубокой тайне, тайну же эту никому из иноков не дано познать. Только библиотекарю известен план хранилища, преподанный ему предшественником, и еще при жизни он должен заповедать его преемнику, чтобы случайная гибель единственного посвященного не лишила братство ключа к секретам библиотеки. Их знают двое, старый и молодой, но уста обоих опечатаны клятвой. Только библиотекарь имеет право двигаться по книжным лабиринтам, только он знает, где искать книги и куда их ставить, только он несет ответ за их сохранность. Прочие монахи работают в скриптории, где они могут пользоваться списком книг, хранимых в библиотеке. В списке одни названия, говорящие не слишком много. И лишь библиотекарь, понимающий смысл расстановки томов, по степени доступности данной книги может судить, что она содержит — тайну, истину или ложь.
    <...>
    «Значит, никто, кроме двух человек, не входит в верхний этаж Храмины».
    Аббат улыбнулся. «Никто не должен. Никто не может. Никто, если и захочет, не сумеет. Библиотека защищается сама, она непроницаема, как истина, которую хранит в себе, коварна, как ложь, в ней заточенная. Лабиринт духовный — это и вещественный лабиринт. Войдя, вы можете не выйти из библиотеки...».
    <...>
    Я давно не хожу в скрипторий. В библиотеке не был никогда. В библиотеке никто не был никогда. Я знал тех, кто бывал в библиотеке…»
    «Малахию и Беренгара?»
    «Да нет… — старик внезапно захохотал скрипучим фальцетом. — Раньше. Того библиотекаря, что был до Малахии, давно…»
    «Как его звали?»
    «Не помню. Он умер, когда Малахия был еще молод. А тот, который был до учителя Малахии — тот был помощником библиотекаря в мою молодость… Но я в библиотеку никогда не ходил. Там лабиринт».
    «Библиотека помещается в лабиринте?»
    «Се лабиринт величайший, знак лабиринта мирского, — размеренно возгласил старец. — Вход и широк и манит; всякий, кто входит, погиб. Никто не сумеет выбраться. Не надо ходить за Геркулесовы столпы».
    «Итак, вы не знаете, как пройти в библиотеку, когда двери Храмины заперты».
    «Почему не знаю? — хихикнул старик. — Это многие знают. Иди через мощехранилище. Можно идти через мощехранилище. Но не хочется через мощехранилище идти. Мертвецы сторожат путь».
    «Так кто сторожит путь — мертвецы в мощехранилище или те, которые блуждают ночью по библиотеке со светильниками?»
    «Со светильниками? — удивленно повторил старик. — Таких рассказов я не слышал. Нет, мертвецы — те в мощехранилише. Мощи потихоньку переселяются с кладбища — охранять путь. Ты разве не видел в часовне алтарь, ведущий в мощехранилище?»
    <...>
    Мы пробрались в третью часовню. На подалтарном камне и точно было вырезано множество черепов. Их пустые глубокие глазницы нагоняли страх. Опорой им служила груда искусно вырезанных из камня берцовых костей. Вильгельм вполголоса повторил слова, слышанные от Алинарда: «Четвертый справа череп, ткни в глаза…» — и медленно ввел пальцы в глазницы мертвого лика. Что-то заскрипело, алтарь сошел с места, повертываясь на невидимой оси, и перед нами открылся темный проход. Посветив моим фонарем, мы увидели сырые ступени. Прежде чем спускаться, посовещались, захлопывать ли за собой тайный вход. «Лучше не надо, — сказал Вильгельм. — Неизвестно, удастся ли открыть изнутри. От погони это все равно не спасет. Тот, кто приходит ночью к подземному ходу, явно умеет открывать его. Нас обнаружат так или иначе».
    Сойдя с десяток ступеней, мы оказались в глубоком переходе. По стенам шли вытянутые ниши, какие я видел позднее во многих катакомбах. Но тогда я был в оссарии впервые в жизни и очень боялся. Кости монахов в течение многих столетий выкапывались из земли и укладывались в нишах. При этом скелеты разбирались, так что в одной нише были мелкие кости, в других — черепа, уложенные аккуратной пирамидкой, чтоб не покатились. Это было жуткое зрелище, особенно в неровном свете моего прыгающего фонаря. В следующей нише лежали одни руки. Куча рук, навеки сцепившихся высохшими пальцами.
    <...>


    [​IMG]
    Морис Эшер


    «Чтоб отыскать выход из любого лабиринта, — ораторствовал Вильгельм, — существует только одно средство. На каждой новой развилке… новой — то есть прежде не попадавшейся… проход, из которого мы появляемся, помечаем тремя крестами. Если мы попадаем на развилку, где уже нанесены кресты, то есть где мы уже предварительно побывали, — оставляем у приведшего нас прохода только один крест. Если помечены все двери — значит, надо поворачивать обратно. Но если какие-то проходы на развилке пока что не отмечены крестами, нужно выбрать любой и поставить у него два креста. Входя в проем, уже отмеченный одним крестом, прибавляем к нему два новых, чтобы у прохода набралось в сумме три креста. Весь без исключения лабиринт обойти удастся, если ни разу ни на одной развилке не поворачивать в проход с тремя крестами, при условии что в нашем распоряжении остается еще хотя бы один проход, тремя крестами не отмеченный…»
    «Как вы все это помните? Вы изучали лабиринты?»
    «Нет. Я вспомнил старинный текст, который однажды читал».
    «А если все это выполнять — удается выбраться?»
    «Почти никогда. Насколько мне известно. Но тем не менее попробуем...»
    <...>
    ...мы кружили и кружили по комнатам без всякой надежды, впустую, махнув рукой на надписи, которые уже казались совершенно одинаковыми. Снова была семиугольная зала, снова мы описали круг по примыкавшим к ней комнатам — все без толку, выхода не было. Наступила минута, когда Вильгельму пришлось признать свое поражение. Единственное, что оставалось, — это улечься тут же спать в надежде, что на следующий день Малахия нас выведет. Так мы брели, сокрушаясь о позорной развязке нашего славного предприятия — и вдруг непонятно как оказались в той семиугольной первой зале, откуда начиналась лестница. Вознеся горячие благодарственные молитвы, мы, не помня себя от радости, ринулись вниз.
    Добежав до кухни, мы юркнули за очаг, помчались по коридору оссария — и клянусь, что зловещий оскал этих голых черепов показался мне сладчайшей улыбкою любимых друзей. Мы выбрались из оссария, пересекли церковь и, сойдя по ступеням северного портала, счастливые, опустились на какие-то могильные камни. Чистейший воздух зимней ночи вливался в грудь, как божественный бальзам. Вокруг сияли звезды и все ужасы библиотеки разом отступили куда-то далеко.
    «Как хорош мир и как отвратительны лабиринты», — с облегчением произнес я.
    «Как хорош был бы мир, если бы имелось правило хождения по лабиринтам», — ответил учитель".

    Умберто Эко, "Имя розы"


    [​IMG]
    Жос де Мей
     
  25. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.938
    Симпатии:
    2.647
    [​IMG]
    Жос де Мей


    "Перешли в третью комнату. Она оказалась пустой — ни книг, ни вывески. Зато под окном каменный алтарь. Три дверных проема: один тот, из которого мы вышли, другой вел в семиугольную комнату — ту самую, с которой мы начали, — третий уводил в новое помещение, похожее на все прежние, но с новой надписью: «Obscuratus est sol et aer». Отсюда был проход в следующую комнату с вывеской «Facta est grando et ignis». Тут других дверей не было, то есть этот зал представлял собой тупик, из которого всякому вошедшему оставалось только повернуть обратно.
    «Разберемся, — сказал Вильгельм. — Пять квадратных комнат, или вернее слегка трапециевидных, в каждой по окну… Эти комнаты окружают семиугольный зал без окон, но с лестницей… Элементарно, милый Адсон. Мы в восточной башне. Каждая башня снаружи имеет пять граней, пять окон. Вот и все. Эта пустая комната смотрит на истинный восток — так же как и хор церкви — и на рассвете солнечные лучи прежде всего озаряют алтарь. По-моему, это весьма правильно и благопристойно. Единственное, что тут необычно, — гипсовые стекла. Хитрая выдумка. Днем они прекрасно проводят свет. А ночью скрадывают все — даже лунное сияние. Вообще-то не ахти какой лабиринт. Надо посмотреть, куда ведут две остальные двери семиугольного зала. Думаю, что здесь я не заблужусь».
    Учитель ошибался. Создатель библиотеки оказался хитрее, чем думал Вильгельм. Не могу толком объяснить, в чем было дело, но с тех пор, как мы вышли из башни, продвигаться становилось все труднее. Попадались комнаты с двумя, а то и тремя дверьми. В каждой было по окну — даже в тех, куда мы переходили из других комнат, также имевших окна, причем полагая, будто направляемся в центр Храмины. Везде одинаковые шкапы и столы, одинаковые ряды книг. Ничто не помогало отличать одну комнату от другой. Мы попробовали сверяться с надписями. Вторично наткнувшись на вывеску «In diebus illis», мы решили было, что это та самая комната, из которой мы недавно вышли. Но в той напротив окна имелась дверь, уводившая в соседний зал, определенно именовавшийся «Primogenitus mortuorum»; а здесь размещенная на том же месте дверь вела в комнату «Apocalypsis Iesu Christi», то есть называвшуюся так же, как самый первый семиугольный зал, но только он был семиугольный, а эта комната — трапециевидная. Так мы пришли к выводу, что одни и те же надписи повторяются в разных помещениях. Две комнаты с вывесками «Apocalypsis» оказались совсем рядом; дальше шла комната с новой надписью — «Cecidit de coelo stella magna».


    [​IMG]
    Морис Эшер


    Происхождение этих надписей было очевидно — Откровение Иоанна. Но мы не могли уяснить ни цель, ни логику их размещения. Еще сильнее запутывалось дело из-за того, что некоторые — немногие — вывески были выполнены в алом, а не в черном цвете.
    Нас снова занесло в семиугольный первый зал (его мы узнавали безошибочно — там была лестница в скрипторий). Отсюда имело смысл продвигаться строго последовательно в избранном направлении, скажем, в правую сторону. Однако пройдя три комнаты, мы уперлись в стену. Отсюда путь лежал только вбок, через дверь в боковой стене. Там была комната снова с двумя дверьми — ломать голову не приходилось, — а за ней цепочка из четырех комнат и опять тупик. Из тупика мы вернулись в предыдущее помещение. Оставался еще один, неизведанный проем. Мы поспешили туда, миновали какую-то новую комнату — и оказались опять в исходном семиугольном зале.
    «Как называлась последняя комната, из которой мы возвратились?» — спросил Вильгельм. Я напрягся и вспомнил: «Equus albus».
    «Прекрасно. Найти сумеем?»
    Найти ее мы сумели. Теперь из комнаты «Equus albus» мы повернули не туда, куда прежде, а в помещение, осененное вывеской «Gratia vobis et pax», а оттуда, повернув направо, попали в какую-то новую анфиладу, которая, похоже, назад не вела. Хотя и там мы натолкнулись на все те же «In diebus illis» и «Primogenitus mortuorum» (новые это были комнаты? или уже виденные?) — но зато в следующем зале обнаружили надпись определенно до тех пор не встречавшуюся: «Tertia pars terrae combusta est». И тут мы обнаружили, что запутались и уже не можем соотнести свое положение в пространстве с первоначальным — с восточной башней.
    Подняв фонарь высоко над головою, я наугад шагнул в боковую комнату. И вдруг навстречу мне из темноты поднялось какое-то чудище уродливого сложения, клубящееся и зыбкое, как призрак.
    «Дьявол!» — закричал я. Светильник чуть не раскололся об пол, а я, весь помертвев, забился в объятиях Вильгельма. Тот подхватил фонарь, мягко отстранил меня и двинулся вперед с решительностью, на мой взгляд сверхъестественной. Надо думать, он тоже увидел это существо, так как вздрогнул и отскочил. Затем вгляделся внимательнее, снова поднял фонарь и ступил вперед. И захохотал.
    «Ну, это ловко! Да тут же зеркало!»
    «Зеркало?»
    «Зеркало, зеркало, храбрый рыцарь. Только что в скриптории ты с такой отвагой кинулся на живого врага! А тут увидел собственную тень — и чуть не умер. Кривое зеркало. Увеличивает и искажает фигуру»".

    Умберто Эко, "Имя розы"


    [​IMG]
    Иштван Орос


    Ещё по теме:
    http://forum.arimoya.info/threads/А...в-Художники-и-писатели-со-своими-мифами.1510/
    http://forum.arimoya.info/threads/Маргиналии-как-есть-и-как-мотив-для-вдохновения.2862/
    http://forum.arimoya.info/threads/Как-много-их.295/
     
Статус темы:
Закрыта.

Поделиться этой страницей