Хрестоматийное

Тема в разделе "Человеческий опыт", создана пользователем Мила, 24 ноя 2011.

  1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    Из "Истории одного обольщения" Бориса Жукова.

    "...во времена наибольшей популярности, ни тем более позже у бихевиоризма не было недостатка в критиках – в том числе и принципиальных, отвергавших весь подход целиком. Однако подавляющее большинство критических атак было направлено на единственный пункт бихевиористского кредо: вывод из рассмотрения собственно психологической проблематики. В самом деле, что ж это за психологи, которые принципиально отказываются рассматривать какие бы то ни было психические явления? Какое они вообще право имеют называть себя психологами – то есть «знатоками души»?!
    Претензия, безусловно, справедливая, но на первый взгляд чисто терминологическая.
    Даже во времена триумфального шествия бихевиоризма не все его приверженцы и лидеры принимали фанатический тезис Уотсона о том, что никакого сознания (а также мыслей, чувств, образов и вообще психических явлений) на самом деле нет, что все это – лишь респектабельные светские эвфемизмы для старой глупой выдумки о бессмертной душе.
    Многие, в том числе и самые радикальные, исповедовали так называемый «методологический бихевиоризм»: психические явления, может, в каком-то смысле и существуют, но никак не влияют на поведение, оно определяется не ими. С этой позиции остается один крохотный шажок до полюбовного согласия: пусть, мол, психология и дальше изучает эту самую психику – которая никакими объективными методами не фиксируется, ни на что не влияет и вообще то ли есть, то ли нет. Одна такая «наука» – теология – у нас уже имеется, ну пусть будет в пару к ней вторая. А мы – не психологи, а поведенщики (ведь слово «бихевиористы» буквально означает именно это), мы бедны, да честны, изучаем то, что точно существует и доступно для изучения объективными научными методами – поведение. Все в порядке, никто ни у кого хлеб не отбирает, мы просто занимаемся разным делом.
    Займи бихевиоризм такую позицию – и для упрека в выхолащивании собственно психики не осталось бы никаких оснований. Никто же не упрекает, скажем, лингвиста, что он интересуется только языком древних рукописей, игнорируя их содержание.
    Вероятно, примерно таким «мирным договором» и кончилось бы в итоге противостояние бихевиоризма и других направлений психологии. Но у «объективной науки о поведении» были и другие проблемы, которые нельзя было устранить ни исправлением терминологии, ни смирением гордыни".

    "Проблема врожденной составляющей поведения стояла перед бихевиористской теорией с момента ее формирования.
    Бихевиористы пытались свести ее к анатомии: животное ведет себя определенным образом, потому что его строение приспособлено именно к такому поведению (Уотсон вообще считал, что вся работа мозга – это отправка сигналов определенным мышцам в определенной последовательности, только иногда эти сигналы слишком слабы, чтобы привести мышцу в видимое движение). Но это объяснение уже тогда наталкивалось на трудности. Например, у людей при рождении нет никаких анатомических или физиологических различий между правой и левой рукой, но почему-то большинство людей вырастает правшами и почти все – с предпочтением одной из рук. Уотсон в конце концов от этой проблемы просто отмахнулся: это, мол, просто социальное обучение, если бы левшей вовремя учили, как надо, они бы выросли правшами, впрочем, переучить никогда не поздно. Для феномена право- и леворукости такое объяснение еще можно было принять – при очень большом желании и старательно закрывая глаза на неувязки. Но попробуйте объяснить чем-нибудь подобным поведение личинки угря, вылупившейся из икринки в Саргассовом море и уверенно плывущей оттуда в никогда не виденные ею Двину или Дунай. Или действия осы-помпила, безошибочно поражающей своим жалом нервные центры грозного тарантула, которого она видит впервые в жизни. А между тем этологи описывали все новые образцы сложного врожденного поведения и доказывали несводимость их к внешним стимулам и индивидуальному опыту.
    Если врожденное поведение противоречило основным положениям бихевиоризма, то другая огромная область поведения людей и животных – игра – просто не могла быть описана в бихевиористских понятиях и терминах.
    Что является стимулом для играющих детей? Игрушка? Но одна и та же картонная коробка может быть и королевским дворцом, и пещерой, и космическим кораблем – ничуть при этом не меняясь физически. И наоборот: в руках мальчика, которому родители запретили всякое игрушечное оружие, самые разные предметы – карандаш, метла, хлебный батон – волшебным образом превращаются в вожделенный меч. А другой мальчик, воспитанник еврейского пацифистского детского сада, своими руками (точнее, зубами) превращает квадратный лист мацы в подобие автомата.
    Но ведь играют не только дети. Почему щенок ловит свой хвост? Он ошибочно принимает его за добычу? Но почему он тогда не учится, не исправляет эту ошибку? Почему взрослая кошка увлеченно играет с пойманной мышью вместо того, чтобы сожрать ее – что она, возможно, в итоге и сделает и что сделала бы немедленно, будь она более голодной?
    Какой стимул приостанавливает пищевое поведение и включает вместо него игровое? И что тут служит подкреплением?
    То, что подход «стимул – реакция» оказывается в таких случаях совершенно беспомощным – еще полбеды. Важнее то, что при попытке описать эти явления на языке бихевиористских понятий напрочь пропадает их специфика – то, что позволяет нам считать все эти разнородные формы поведения игрой. Игра исчезает, а конкретные ее проявления отождествляются с теми формами «серьезного» поведения, которые они имитируют. Ловля собственного хвоста превращается в «охотничье поведение», баюканье куклы – в «материнское». А азартный бой подушками в детсадовской спальне – в «проявление агрессии». Разница между «понарошку» и «взаправду» ясна не только пятилетнему ребенку, но и трехмесячному котенку – и только доктора психологии путем многолетней упорной работы над собой обучаются ее не понимать!"

    "Если дата рождения бихевиоризма, при всей ее условности, известна совершенно точно, то дату его смерти нельзя назвать даже приблизительно. Примерно в первой половине 70-х работы тех исследователей, которые еще оставались верны теоретическим знаменам бихевиоризма, окончательно замкнулись в своем кругу и практически перестали оказывать влияние на развитие психологии и наук о поведении в целом. Со смертью Скиннера в 1990 году поредевшее и постаревшее бихевиористское сообщество окончательно выпало из поля зрения науки.
    Однако несколько десятилетий господства бихевиористских взглядов оставили немалое наследие как в академической науке, так и в прикладных дисциплинах, так или иначе связанных с поведением людей и/или животных. Наработанные бихевиоризмом подходы, идеи, понятия (или продукты их «метаболизма») можно обнаружить в самых разных областях человеческой деятельности: от перинатальной медицины до искусствоведения, от проблемы искусственного интеллекта до рекламного бизнеса. Они стали общим местом, и те, кто с ними работает сегодня, обычно не задумываются об их бихевиористском происхождении или даже вовсе не подозревают о нем.
    Как известно, научная химия напрочь отвергла алхимические теории, но включила в себя добытые алхимиками факты и созданные ими методы, Примерно такими же оказались отношения бихевиоризма и современных наук о поведении. Безусловной заслугой бихевиоризма можно считать включение поведенческих феноменов в предмет психологии. Причем эта новация была более важной именно для изучения поведения человека. Экспериментальное изучение поведения животных было хоть и не слишком массовой, но обычной практикой и до манифеста Уотсона (в частности, еще в 1908 году путем таких опытов был установлен эмпирический «закон Йеркса – Додсона» – нелинейная связь между уровнем мотивации и успещностью обучения.) А вот поведением человека как самостоятельным феноменом, как ни странно, не занимался практически никто. Для классической психологии, целиком сконцентрированной на явлениях сознания, это было излишним: зачем смотреть, что человек делает, если можно просто попросить его рассказать, что он думает и что чувствует?
    По сути дела, вся экспериментальная психология, столь бурно и плодотворно расцветшая в ХХ веке, выросла из программного бихевиористского тезиса «предмет психологии – поведение». Правда, смысл его изменился едва ли не на противоположный. В бихевиористской парадигме анализ поведения позволял обойтись без рассмотрения психики объекта исследования. Для современного же психолога-экспериментатора поведение – внешнее проявление психических процессов, позволяющее судить о них – в том числе и о тех их сторонах, которые скрыты от самого испытуемого.
    Не вышли из обращения и разработанные бихевиористами устройства и методики для работы с животными: они стали стандартным инструментом исследования физиологических механизмов некоторых психических функций – прежде всего научения и памяти. Проводить острые физиологические опыты на людях не всегда удобно, а вот сравнить скорость выработки навыка или его сохранность у двух групп мышей, одну из которых подвергали какому-нибудь воздействию, вполне можно. И информативность такого сравнения ничего не теряет от того, что поведение мыши в экспериментальном лабиринте имеет мало общего с ее естественным поведением.
    Что касается идейно-теоретического наследия бихевиоризма, то на первый взгляд современные науки о поведении и его механизмах полностью от него отказались. Однако «духом бихевиоризма» явно веет от некоторых самых современных гипотез и концепций".

    "Чтобы рассказать обо всем наследии бихевиоризма в прикладных областях – от спорта до повышения безопасности движения, от маркетинга до цирковой дрессировки, – нужно было бы писать толстую книгу. Поэтому помимо бихевиоральной терапии (которой посвящен материал на стр...) мы остановимся всего на одной сфере, где последствия влияния бихевиоризма оказались наиболее сокрушительными.
    Как раз на годы господства бихевиоризма приходится резкая смена общественных норм в отношении деторождения: в середине 20-х три четверти родов в США проходили дома; три десятилетия спустя большинство новорожденных появлялось на свет в родильных отделениях больниц. Именно тогда в этих учреждениях утвердился стандарт minimal touch policy, требовавший свести к минимуму физические контакты матери и персонала клиники с новорожденным. Младенцев приносили матерям только для кормления, остальное время они были лишены всяких телесных контактов.
    Трудно утверждать, что эта практика – прямой результат влияния бихевиоризма (примерно в те же времена она сложилась в СССР, где такого влияния не было, – и процветает до сих пор в постсоветских странах). Но именно бихевиоризм подвел под нее «научное обоснование». Мало того: он рекомендовал и в дальнейшем, после выписки из больницы, как можно реже брать детей на руки и вообще как-то соприкасаться с ними. В самом деле, согласно бихевиористской теории, эмоциональная связь новорожденного с матерью – обычный условный рефлекс с пищевым подкреплением. Значит, для его выработки достаточно кормления, остальное время – лишнее. Опять-таки, согласно теории, если младенца брать на руки и укачивать всякий раз, как он заплачет, он очень быстро выучится плакать, чтобы его взяли на руки. А это, мол, избаловывает: ребенок привыкает, что все его желания немедленно исполняются, а надо воспитывать его в строгости и с первых дней жизни приучать к дисциплине. Тогда, мол, он вырастет дисциплинированным и законопослушным гражданином.
    Как показали опыты Харлоу (см. статью «Триумфальный тупик»), неукоснительное выполнение этих рекомендаций обрекло бы детей на глубокую психическую инвалидность. К счастью, у подавляющего большинства мам просто не хватало духу им следовать. Даже образованные, верящие в передовую науку американки, стыдясь собственной слабости и сердясь на себя, таскали и ласкали своих малышей, сюсюкали и пели им песни – и тем обеспечивали им нормальное развитие. (Тем не менее в Америке до сих пор бытует термин «скиннеризировать ребенка» – отучить его плакать и звать родителей.) Сегодня в американских клиниках становится общепринятым «метод кенгуру»: сразу после родов новорожденного кладут на живот матери и больше их уже не разлучают. Хотя одиозная minimal touch policy фактически продолжает применяться к детям с осложнениями – инфицированным, с врожденным иммунодефицитом и т. д.
    Какая, однако, жестокая ирония! Теория, обещавшая раскрыть секрет человеческого поведения, развиваясь и трансформируясь, в конце концов потребовала от человека отказа от естественного человеческого поведения – порыва матери приласкать плачущего малыша. Впрочем, чего же было и ожидать от истории, начавшейся с попытки человеческой мысли отрицать саму себя".


    Борис Жуков, "ИСТОРИЯ ОДНОГО ОБОЛЬЩЕНИЯ или УПРАЗДНЕНИЕ ДУШИ. К СТОЛЕТИЮ БИХЕВИОРИЗМА"
     
    Нафаня нравится это.
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    "Человеческий мозг живет в двадцатом веке; сердце большинства людей - все еще в каменном. Человек в большинстве случаев еще недостаточно созрел, чтобы быть независимым, разумным, объективным. Человек не в силах вынести, что он предоставлен собственным силам, что он должен сам придать смысл своей жизни, а не получить его от какой-то высшей силы, поэтому людям нужны идолы и мифы. Человек подавляет в себе иррациональные страсти - влечение к разрушению, ненависть, зависть и месть,- он преклоняется перед властью, деньгами, суверенным государством, нацией; и хотя на словах он отдает должное учениям великих духовных вождей человечества - Будды, пророков, Сократа, Иисуса, Магомета,- он превратил эти учения в клубок суеверий и идолопоклонства. Как же человечество может спастись от самоуничтожения в этом конфликте между преждевременной интеллектуально-технической зрелостью и эмоциональной отсталостью?"

    "Замещение, подмена подлинных актов мышления, чувства и желания в конечном счете ведет к подмене подлинной личности псевдоличностью. Подлинное "я" является создателем своих психических проявлений. Псевдо-"я" лишь исполняет роль, предписанную ему со стороны, но делает это от своего имени. Человек может играть множество ролей и быть субъективно уверенным, что каждая из них - это он. На самом же деле человек разыгрывает каждую роль в соответствии со своими представлениями о том, чего от него ждут окружающие; и у многих людей, если не у большинства, подлинная личность полностью задушена псевдоличностью. Иногда во сне, в фантазиях или в состоянии опьянения может проявиться какая-то часть подлинного "я": чувства и мысли, не возникавшие уже много лет. Иногда это дурные мысли, которые человек подавляет потому, что боится или стыдится их. Иногда же это лучшее, что в нем есть, но оно тоже подавлено из-за боязни подвергнуться насмешкам или нападкам за эти чувства и мысли .
    Утрата собственной личности и ее замещение псевдоличностью ставят индивида в крайне неустойчивое положение. Превратившись в отражение чужих ожиданий, он в значительной степени теряет самого себя, а вместе с тем и уверенность в себе. Чтобы преодолеть панику, к которой приводит эта потеря собственного "я", он вынужден приспосабливаться дальше, добывать себе "я" из непрерывного признания и одобрения других людей. Пусть он сам не знает, кто он, но хотя бы другие будут знать, если он будет вести себя так, как им нужно; а если будут знать они, узнает и он, стоит только поверить им.
    Роботизация индивида в современном обществе усугубила беспомощность и неуверенность среднего человека. Поэтому он готов подчиниться новой власти, предлагающей ему уверенность и избавление от сомнений".

    "Мы могли бы привести массу примеров из повседневной жизни, в которых людям кажется, будто они принимают решение, будто хотят чего-то, но на самом деле поддаются внутреннему или внешнему давлению "необходимости" и "хотят" именно того, что им приходится делать. Наблюдая, как люди принимают решения, приходится поражаться тому, насколько они ошибаются" принимая за свое собственное решение результат подчинения обычаям, условностям, чувству долга или не прикрытому давлению. Начинает казаться, что собственное решение - это явление достаточно редкое, хотя индивидуальное решение и считается краеугольным камнем нашего общества".

    "Изучая психологические предпосылки победы нацизма, нужно с самого начала провести различие между двумя группами населения. Часть народа склонилась перед нацистским режимом без сколь-нибудь значительного сопротивления, но и без восторга от идеологии или политической практики нацизма. Другая часть народа была чрезвычайно увлечена новой идеологией и фанатически предана тем, кто ее провозглашал. Первая группа состояла в основном из рабочего класса, а также из либеральной и католической буржуазии. Но хотя эти слои относились к нацизму враждебно с самого момента его зарождения... хотя они имели прекрасную организацию - особенно рабочий класс, - они не проявили того внутреннего сопротивления, какого можно было бы ожидать, судя по их политическим убеждениям. Их воля к сопротивлению сломалась очень скоро, и с тех пор, они не доставляли особых трудностей новому режиму (конечно, за исключением того малого меньшинства, которое героически борется с нацизмом все эти годы). По-видимому, эта готовность подчиниться нацистскому Я режиму была психологически обусловлена состоянием внутренней усталости и пассивности, которые... характерны для индивида нашей эпохи даже в демократических странах.
    <...>
    Наверно, для среднего человека нет ничего тяжелее, чем чувствовать себя одиноким, не принадлежащим ни к какой большой группе, с которой он может себя отождествить. Гражданин Германии, как бы ни был он чужд принципам нацизма, должен был выбирать между одиночеством и чувством единства с Германией, и большинство выбрало единство.
    <...>
    В противоположность отрицательному или равнодушному отношению рабочего класса, либеральной и католической буржуазии низшие слои среднего класса (мелкие лавочники, ремесленники, служащие) восторженно приветствовали нацистскую идеологию.
    В этой второй группе населения, составившей массовую опору нацистского движения, люди старшего поколения формировали более пассивный слой; их сыновья и дочери стали активными борцами. Нацистская идеология - дух слепого повиновения вождю, ненависть к расовым и политическим меньшинствам, жажда завоевания и господства, возвеличение немец- кого народа и "нордической расы" - имела для них огромную эмоциональную притягательность. Именно это покорило их, превратило в пылких приверженцев нацизма и борцов за его дело.
    Почему же нацистская идеология оказалась столь привлекательной для низов среднего класса? Ответ на этот вопрос необходимо искать в социальном характере этой группы населения. Ее социальный характер заметно отличается от социального характера рабочего класса, верхов среднего класса и высших классов, в том числе аристократии. В сущности, некоторые черты, характерные для этой части среднего класса, видны на протяжении всей истории: любовь к сильному и ненависть к слабому, ограниченность, враждебность, скупость - в чувствах, как и в деньгах, - и особенно аскетизм. Эти люди всегда отличались узостью взглядов, подозрительностью и ненавистью к незнакомцу, а знакомый всегда вызывал у них завистливое любопытство, причем зависть всегда рационализировалась как презрительное негодование; вся их жизнь была основана на скудости - не только в экономическом, но и в психологическом смысле".

    "Причины этого процесса слишком многочисленны и сложны, чтобы разбирать их здесь подробно. Я упомяну лишь несколько из них. Крушение прежних символов власти и авторитета - монархии и государства - отразилось и на личных символах авторитета, то есть на родителях. Родители требовали от молодежи почтения к тем авторитетам, но раз они оказались несостоятельны, то и родители потеряли престиж и власть. Другая причина состояла в том, что в новых условиях, особенно в условиях инфляции старшее поколение растерялось и оказалось горазд менее приспособленным, чем более "гибкая" молодежь. В результате молодое поколение ощущало свое превосходство и уже не могло принимать всерьез ни учения старших, ни их самих. И кроме того, экономический упадок среднего класса отнял у родителе традиционную роль гарантов будущности их детей.
    Старшее поколение низов среднего класса было более пассивно в своей горечи и разочаровании, молодежь стремилась к действию".

    "...низы среднего класса были удовлетворены не только идеологией. Политическая практика реализовала обещания идеологии: была создана иерархия, в которой каждый имел кого-то над собой, кому он должен был повиноваться, и кого-то под собой, над кем ощущал свою власть. Человек на самом верху - вождь - имел над собой Судьбу, Историю или Природу, то есть некую высшую силу, в которой мог раствориться. Таким образом, идеология и практика нацизма удовлетворяют запросы, происходящие из особенностей психологии одной части населения, и задают ориентацию другой части: тем, кому не нужны ни власть, ни подчинение, но кто утратил веру в жизнь, собственные решения и вообще во все на свете".

    Эрих Фромм, "Бегство от свободы"
     
    Последнее редактирование: 9 мар 2014
    Нафаня и La Mecha нравится это.
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    "...если даже в коллективе, состоящем из людей, IQ каждого из которых намного, очень намного выше среднего, даже если в коллективе, прекрасно понимающем, для чего «все мы здесь сегодня собрались», даже если у людей, которые не просто ходят каждый день в офис, но живут своей работой, являющейся для них не «службой по призыву» (Beruf), но настоящим призванием (Berufung), — так вот, даже если у таких людей в головах возникают мысли «да что ж ты, в самом деле...», то что же говорить обо всех остальных, обычных горцах или горожанах со свободным доступом к стрелковому и прочему оружию типа «земля — воздух»?"

    Игорь Петров, "Договор или кровь?"

    Источник.
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    "Телевидение не исчезнет из нашей жизни и вряд изменится в достаточной степени, чтобы обеспечить детям приемлемую информационную среду для социализации".

    "Существующее телевидение является ужасающей силой в руках зла, но оно может быть и силой в руках добра. Точнее – могло бы стать, однако вряд ли станет. Причина в том, что задача стать мощной культурной силой – это очень трудоемкая задача. Неоправданно ожидать от тех, кто производит 20 с лишним часов медиа-продукции в день, что это будет хорошая продукция. На самом деле, задача произвести 20 часов хорошего материала просто непосильна – гораздо проще нахалтурить 20 часов посредственности или плохого материала. По мере увеличения количества телевизионных каналов становится все труднее отбирать людей, способных одновременно делать и качественно, и полезно, и интересно. Но есть и другая сторона вопроса: достаточно трудно себе представить, чтобы кому-то, даже при дискретном потреблении, пришло в голову просмотреть все 20 часов хорошего, качественного телевидения в день".

    Джон Кондри, "Ворующий время, неверный слуга: телевидение и американские дети"


    "Руководитель телеканала сказал мне несколько совершенно чудовищных вещей, в правоту которых он, естественно, верил. Он сказал, что телевидение должно поставлять людям именно то, что они хотят – как будто бы у него есть знание об этом, просто производная статистики того, что они смотрят. Но он же может только выяснить – с помощью этой статистики – что они смотрят из предложенного телеканалом; никакого представления о том, что они хотят смотреть, на основании текущих данных о потреблении, получить нельзя…
    Этот разговор был буквально невероятным. В частности, телевизионщик верил в то, что по соображениям демократии он обязан двигаться в том направлении, которое он мог познать – в направлении наиболее популярных программ. В демократии сегодня нет ничего, кроме необходимости избегать диктатуры. В демократии нет ничего, что говорило бы об обязанности людей, наделенных большим знанием, скрывать его от тех, у кого этих знаний меньше или нет вовсе. Наоборот, демократия всегда подразумевает стремление к росту уровня образования. Это старинная, традиционная роль демократии. Если бы в жизни применялся метод “следования желаниям потребителя”, то мы получали бы с каждым поколением все более низкий уровень образования, потому что, статистически, большинство людей не любят учиться… <...> Это неправильный закон, потому что если ты предлагаешь аудитории все более ухудшающееся программирование, аудитория принимает этот некачественный продукт. Если ты на этих низких уровнях качества приправляешь произведения – добавляешь в них секс и насилие – ты учишь зрителей требовать еще больше секса и насилия. Поскольку это простой и понятный принцип – и для продюсера, и для потребителя, – то ситуация для создателя телевизионного продукта еще больше упрощается. “Специи” становятся основой содержания, потому что они востребованы потребителем; с каждым циклом производства все меньше содержания и все больше специй – которые просто скрывают отвратительное качество предлагаемого продукта".

    "В цивилизованном обществе люди должны вести себя соответственно цивилизационному уровню. Именно это – задача образования, снижение насилия. Удивительно, но работники телевидения не задумывались об этом".

    "Суть демократии в том, что политическая власть находится под контролем. Никто в рамках демократической договоренности не избавлен от контроля. Сегодня телевидение обладает политическим потенциалом колоссальной силы, этот потенциал практически всеобъемлющ. Это как будто бы Господь Бог говорит с нами, и очевидна возможность использования этой силы во вред. Такая сила сама по себе слишком велика для демократии, но тем более демократия не может допустить, чтобы такой силой злоупотребляли. Но ей сегодня злоупотребляют, например, в Югославии. Ей злоупотреблял СССР. У Гитлера не было полноценного телевидения, но всепроникающая пропагандистская машина была примерно такой же силы, как телевидение сегодня. Если представить совмещение, то его сила была бы практически бесконечна. Это подталкивает нас к выводу, что настоящая демократия не может существовать без контроля над телевидением, или долго не просуществует, если кто-то обнаружит эту разрушительную силу".

    "Враги демократии еще не вполне осознают силу телевидения. Но когда они действительно поймут, что они могут сделать с помощью этого медиума, они прежде всего воспользуются им в самых опасных ситуациях. Может оказаться, что сопротивляться будет слишком поздно".


    Карл Поппер, из интервью, данного журналу RESET в августе 1994 года

    Источник.
     
    La Mecha и plot нравится это.
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    Из беседы Елены Фанайловой на Радио Свобода с Владимиром Корсунским, главным редактором Грани.ру, Натальей Зоркой, зав. отделом социополитических исследований Левада-Центра, Леонидом Велеховым, директором Московского бюро Радио Свобода, Андреем Бильжо, художником, при участии Валерия Соловья, профессора МГИМО, и др.: "Пропагандистская война" (начало).

    "Елена Фанайлова: Почему же мы говорим о пропаганде, а не о журналистике? Почему мы говорим даже не об информационной войне, а пытаемся найти какие-то другие слова, типа – медиа-манипуляции, пропаганда, о том телевизионном потоке, который сопровождает события на Украине, начиная с ноября прошлого года?

    Владимир Корсунский: Медиа-манипуляции, пропагандистская война – это то, чем занимаются сегодня бывшие журналисты. Это называется спецпропаганда. Это такая запись в военном билете, такая военная специальность, этому учат. Учат воздействовать на сознание, менять ориентацию, не только личностную, а целых заданных групп населения, конкретных. Вот если тебе надо переориентировать обувщиков на зубных врачей, ты не сможешь, но если тебе надо группу избирателей, которые обычно голосуют за коммунистов, переориентировать на то, чтобы они голосовали за "Единую Россию", то это легко делается. Есть технологии, которые позволяют это делать. Можно конкретные части общества просто делить, переставлять, общество собирается из кубиков. Ровно это произошло с обществом и происходит.
    Есть признаки, по которым можно отследить начало пропагандистской войны, еще с дальних подступов. Начинается все с того, что рвутся человеческие связи. Общество переключается на опознавательную систему "мы и они", "свой - чужой". Обществу внушают, что твои вчерашние приятели, с которыми у тебя куча общих дел, общая жизненная история, вы вместе пили, дружили, любили, растили детей, вы ходите друг к другу в гости, и вдруг выясняется, что один из вас – либерал, другой – путинист, третий – хохлолюб, четвертый еще кто-то. И все, вы забыли про то, что этот человек был вам родным, вы его определяете по клише, которое вам подарено. И вы к нему относитесь не как к личности, а как к представителю некой массы, вам враждебной. И другие связи завязываются, вы теряете личностные связи и завязываете общественные. И вы уже представитель какой-то группы, вы перестаете быть самими собой.
    Хочу процитировать кусок, где Фрейд ссылается еще на Лебона. "Самый поразительный факт, - отмечает Лебон, - наблюдающийся в толпе: каковы бы ни были индивидуумы, составляющие ее, каков бы ни был их образ жизни, занятий, характер или ум, одного их превращения в толпу достаточно, для того чтобы у них образовался род коллективной души, заставляющей их думать, чувствовать, действовать совершенно иначе, чем думал бы, действовал и чувствовал каждый из них в отдельности". Вот это ровно та задача – превратить их в толпу.
    <...>

    Наталья Зоркая: ...все началось очень давно – деморализация общества, размывание общих ценностей, пресловутый стеб, прочертивший линию к цинизму успешных и имморализму общества, которое легко соглашается на любую самую бредовую ложь, любые чудовищные ярлыки, навешиваемые на якобы братьев-украинцев. И работает это таким образом, что для человека происходит такой эффект дереализации: говорится о том, что сам человек не может проверить, он сам не знает на своем опыте.

    Елена Фанайлова: Это один из главных принципов внушения – использовать незнание?

    Наталья Зоркая: А чем меньше знание, чем меньше готовность знать… Вот Имре Кертис прекрасную формулу для тоталитарного режима сформулировал: соблазн неведения. Вот этот соблазн неведения в обществе живет уже давным-давно.
    <...>

    Леонид Велехов: ...Сегодня мы отчетливо видим, что наша профессия на самом деле никуда из советского стойла и не ушла. Был советский журналист-пропагандист, отрабатывавший политический, партийный заказ, - вот мы в полном объеме сегодня к этому вернулись. Вернулись через очень драматическую полосу, полную противоречий, когда в конце 80-х и в самом начале 90-х казалось, что действительно все переменится, и профессия журналиста, в том числе, превратится в профессию журналиста. В ту пору в журналистику рекрутировались люди из совершенно других специальностей, привлеченные возможностью говорить по существу, проводить журналистские расследования, выражать некую точку зрения. Но мы помним, как, вместе с тем, журналистика очень быстро была поставлена на службу тогда еще даже не политическим партиям, политическому заказу, а бизнес-заказу.
    <...>

    Владимир Корсунский: ...Спецпропаганда не есть журналистика точно так же, как реклама – тоже пропаганда – не является журналистикой, и те, кто занимается рекламой, в журналистском цехе не считаются за своих".
     
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    "Пропагандистская война" (продолжение).

    "Елена Фанайлова: ...Профессор, в своей лекции Вы упомянули, что существует около 30 методов информационных манипуляций, элементов информационной войны. Расскажите о самых распространенных.

    Валерий Соловей: Самый распространенный - это использование "магических слов", то есть это определение людей с другой стороны, которых нужно заклеймить. Если с одной стороны людей называют бандеровцами и хунтой, а с другой стороны - колорадами и сепаратистами, то происходит дегуманизация, противоборствующие не могут уже рассматривать друг друга как людей. И это влечет за собой соответствующее поведение. Если это нелюди, в них можно и стрелять. Это самый распространенный прием медиа-манипуляции. Еще один прием, очень распространенный, это использование “ослепительного примера”. Все может быть хорошо, но вы находите лишь один случай, который опровергает тенденцию. Скажем, вы показываете солдата с котенком - и образ армии начинает меняться. Вы показываете их людьми, теми, кто заботится о слабых, обиженных и оскорбленных. Кстати, на этом образе построена знаменитая скульптура советского солдата в Трептов-парке "Воин с ребенком".
    Как я уже сказал, приемов таких около трех десятков, используются разные, в зависимости от необходимости. Еще один распространенный прием - это трансфер, перенос. Происходит это обычно путем склейки пленки, различных сюжетов. Вы показываете сначала некий исторический материал, негативный, а потом приклеиваете к нему современные события, и тем самым происходит трансфер, то есть перенос негативного отношения с прошлого на современность.

    Елена Фанайлова: Вы в своей лекции говорили о том, что это прием, который использовался при описании современных украинских националистов, когда с ними монтируется военная хроника?

    Валерий Соловей: Его можно использовать, когда и где угодно. Можно описать им выступление Алексея Навального в Москве. Достаточно поймать на митинге его правую руку, выброшенную куда-то в сторону, потом вы показываете Муссолини, салютующего толпе - и вот, пожалуйста, очень хорошая склейка, трансфер.

    Елена Фанайлова: Какие мифологемы сейчас используются?

    Валерий Соловей: Мифологемы используются как раз самые древние. Украина предстает в объективе российской медиа-машины как воплощение хаоса. Это самая древняя мифологема, что ничего хорошего нельзя ожидать на Украине и от Украины. Все, что там происходит, это кровь, насилие и беспорядки. На этом фоне Россия выглядит очень выигрышно.

    Елена Фанайлова: Как образец порядка?

    Валерий Соловей: Да, как образец порядка. Как воплощение дисциплины, справедливости, организации. Причем людям об этом не говорят, они сами делают такой вывод. Это очень важно, этим медиа-манипулирование отличается от пропаганды. Пропаганда склонна акцентировать внимание на том, кто хороший, кто плохой, она это объясняет. Медиа-манипулирование не объясняет, оно людей подталкивает самих делать определенные выводы. Потому что у людей возникает, социология это показывает: не дай бог, чтобы у нас произошло что-то похожее на украинские события. И это результат очень эффективного воздействия медиа-машины. Надо понимать, что конфликт вокруг Украины - это конфликт именно медиа-интерпретаций, конфликт картинок".


    Лекция Валерия Соловья на форуме находится здесь.
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    "Пропагандистская война" (окончание).

    "Наталья Зоркая: ...пропаганда была успешна, не столько работая на древних, архаичных мифах, сколько на советских мифах. То есть актуализовались те самые советские мифы и те механизмы, которые их поддерживали, которые существовали при Советском союзе. Синдром осажденной крепости, изоляционизм, мы окружены врагами… Уже до украинских событий был зафиксирован самый высокий показатель "врагов России" - под 80 процентов еще задолго до Майдана считали, что Россия окружена врагами. Все законы репрессивные, которые принимались последнее время, они же воспринимались репрессивными очень узким слоем нашего общества, который, к моему глубочайшему сожалению, с начала 90-х и не вырос. Как было 7-8 процентов людей, которые могли ответственно развивать страну, включаться в каких-то реформистские дела, их так больше и не стало.
    Мы за 20 лет не нарастили другие какие-то группы. То есть ценности, которые были у этого узкого слоя, фактически не перешли к другим людям. И только сейчас это же узкий слой, кстати, начиная с выборов, когда общество очнулось - как это, фальсификации, не может быть! Да эти фальсификации были все время, никто не обращал внимания на то, чем живет страна. И вот это были тяжелые годы, начало понимания того, что мы - это не вся страна, вся страна устроена по-другому. И сейчас, конечно, на фоне украинских событий тяжелейшая депрессия и разочарование, что изнутри общества нечего противопоставить этим событиям. Сопротивление же полностью блокировано, никакого сопротивления нет.
    <...>

    Елена Фанайлова: ...У меня такое чувство, что люди, которые занимаются пропагандистской войной, достали старые козыри, старые наработки советского времени и их модернизировали.

    Владимир Корсунский: Наработки советского времени - это модернизация геббельсовской пропаганды. Реально, я помню, нас учили по геббельсовским работам в Московском государственном университете. Это подавалось как положительный пример действенной работы с населением.

    Леонид Велехов: И он действительно был крупный специалист в этой области.

    Владимир Корсунский: И до него они тоже были, эти крупные специалисты. Это технологии, чисто технологический процесс, запущенный даже не Геббельсом. Геббельс сам был большим почитателем Фрейда, он очень это любил, и он запомнил из ранних работ Фрейда "Психология масс и анализ человеческого Я" - там есть пример, где Фрейд чуть ли не про себя пишет, как он идет по улице, по тротуару и видит митинг рядом, и он прислушивается и слышит, что какую-то чушь они несут. А народ беснуется, кричит "ура", флажками размахивает, всячески это приветствует. Он решил просто подойти и посмотреть на этих людей. Он пришел в толпу, начал смотреть на эти лица, и то, что говорили, ему не нравилось, но в какой-то момент он поймал себя на том, что он вместе с ними кричит что-то.

    Елена Фанайлова: То есть он открыл механизм индукции, как толпа может индуцировать человека. Это заразно.

    Леонид Велехов: И я это очень хорошо помню, между прочим, по себе. Я прилетел в Ирак во время готовившихся бомбардировок США, это был 1998 год, и я помню, как точно так же, увидев демонстрацию в поддержку Саддама Хусейна, я приблизился к ней, а через несколько минут ощутил себя "идущим вместе". Наверное, у меня было ощущение в этот момент какого-то стеба, игры, но я не был уверен, что не был этим захвачен. А раз уж мы вспомнили Геббельса, то вспомним и главный тезис его пропагандистский, что ложь и пропаганда, чем грубее, тем действеннее.

    Владимир Корсунский: Чем чудовищнее ложь, тем в нее охотнее верят.
    <...>

    Елена Фанайлова: Какой повреждающий эффект этой войны, Андрей?

    Андрей Бильжо: Мне кажется, чудовищный. Я всегда как-то шутил на эту тему раньше и не верил в то, что влияние телевидения может быть таким губительным. Мне казалось, что это невозможно, что думающий человек может как-то фильтровать информацию, интонацию, жестикуляцию. Но то, что происходит сейчас, совершенно чудовищно. Это полное разрушение, особенно у людей с неустойчивой психикой, инфантильных людей, которых, как оказалось, в нашей стране довольно большое количество. Ну, просто меняется мировоззрение. В психиатрии есть такое понятие - индуцированный бред, когда окружающие психически больного человека, носителя этого бреда, ему верят. Они верят в то, что он говорит, особенно если это человек харизматичный, сильный, и вдруг у него психоз, и он начинает говорить, что вокруг марсиане. И эти здоровые люди начинают ему верить, тоже находят какие-то аргументы, у них своя паралогика, как говорят психиатры. <...>
    И это я наблюдаю с очень многими людьми, которые становятся носителями этой чудовищной пропаганды. Я здравомыслящий человек и в той или иной степени профессионал, у меня устойчивая психика, но я практически не смотрю телевизор, я себя берегу. Не потому что я боюсь за свою психику, а я просто начинаю очень беситься. <...> ...как показывает нам история, заболеть этим довольно легко и быстро, а вылечиться от этого очень и очень сложно, и будут рушиться идеалы, как у тех, кто верил в Ленина и Сталина, и у многих они до сих пор не разрушились. И это передается из поколения в поколение. <...>

    Елена Фанайлова: То есть, Андрей, ваш диагноз, что медицина здесь бессильна?

    Андрей Бильжо: Медицина здесь бессильна, здесь должна быть какая-то закалка психики, какие-то контраргументы...
    <...>

    Елена Фанайлова: Что мы порекомендуем людям, которые не хотят быть жертвами информационной войны, как им этого избегать? Вот опять же профессор Соловей рекомендует не смотреть телевизор. Потому что живая картинка обладает гораздо большим суггестивным влиянием, то есть влиянием внушения, чем если вы просто читаете новости. Читайте новости в интернете, где хотите, в каких угодно СМИ, любой направленности. Но если вы читаете, у вас в два раза больше критика, чем если вы смотрите телевизор.

    Наталья Зоркая: Я бы это поддержала. Тем более если учесть, что если у нас в начале перестройки читали газеты 60 процентов населения, то теперь это всего 7 процентов. Так что пора возвращаться к газетам, пора возвращаться к чтению. Это дисциплинирует, это работает на понимание, на рамки и так далее.
    <...>

    Владимир Корсунский: У меня довольно простой рецепт: никогда не ходите строем, не участвуйте в чужих войнах и не верьте пропагандистам.

    Леонид Велехов: А у меня нет никаких рецептов. Только надо помнить, что ничего хуже войны нет. И как гласит старая пословица: худой мир лучше доброй ссоры. Поэтому с этим делом надо заканчивать, в том числе и в собственном сознании, с этим вот ощущением воюющего государства, существующего врага. К сожалению, действительно, опять же мы обращаемся к истокам, как давно власть, допутинская, ельцинская, стала внушать это осуждение, возрождать этот синдром осажденной крепости. Вся эта борьба с расширением НАТО, потом кампания вокруг Югославии и так далее. Общество очень долго готовилось к вот этому ощущению себя каким-то осажденным, в одиночку воюющим непонятно с кем и непонятно за что народом, в каком оно сейчас пребывает".



    [​IMG]
    Георгий Пинхасов
     
  8. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    Из беседы Елены Фанайловой на Радио Свобода с Александром Морозовым, шефом-редактором "Русского журнала", Никитой Петровым, историком XX-го века, историком тоталитаризма, Гасаном Гусейновым, филологом, исследователем современного русского языка, Лилей Пальвелевой, ведущей рубрики "Ключевое слово" "Радио Свобода", Марией Галиной, писателем, и др.: "Пропагандистская война, Часть 2" (начало).

    "Александр Морозов: ...это такая масштабная информационная спецоперация, по всем лекалам и учебникам написанная, обрушенная на собственное население. А в этих учебниках написано, среди прочих пунктов, что необходимо переворачивать устоявшиеся смыслы основных универсальных категорий в свою пользу. То есть, собственно говоря, там это было и в 30-е годы, когда эта система Коминтерна воевала с остальным миром, но она говорила, что это она демократия, а там нет демократии. <...> Когда политический миф анализируют, видны его противоречия. Простой пример, скажем, образ Запада: одновременно высказывается тезис, что Запад гниет, умирает, он беспомощен, утратил свои ценности, но он же рисуется в качестве ужасно страшного противника, который подступает ко всем границам, коварно придвигает НАТО, уже в Крыму скоро будет военная база НАТО, и только поэтому мы туда входим... Вот такая необоримость этого врага. И как это смыкается - картина его беспомощности и одновременно всесилия? Так устроен политический миф, конструирующий врага.
    <...>

    Никита Петров: ...вся пропагандистская кампания рассчитана на плохо думающих людей. Ведь в нашей советской истории мы знали примеры подобных шумных, громких, истеричных кампаний. Взять, например, послевоенную кампанию против Тито. Ведь здесь по законам геббельсовской пропаганды - Тито непременно надо было назвать фашистом, его режим - фашистским, его руководство - кликой. И вот когда весь набор необходимых терминов составился, вы по Геббельсу "правильно" назвали явление, и дальше вам нужно только эту тему развивать, внедрять, с разных сторон обсасывать...

    Гасан Гусейнов: Это очень интересно, с одной стороны, это тема, которая напоминает о том, что было в конце 40-х годов, в самом начале 50-х, с другой стороны, есть новое, и это новое делает меня пессимистом в оценке нынешней ситуации. Потому что главное, конечно, это колоссальный информационный поток, который почти постоянно присутствует в сознании людей. Давайте попробуем сравнить газетно-радийный поток, который сопровождал жизнь обычного человека в конце 40-х годов, с телевизионно-интернетным потоком нынешним. Это совершенно разные вещи. Там это измерялось минутами в лучшем случае, в худшем случае часами, даже несмотря на постоянно включенную радиоточку, а сейчас это очень мощный поток, визуальный, телевизионный, с помощью демотиваторов, постоянно кричащий в ухо или мелькающий перед глазами. И он никуда не девается. То есть он все время присутствует, слова эти постоянно нас сопровождают, мы постоянно участвуем в воспроизводстве слов такого рода. И это воспроизводство само по себе делает так называемых обычных людей творцам этого языка ненависти. Это не только несколько каких-то там центров производства этого языка, имеется в виду в какой-нибудь администрации президента или в каких-то других структурах, в ФСБ или где-то еще. Нет, огромный творческий потенциал народа участвует в этом. Из этих недр возникло все от "колорадов"... это наблюдение, которое никакое ЦРУ, ФСБ или КГБ не породило, это произошло в народе, в обычных людях. "Православие головного мозга" - как ругательство, что это, кто это придумал, вбросил? Кто-то сказал, и другой это сказал, и это возникло.
    И это очень тяжелое наследие. Это просто так не уйдет. Тем более что это легло на благотворную, подготовленную почву, на почву ненависти к политической корректности, которая у нас в обществе под знаком полной свободы и демократии процветала. Ненависть к любой самокритике социальной, к критике языка. То есть с помощью языка мы готовы кого угодно обхаять и облаять, а вот сам язык подвергнуть критике - это не трогай. Говорили "черный" - и будем говорить "черный", говорили "черножопый" - и будем говорить "черножопый", говорили "хохлы" - и будем говорить "хохлы" и так далее. И в недрах народной души, души обычного человека накопилось очень много такого словесного, смыслового, визуального, картинного гноя. И этот гной так быстро сам не выйдет. Я не люблю физикалистские такие образы, приношу свои извинения собеседникам, но это такая масса, которая сидит, и которая вырывается наружу, и как с ней поступать... Вообще, ее интересно анализировать.."
     
  9. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    "Пропагандистская война, Часть 2" (продолжение).

    "Мария Галина: Я очень большой пессимист, когда вы говорите, что люди одумаются и поймут, что им промывали мозги. Исторически мы ничему не учимся, мы учимся постфактум. Когда, скажем, после того же "дела врачей" прошло какое-то время, людям объяснили, что на самом деле этого не было, люди сказали: боже мой, этого же не было, а мы то думали, мы обманывались... Такая массовая пропаганда очень недавнее изобретение, изобретение новейшего времени, и связано оно с появлением новейших СМИ.

    Елена Фанайлова: Это конец ХIХ века, безусловно, и это связано с журналистикой как информационным продуктом, большим проектом носителей для распространения.

    Мария Галина: Когда у нас была безграмотная страна, почти с нулевой грамотностью, до советского периода, и всех обучили читать, было совершенно некритическое отношение к печатному слову. Все, что транслировалось газетами, все принималось за правду автоматом. Это было чудовищное оружие. Появилось радио, в каждом доме радиоточка - чудовищное оружие. Вспомним, как постановка номеров Oрсона Уэллса, когда была достаточно напряженная политическая ситуация, свела с ума всю Америку, они видели марсиан! То есть эти люди действительно видели марсиан, которые наступали на Бронкс и так далее. И всего-навсего это была трансляция голоса из радиоточки. Телевидение - новейшее средство массовой информации. Вообще, психика человека устроена так, что он верит своим глазам. Вот это эволюционная установка.

    Елена Фанайлова: Мария биолог по первому образованию, что важно, поэтому я прошу доверять этому тексту.

    Мария Галина: Если человек видит что-то, он этому обязан верить. Иначе как бы эта обезьяна, которой человек является, она потерпит большой крах, просто ее съезд леопард, - ты видишь, значит, ты должен быстро это оценить: это страшно, это нужно. Мозг не может понять, что то, что он видит по телевизору, это подделка. Значит, мозг это воспринимает как реальность. Когда это подкрепляется неким звуковым рядом, еще каким-то рядом, это реальность. Значит, нам кажется, что такой классный Оруэлл, что он предвидел это все, но я больше всего уверена, что пропагандисты, которые сейчас делают все эти программы, точно так же читали Оруэлла, как мы. Если речь идет о Крыме, "Остров Крым" - вещь, которую читали все. И тут уже непонятно, где обратная связь, где прямая. И я совершенно не уверена, я же вижу, как сообщество фантастов, с каким доверием оно воспринимает то, что транслируется по телевизору, и они говорят: у вас мозги промыты! И все оперируют, как дубинкой, цитатами из "Обитаемого острова" Стругацких, обе стороны. И критически оценить ситуацию, на самом деле, очень трудно. Информационная война проиграна человечеством вообще, глубоко проиграна. И надо разрабатывать индивидуальные методы защиты, ну, шапочки из фольги как бы на каждого свои. Вот единственное, что, с моей точки зрения, может спасти человечество, и не только в данной ситуации.

    Елена Фанайлова: Мы выходим на более широкий разговор об информационной войне, предлагаю перейти к аналогиям и историческим источникам, и опять послушать Морозова.
    Саша, если говорить о каких-то исторических аналогиях нынешнего этапа пропагандистской войны, на что это похоже?

    Александр Морозов: Во-первых, конечно, сами американцы очень потом раскаивались за пропагандистскую кампанию во время иракской войны, она была чрезмерной. То есть конструирование вот такой тотальности угрозы для собственного потребителя было, конечно, чрезмерным. Это один из близких примеров, довольно крупных. И медиа-аналитики, американские и европейские, это анализировали. Второй момент. Вообще говоря, везде, где имеется какой-то пограничный конфликт, большой, военный, длинный, всегда это имеется. Была ирано-иракская война, на нашей памяти еще, и там это все конструировалось. Между СССР и Китаем в свое время была когда-то дружба, а потом начался маоизм, троцкизм, и Китай перестал быть нашим партнером, началось конструирование врага.
    И когда этот враг конструируется, он конструируется всегда по одной схеме. <...> ...для нас в России это важно понимать с культурной стороны, что это то же самое, как во время 18-го, 19-го, 20-го годов - можно было превратить во врагов полностью, скажем, Тамбовщину, что и делалось. И никакой разницы между превращением украинцев в этой пропаганде в бандеровцев и превращением, скажем, тамбовцев в каких-то кровавых кулаков, которые беспощадны, архаичны, противостоят нашей модернизации, они вообще сторонники чего-то там другого, они даже не мы. Но когда потом этот морок рассеивается, выясняется, что они - мы. И этот момент очень важен.

    Елена Фанайлова: Лиля, у вас была идея про аналогии и источники современной информационной войны...

    Лиля Пальвелева: Я думаю, что у всех сейчас возникают самые разные воспоминания и ассоциации в связи с каким-нибудь очередным телевизионным или прочим пропагандистским сюжетом. Но если не говорить о частностях, а в целом, ведь и прежде мы переживали периоды такой вот густой массовой пропаганды, но почему-то так сильно на население это не действовало. В 70-е, 80-е годы, вплоть до 1985-го - это время такого не просто застоя, а время лозунгов. На каждой булочной висело: "Слава КПСС!" и "Мы придем к победе коммунизма!" - но это почему-то так сильно на людей не действовало. Считалось, что это какая-то параллельная реальность по отношению к твоей частной жизни. И я совершенно не понимаю, что случилось, то ли инерция 90-х годов, когда средства массовой информации были более авторитетны, почему сейчас на такое огромное количество населения эта пропаганда таким магическим образом подействовала, почему нет критического отторжения, ничтожно мало его.

    Никита Петров: И мне критического отторжения хотелось бы видеть гораздо больше, но я не считаю достигнутый сегодня результат успехом. Когда мы обращаемся к советскому опыту, там действительно шла постоянная, из года в год пропаганда, которая, в конце концов, вызвала отторжение, а сейчас мы имеем дело с разовой кампанией, которая не длится еще и полугода. Осенью писали против Майдана и всех запугивали очередным призраком цветной революции, но вот с апреля мы видим некий всплеск. И одно дело - беглый огонь, а другое - мощная артподготовка, снаряды для которой в конце концов кончаются. Аргументы кончились. А когда мы говорим о периоде "холодной войны", это десятилетия постоянного промывания мозгов. Ведь даже после войны Литвинов был поражен именно масштабами антиамериканской пропаганды в советской печати. Он в своем кругу говорил, слова были подслушаны и даже доложены Сталину, что такого накала мы не вели даже против Гитлера. "Антигитлеровская пропаганда была на порядок меньше, чем негативные оценки и пропаганда, которую мы сейчас ведем против англосаксов", - говорил Литвинов.
    И в данном случае я считаю, что есть одна простая вещь. Нынешняя пропаганда рассчитана на сиюминутный эффект, но она не даст никакого долговременного результата. Потому что она настолько нелепа, искусственна, чудовищна, подменяет понятия, что рано или поздно...
    <...> "Крым наш" - это апелляция к архетипическим настроениям имперского сознания. Ведь 20 лет промывают мозги, между прочим, в этом направлении, но издалека и весьма деликатно. Сначала началось с реанимации советских каких-то признаков, праздников, ценностей, гимна... Я считаю, что все это было, на самом деле, крайне вредно, потому что не было осознания и преступности советской эпохи, и чудовищности устройства советской системы. И вот постепенно протаскивая в наше общество все это, все эти советские реалии под ностальгическим соусом, постоянно промывая мозги в направлении, что крушение СССР - это главная геополитическая катастрофа... Какая катастрофа? Это избавление страны от коммунистического тоталитарного режима, на самом деле! При котором человек вообще не мог обсуждать советскую реальность, за это давали срок. Можно было обсуждать на кухне, а на работе всем приходилось лицемерить и прикидываться. Всем ли это нравилось? Вот сегодня мы опять страну втолкнули в ситуацию, когда тоже нужно принять какие-то правила игры, и я не верю, что население будет долго находиться в этой ситуации".
     
  10. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    "Пропагандистская война, Часть 2" (окончание).

    "Гасан Гусейнов: Тут несколько исторических аналогий. Первое и самое существенное, мы забыли, что пропаганда эта идет чуть больше, чем несколько месяцев, и она действительно носит тотальный характер. И она началась пару лет назад, и затрагивает низ человеческого существа и верх человеческого существа. Это пропаганда и пробуждение ненависти к нерелигиозным людям, борьба с богохульниками, с одной стороны, а с другой - борьба с пропагандой гомосексуализма. Вот эти два шага, как мне представляется, были частью очень хорошо эшелонированной пропагандистской войны, которая была объявлена властями нынешними всему населению страны. И пока эта война выиграна, потому что огромные массы населения разделяют ненависть с пи…сам, так сказать, как они их называют, а с другой стороны, ненависть ко всяким иноверцам и чужакам. Это общее поле, и в этом общем поле очень легко найти следующего врага, и им может стать любой. <...>
    ...я думаю, что будет очень длительный, не одно десятилетие продолжающийся выход из этой самим себе нанесенной травмы. Очень трудно говорить с разными людьми, спокойным языком часто невозможно, потому что ненависть на очень глубоком уровне пробудили этими словами и действиями.
    Полностью выведена из поля обсуждения тема законности, закона. В России и так традиционно на закон плюют, презирают закон, но здесь происходит просто какое-то немыслимое, невиданное правоотступничество целого класса населения, правоотступничество юристов прежде всего, самих вот этих вот судей, судейского класса. Каждый день совершаются колоссальные преступления против права, против присяги, когда пропускают в сговоре эти банды с территории России на территорию Украины, пропускают пограничники, которые должны открывать огонь на поражение, когда видят вооруженных людей, уходящих на другую территорию, но ничего этого не происходит. Посмеиваются: вот мы сейчас им покажем... Отправляются какие-то банды из Чечни туда. То есть происходит то, о чем спокойно говорить, конечно, невозможно. В этом смысле мы должны быть готовы к тому, что мы оказываемся, как страна, на совершенно законных основаниях настоящим изгоем, изгоем в антропологическом смысле, как люди, не способные силой своего социума остановить этих недоумков, которые организуют какие-то спецоперации и с помощью молотка и зубила пытаются на мозгах своего населения проводить какие-то эксперименты ради сохранения непонятно чего, каких-то советских территорий, границ и ценностей мнимых, которые они сами и отрицают своим бесконечным воровством.
    Анализ всего этого материала приводит меня к такому пониманию, что только чудо какое-то, какая-то находка может спасти этот мир. Кто эту находку сделает, какая политическая сила - это непонятно.

    Елена Фанайлова: Гасан Гусейнов полон пессимизма... Я бы здесь холодным голосом добавила, что была пропагандистская война против белоленточного движения из ближайших воспоминаний, и была серьезная пропагандистская кампания вокруг обеих чеченских войн.

    Лиля Пальвелева: Но другими словами шли эти войны. Гасан прав, что мы впервые оказались в такой ситуации - и с точки зрения языка, и с точки зрения идеологии.
    <...>

    Мария Галина: А я хотела бы выделить основные признаки, по которым мы можем определить, почему это пропаганда. Во-первых, пропаганда всегда за все хорошее. Они же не говорят, что “мы такие гады”, а наоборот, мы всегда на стороне светлых сил. Но вот это хорошее, к которому пропаганда обычно призывает, оно очень архаично. Она взывает к очень глубоким архаичным структурам, к ней надличностной общности, к некому клану. В-третьих, она, конечно, противоречива. Не противоречивой пропаганды не бывает.

    Елена Фанайлова: Это о чем Морозов говорил, противоречивость политического мифа.

    Мария Галина: Чем картина мира противоречивее и путанее, тем человек внушаемее, тем он больше поддается внушению. И наконец, четвертое и очень важное - пропаганда апеллирует к знаку, к символу. Если мы посмотрим сейчас на то, за что "все хорошее" это борется, это набор символов. Где будет граница, чья будет территория - это же очень символичные вещи. Эта ленточка полосатая, которая позволяет отличить своего от чужого и так далее. То есть это архаика, нет среднего уровня, нет уровня реальности. Из глубинного сразу идет вот туда, в сторону знака.
    <...>

    Никита Петров: Да, пропаганда всегда апеллирует к чему-то правильному и положительному, но, на самом деле, в нынешней российской пропаганде, которая ведется и которая была начата несколько лет назад, есть еще такая сомнительная апелляция: “все так делают”. Вот это немножко другой аспект. Да, все гады, а мы не самые худшие из них - это всегда было оправданием нынешней России: за сталинизм, за репрессии, за массовые убийства людей. Мы всегда пытались найти такие же примеры, хотя они, конечно, были не такие же, далеко до наших масштабов. Только, может быть, Гитлер может соревноваться. Но вот это, на самом деле, я бы сказал, выпадает несколько из классического определения, что пропаганда только за все правильное, положительное и хорошее. Она пытается всем внушить, на самом деле, что мы ничуть не хуже других. Вот эта вот нынешняя кремлевская пропаганда. А что, все схватили где-то, что плохо лежало... Мы же видели целый набор этих примеров в речи президента, хотя это было, на самом деле, извращение реальности. По сути своей ни к Косово, ни к каким-либо другим недавним событиям оккупация Крыма, конечно же, отношения не имеет, это совершенно самостоятельный и, я бы сказал, вызывающий, и более того, ставящий под угрозу мир в Европе поступок.

    Елена Фанайлова: И этот поступок со стороны России просто политически архаичен.

    Никита Петров: В XXI-м веке так не носят".



    [​IMG]
    Александр Петросян
     
  11. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    "Раннее христианство столкнулось с ситуацией борьбы за контроль над церковью разных христианских течений. При этом ясного способа выделения того или иного направления как единственно верного не было, как не было и унифицированной церковной институции. Именно ранние апологеты церкви придумали символическую операцию отделения правильных христиан от неправильных, которые получили наименование еретиков. Само понятие ереси было изобретено именно в этот период, потому что язычество с его религиозным синкретизмом не было с ним знакомо. В Греции было принято понятие hairesis — оно прикладывалось к некой целостной доктрине, имевшей основателя и разделявших ее последователей. Понятие это не имело никакого негативного оттенка, который ему стали придавать церковные полемисты. Раннее христианство состояло из людей, веривших в Христа Спасителя, Божью благодать и иные фундаментальные догмы. Как было отличить правильных от неправильных? Изобретение ереси выполняло именно функцию дифференциации и заодно служило постепенному формированию церковной ортодоксии. Я думаю, и в России создание оппозиции одновременно служит формированию государственной ортодоксии, которой до этого не существовало.
    Можно выделить несколько риторических приемов отделения ортодоксии от ереси, приемов, действующих и по сей день, в том числе и в России. Существенно, что вся эта риторика в значительной степени избегает доктринальных аргументов по существу. Так и в России невозможно критиковать недовольных за то, что им не нравятся фальсификации и произвол. Тертуллиан, сыгравший основополагающую роль в оформлении идеи ереси, предупреждал о необходимости избегать споров по существу и обсуждения с противниками Писания: «Стало быть, не следует взывать к Писанию; не следует состязаться там, где победы нет либо она сомнительна или же и то и другое неясно» («О прескрипции [против] еретиков»). Аргументы рекомендовалось искать исключительно в риторической плоскости.
    Истинный христианин принадлежал к церкви, которая хранила традицию и была ее продолжателем, а еретик отклонялся от традиции, был от нее отчужден. Это отклонение от некой догмы якобы неотвратимо выражалось и в сексуальных отклонениях, разврате. Зато принадлежность к традиции была гораздо более надежным критерием владения истиной, чем понимание Писания. Признаком ортодоксии стало признание незыблемости и преемственности церковной иерархии, основанной на догмате апостольской преемственности. Церковь прямо через апостолов восходит к Христу, от которого она черпает свой незыблемый авторитет. Дениз Бюэлл в своих новаторских исследованиях показала, до какой степени конструирование ересей активировало полемику в терминах генеалогии, чистоты линии и даже в терминах этноса и «расы» (genos).
    Я полагаю, что и в сегодняшней России вся официальная риторика традиции, культурной и национальной генеалогии и непрерывности континуума российской государственности от Петра до Сталина и Путина вписывается в сходную риторическую схему и играет важную роль в конструировании мнимой оппозиции.
    Ириней Лионский впервые сформулировал и принцип единого истока и общей генеалогии ереси. Ее прародителем был провозглашен Симон Самарянин, «от которого произошли все ереси» («Пять книг против ересей», I, 23). Он же утверждал, что еретики, как и язычники, посланы Сатаною и в практике своей, конечно, развратны: «живут сладострастно, ˂…˃ любят прибегать к средствам, возбуждающим любовь и влечение…» С легкой руки Иринея связь ереси с дьяволом стала общим местом церковной идеологии. Признаюсь, что впервые идея этой статьи пришла мне на ум, когда я увидел, что Москву украшают рекламные щиты, на которых помещен фрагмент картины Юрия Данича «Бесы». Там группа московских интеллигентов изображена в виде демонов с копытами".

    "Производство оппозиции из массового протеста осуществлялось с помощью вбрасывания в медиасферу неких пустых «означающих», которые помогали произвести дифференциацию там, где в реальности существовало единодушие. Я полагаю, что деятельность Думы в основном сводилась к производству такого рода одиозных знаков. Вспомним хотя бы гомофобский закон. В общество вбрасывается тема гомосексуализма, которая, казалось, давно утратила всякую актуальность. Преследование геев, естественно, вызывает негативную реакцию у значительной части интеллигенции, которая начинает маркироваться как гомосексуальная, «гейропейская», аморальная и проч. Россия в такой риторике становится автоматически защитником традиционных семейных ценностей. Происходит отделение своих от чужих, и происходит оно на поле, совершенно чуждом содержанию политических протестов. Дума постоянно производит одиозное и раздражающее здравомыслящих людей законодательство, которое работает на символическую изоляцию выдуманной оппозиции. Вспомним хотя бы пресловутый закон об НКО как иностранных агентах. Последний такой жест — агрессия против Украины и аннексия Крыма, символическое событие, наиболее успешно формирующее образ оппозиции как меньшинства, защищающего интересы НАТО и чужеродного народу. Каждый новый жест символической дифференциации усиливает ощущение некоего антинародного образования и одновременно сужает его рамки. Так благодаря крымской эпопее произошел очередной виток разделения на своих и чужих, который начался еще с гомофобской кампании.
    Конечно, игра этими означающими всегда разворачивается на грани абсурда. Например, запрет на ненормативную лексику, который должен представить оппозицию как защитников брани, уж точно никак не вписывается в сохранение русской национальной традиции, немыслимой без матерка. Я полагаю, что и история с переименованием Волгограда — такой же провокационный символический жест. Он, несомненно, вызовет волну протестов, люди будут не без оснований утверждать, что речь идет о реставрации культа Сталина. Им ответят, что речь идет об увековечивании в имени величайшей победы русского народа в Отечественной войне и что их протест только подтверждает антинародную и антипатриотическую сущность оппозиции. Одновременно, как это все время и происходит, такого рода провокация неизбежно повлечет дальнейшее сползание в болото сталинизма. Символы формируют маркируемую ими реальность.
    Вся эта многоэтапная символическая операция позволила власти представить недовольство населения фальсификациями и произволом как истерическое выступление «бесов» и национал-предателей против русской традиции и авторитета власти. Операция эта прошла довольно успешно. Но точно так же, как ранняя церковь обрела идентичность в процессе изготовления ересей, российская власть определила наконец собственное лицо, которого она не имела до начала манипуляций с означаемыми".

    Михаил Ямпольский, "Игра слов: как создавали оппозицию".

    Источник.
     
  12. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    "Когда Наполеон, захватив власть в постреволюционной Франции, заявил: «Я беру на себя ответственность за все, что когда-либо совершила Франция, от времен Людовика Святого до Комитета общественной безопасности», он лишь сформулировал, несколько экспрессивно, один из базовых принципов политической жизни. Что касается народа, то очевидно, что каждое поколение просто в силу своей включенности в исторический континуум отягощено грехами отцов и благословлено свершениями предков. Всякий, кто берет на себя политическую ответственность, однажды обязательно придет к тому, что повторит вслед за Гамлетом:

    Век расшатался — и скверней всего,
    Что я рожден восстановить его!

    <...> ...здесь речь идет не об этой ответственности — она, строго говоря, не является личной, и мы лишь в метафорическом смысле можем сказать, что чувствуем вину за грехи своих отцов, своего народа или человечества в целом, — короче, за деяния, которых мы не совершали. С точки зрения морали чувствовать вину, не совершив ничего конкретного, столь же неправильно, как и не чувствовать вины за действительно содеянное. Для меня квинтэссенцией моральной неразберихи всегда была послевоенная Германия, где те, кто лично ни в чем замешан не был, уверяли сами себя и весь мир в том, сколь глубоко их чувство вины, в то время как лишь немногие из настоящих преступников были готовы хотя бы к малейшему покаянию. Разумеется, результатом этого спонтанного признания коллективной вины стало крайне успешное (хотя и ненамеренное) обеление всех, кто действительно совершил что-то; как уже было сказано, там, где виноваты все, не виноват никто. И когда в ходе недавней дискуссии в Германии о продлении срока давности для нацистских преступников, мы услышали, как министр юстиции протестует против этой меры, заявляя, что дальнейший ревностный поиск тех, кого немцы называют «убийцами среди нас», выльется исключительно в моральное самоуспокоение тех немцев, которые убийцами не являются (Der Spiegel, no. 5, 1963, p. 23), т.е. кто ни в чем не замешан, то, наконец, поняли, насколько опасной может быть эта неразбериха. Подобный аргумент не нов. Несколько лет назад смертный приговор Эйхману вызвал широкий протест на том основании, что его исполнение может облегчить муки совести простых немцев и, как выразился Мартин Бубер, «послужить искуплению той вины, которую чувствуют многие немецкие молодые люди». Но если немецкие молодые люди, слишком молодые для того, чтобы совершить что бы то ни было, чувствуют вину, то они либо заблуждаются, либо сбиты с толку, либо ведут интеллектуальную игру. Нет такого явления, как коллективная вина или коллективная невиновность; вина и невиновность имеют смысл только в отношении отдельной личности".



    [​IMG]

    "Если в обычном правительстве можно все-таки найти небольшое число людей, «принимающих решения», то во всякой диктатуре, не говоря уже о тоталитарной, все такие люди замещаются фигурой Одного, в то время как все институты и инстанции, опосредующие и утверждающие политические решения, исчезают. В Третьем рейхе, во всяком случае, был лишь один человек, который мог принимать и принимал решения, а значит нес полную политическую ответственность. Таким образом, слова Гитлера о том, что он единственный человек в Германии, которого невозможно заменить, — не свидетельство мегаломании, а лишь вполне корректное самоописание. Все остальные, кто, так или иначе, занимался государственными делами, от высших до низших чинов, фактически были не более чем винтиками — неважно, сознавали они это или нет. Но разве это означает, что они не могут нести личной ответственности?
    Когда я отправилась в Иерусалим, чтобы присутствовать на процессе Эйхмана, то подумала, что огромное преимущество судебного разбирательства заключается в том, что для него весь этот разговор о винтиках не имеет никакого значения, а значит мы будем вынуждены взглянуть на эти проблемы с другой точки зрения. Разумеется, нетрудно было предсказать, что защита будет строиться на утверждении, что Эйхман был не более чем маленьким винтиком и что в какой-то мере подобным образом будет мыслить и сам обвиняемый. Неожиданной оказалась попытка обвинения представить его самым большим винтиком — худшим и более значимым, чем Гитлер. Однако судьи поступили правильно, отвергнув саму такую интерпретацию... <...> Ведь, как с величайшим старанием объяснили судьи, судебному рассмотрению подлежит не История, не историческая тенденция, не какой-нибудь «-изм», например, антисемитизм, а личность, и если ответчиком оказалось должностное лицо, то ему все равно могут быть предъявлены обвинения — в силу того, что должностное лицо не перестает быть человеком и предстает перед судом именно в этом качестве. Очевидно, что в преступных организациях даже маленькие винтики совершают большие преступления, и можно даже сказать, что одной из черт организованной преступности Третьего рейха было то, что она требовала осязаемых доказательств соучастия в преступной деятельности от всех своих служащих, а не только от низших эшелонов. Поэтому вопрос, который задает подсудимому суд, таков: совершали ли вы, такой-то и такой-то, родившийся там-то и тогда-то, опознаваемый и в этом смысле незаменимый, преступления, в которых вас обвиняют, и если совершали, то каковы были мотивы? Если подсудимый отвечает: «Я совершал это не как личность, у меня не было ни воли, ни сил сделать что-то по собственной инициативе; я был всего лишь инструментом, расходным материалом, любой на моем месте поступил бы так же, и вообще, я нахожусь перед этим трибуналом по ошибке», — этот ответ будет отклонен как не имеющий отношения к делу".



    [​IMG]


    "Тоталитарные формы правления и диктатура в обычном понимании — это не одно и то же; и большая часть того, что мне есть сказать, относится именно к тоталитаризму. В древнеримском значении слова диктатура — это чрезвычайная мера, применявшаяся законным, конституционным правительством; полномочия диктатора и сроки его пребывания у власти были строго ограничены. Нечто подобное известно и поныне в качестве чрезвычайного положения или закона военного времени, вводимого на территории, охваченной стихийным бедствием или военными действиями. Однако известна и современная «диктатура»: новая форма правления, при которой либо власть захватывают военные, упраздняя гражданское правительство и лишая граждан их политических прав и свобод, либо одна из партий захватывает государственный аппарат, устраняя остальные партии, и, следовательно, всю организованную политическую оппозицию. Оба варианта означают конец политической свободы, однако вполне могут оставить нетронутыми частную жизнь и неполитическую деятельность. Верно, что эти режимы, как правило, беспощадно преследуют политических оппонентов и явно далеки от конституционного правления в нашем понимании — поскольку ни одно конституционное правление невозможно без обеспечения прав оппозиции, — однако они не преступны, в привычном понимании этого слова. Если преступные меры и имеют место, то применяются против открытых врагов правящего режима. Преступления тоталитарных режимов, напротив, были направлены против людей, «невинных» даже с точки зрения самих правящих партий. Именно по причине этой общей преступности большинство стран подписали послевоенное соглашение о непредоставлении бывшим функционерам нацистской Германии статуса политических беженцев.
    Более того, тотальная власть распространяется на все сферы жизни, не только политическую. Тоталитарное общество, которое следует отличать от тоталитарного правительства, полностью монолитно; все публичные выступления, будь то культурные, художественные или научные, и все организации, бытовые и социальные институты, даже спорт и досуг, «координируются». Нет ни одной хоть сколько-нибудь общественно значимой должности, ни одной профессии, от рекламы до юриспруденции, от театра до спортивной журналистики, от преподавания в начальной и средней школе до науки и университетской профессуры, от представителей которой не требовалось бы безоговорочной поддержки принятых принципов управления. Любой, кто участвует в публичной жизни, независимо от того, принадлежит ли он к партии или к правящей элите, так или иначе, вовлечен во все деяния режима в целом. Суды на всех послевоенных процессах требуют от ответчиков именно доказательства непричастности к легализованным режимом преступлениям, и эта непричастность, рассматриваемая как правовой критерий отличия «правильного» от «неправильного», ставит перед нами значительные проблемы именно в связи с вопросом об ответственности. Ведь правда заключается в том, что избежать причастности к преступлениям, т.е. правовой и моральной ответственности, смогли лишь те, кто полностью устранился от публичной жизни, кто отказался от любой политической ответственности. Когда сразу после поражения нацистской Германии и раскрытия того факта, что чиновники всех уровней были массово причастны к преступлениям — т.е. тотального коллапса привычных моральных норм, — вспыхнуло бурное обсуждение вопросов морали, в бесчисленных вариациях стал воспроизводиться следующий аргумент: мы, те, кого сегодня считают виновными, на самом деле просто продолжали делать свою работу, чтобы избежать худшего поворота дел; лишь те, кто остался в системе, имели шанс хоть как-то положительно повлиять на происходящее и помочь хотя бы некоторым людям; мы отдали дьяволу его долю, но сохранили свою душу, а те, кто не сделал ничего, уклонились от любой ответственности, думая лишь о себе и о спасении своих драгоценных душ. С политической точки зрения этот аргумент имел бы некоторую силу, если бы свержение гитлеровского режима или хотя бы его попытка была предпринята на самых ранних стадиях. Ведь тоталитарный режим может быть свергнут лишь изнутри — не путем революции, а путем coup d’etat, — если, конечно, он не будет побежден в войне".



    [​IMG]

    "...когда, наконец, настал день расплаты, выяснилось, что вовсе и не были они никакими убежденными сторонниками режима (или, по крайней мере, его преступной программы, за которую их, собственно, судили). Беда в том, что хотя это была ложь, но не простая или полная ложь. Ведь то, что поначалу относилось только к политически нейтральным людям, которые не были нацистами, но лишь сотрудничали с ними, позднее распространилось на членов партии и даже на элитные подразделения СС: лишь очень немногие всем сердцем поддерживали поздние преступления режима, даже в Третьем рейхе; и тем не менее огромное количество людей было готово участвовать в этих преступлениях. И вот теперь каждый из них, какую бы должность он ни занимал и что бы ни содеял, утверждает, что те, кто под тем или иным предлогом погрузились в частную жизнь, пошли по легкому и безответственному пути, если, конечно, они не использовали свою частную жизнь как прикрытие для активного сопротивления. Впрочем, последней оговоркой вполне можно пренебречь, поскольку ясно, что быть героем или святым — удел немногих. Однако личная или моральная ответственность — дело каждого, и поэтому, утверждают они, более «ответственным» было оставаться на своей работе, неважно, при каких условиях и с какими последствиями.
    В их моральном самооправдании важную роль играл аргумент меньшего зла. Согласно этому аргументу, перед лицом двух зол наш долг — выбрать меньшее, тогда как вообще отказываться от выбора безответственно. Те, кто обличает моральную несостоятельность этого аргумента, обычно обвиняются в слепом морализме, неуместном в делах политики, и в нежелании марать руки; и следует признать, что однозначное отрицание любых компромиссов в отношении меньшего зла — черта в большей степени религиозного сознания, нежели моральной или политической философии... <...> С точки зрения политики слабость аргумента всегда заключалась в том, что те, кто выбирают меньшее зло, очень быстро забывают, что они выбрали зло. Поскольку зло Третьего рейха стало под конец настолько чудовищным, что даже самое смелое воображение не могло бы представить его в качестве «меньшего», то можно было бы предположить, что к настоящему времени аргумент уже должен был себя исчерпать. Однако, на удивление, это оказалось не так. Более того, если мы рассмотрим техники тоталитарного правления, станет очевидно, что аргумент «меньшего зла» — вовсю используемый и теми, кто непосредственно принадлежит к правящей элите — суть неотъемлемый элемент в аппарате террора и преступлений. Идея о приемлемости меньшего из зол сознательно используется для того, чтобы расположить государственных чиновников и население в целом к принятию зла как такового".


    Ханна Арендт, из книги "Ответственность и суждение"


    [​IMG]

    Кадры из фильма Лени Рифеншталь "Триумф воли"
     
  13. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    "Технология уничтожения.

    Как легализовать что угодно — от эвтаназии до инцеста? Американский социолог Джозеф Овертон описал технологию, получившую название "окно Овертона", описывающую то, как можно изменить отношение общества к вещам, которые раньше считались абсолютно неприемлемыми.
    Согласно Окну Овертона, для каждой идеи или проблемы в обществе существует так называемое окно возможностей. В пределах этого окна идею могут или не могут широко обсуждать, открыто поддерживать, пропагандировать, пытаться закрепить законодательно. Окно двигают, меняя тем самым веер возможностей, от стадии «немыслимое», то есть совершенно чуждое общественной морали, полностью отвергаемое до стадии «актуальная политика», то есть уже широко обсуждённое, принятое массовым сознанием и закреплённое в законах. Это не промывание мозгов как таковое, а технологии более тонкие. Эффективными их делает последовательное, системное применение и незаметность для общества-жертвы самого факта воздействия. Общество начинает сперва обсуждать нечто неприемлемое, затем считать это уместным, а в конце концов смиряется с новым законом, закрепляющим и защищающим некогда немыслимое.
    Возьмём для примера что-то совершенно невообразимое. Допустим, каннибализм, то есть идею легализовать право граждан на поедание друг друга. Достаточно жёсткий пример? Но всем очевидно, что прямо сейчас (2014г.) нет возможности развернуть пропаганду каннибализма — общество встанет на дыбы. Такая ситуация означает, что проблема легализации каннибализма находится в нулевой стадии окна возможностей. Эта стадия, согласно теории Овертона, называется «Немыслимое». Смоделируем теперь, как это немыслимое будет реализовано, пройдя все стадии окна возможностей.


    ТЕХНОЛОГИЯ

    Овертон описал технологию, которая позволяет легализовать абсолютно любую идею.

    Как это смело!
    Тема каннибализма пока ещё отвратительна и совершенно не приемлема в обществе. Рассуждать на эту тему нежелательно ни в прессе, ни, тем более, в приличной компании. Пока это немыслимое, абсурдное, запретное явление. Соответственно, первое движение Окна Овертона — перевести тему каннибализма из области немыслимого в область радикального. У нас ведь есть свобода слова. Ну, так почему бы не поговорить о каннибализме? Учёным вообще положено говорить обо всём подряд — для учёных нет запретных тем, им положено всё изучать. А раз такое дело, соберём этнологический симпозиум по теме «Экзотические обряды племён Полинезии». Обсудим на нём историю предмета, введём её в научный оборот и получим факт авторитетного высказывания о каннибализме. Видите, о людоедстве, оказывается, можно предметно поговорить и как бы остаться в пределах научной респектабельности. Окно Овертона уже двинулось. То есть уже обозначен пересмотр позиций. Тем самым обеспечен переход от непримиримо отрицательного отношения общества к отношению более позитивному. Одновременно с околонаучной дискуссией непременно должно появиться какое-нибудь «Общество радикальных каннибалов». И пусть оно будет представлено лишь в интернете — радикальных каннибалов непременно заметят и процитируют во всех нужных СМИ. Во-первых, это ещё один факт высказывания. А во-вторых, эпатирующие отморозки такого специального генезиса нужны для создания образа радикального пугала. Это будут «плохие каннибалы» в противовес другому пугалу — «фашистам, призывающим сжигать на кострах не таких, как они». Но о пугалах чуть ниже. Для начала достаточно публиковать рассказы о том, что думают про поедание человечины британские учёные и какие-нибудь радикальные отморозки иной природы. Результат первого движения Окна Овертона: неприемлемая тема введена в оборот, табу десакрализовано, произошло разрушение однозначности проблемы — созданы «градации серого».

    Почему бы и нет?
    Следующим шагом Окно движется дальше и переводит тему каннибализма из радикальной области в область возможного. На этой стадии продолжаем цитировать «учёных». Ведь нельзя же отворачиваться от знания? Про каннибализм. Любой, кто откажется это обсуждать, должен быть заклеймён как ханжа и лицемер. Осуждая ханжество, обязательно нужно придумать каннибализму элегантное название. Чтобы не смели всякие фашисты навешивать на инакомыслящих ярлыки со словом на букву «Ка». Внимание! Создание эвфемизма — это очень важный момент. Для легализации немыслимой идеи необходимо подменить её подлинное название. Нет больше каннибализма. Теперь это называется, например, антропофагия. Но и этот термин совсем скоро заменят ещё раз, признав и это определение оскорбительным. Цель выдумывания новых названий — увести суть проблемы от её обозначения, оторвать форму слова от его содержания, лишить своих идеологических противников языка. Каннибализм превращается в антропофагию, а затем в антропофилию, подобно тому, как преступник меняет фамилии и паспорта. Параллельно с игрой в имена происходит создание опорного прецедента — исторического, мифологического, актуального или просто выдуманного, но главное — легитимированного. Он будет найден или придуман как «доказательство» того, что антропофилия может быть в принципе узаконена.
    «Помните легенду о самоотверженной матери, напоившей своей кровью умирающих от жажды детей?»
    «А истории античных богов, поедавших вообще всех подряд — у римлян это было в порядке вещей!»
    «Ну, а у более близких нам христиан, тем более, с антропофилией всё в полном порядке! Они до сих пор ритуально пьют кровь и едят плоть своего бога. Вы же не обвиняете в чём-то христианскую церковь? Да кто вы такие, чёрт вас побери?»
    Главная задача вакханалии этого этапа — хотя бы частично вывести поедание людей из-под уголовного преследования. Хоть раз, хоть в какой-то исторический момент.

    Так и надо
    После того как предоставлен легитимирующий прецедент, появляется возможность двигать Окно Овертона с территории возможного в область рационального. Это третий этап. На нём завершается дробление единой проблемы.
    «Желание есть людей генетически заложено, это в природе человека»
    «Иногда съесть человека необходимо, существуют непреодолимые обстоятельства»
    «Есть люди, желающие чтобы их съели»
    «Антропофилов спровоцировали!»
    «Запретный плод всегда сладок»
    «Свободный человек имеет право решать что ему есть»
    «Не скрывайте информацию и пусть каждый поймёт, кто он — антропофил или антропофоб»
    «А есть ли в антропофилии вред? Неизбежность его не доказана».
    В общественном сознании искусственно создаётся «поле боя» за проблему. На крайних флангах размещают пугала — специальным образом появившихся радикальных сторонников и радикальных противников людоедства. Реальных противников — то есть нормальных людей, не желающих оставаться безразличными к проблеме растабуирования людоедства — стараются упаковать вместе с пугалами и записать в радикальные ненавистники. Роль этих пугал — активно создавать образ сумасшедших психопатов — агрессивные, фашиствующие ненавистники антропофилии, призывающие жечь заживо людоедов, жидов, коммунистов и негров. Присутствие в СМИ обеспечивают всем перечисленным, кроме реальных противников легализации. При таком раскладе сами т.н. антропофилы остаются как бы посередине между пугалами, на «территории разума», откуда со всем пафосом «здравомыслия и человечности» осуждают «фашистов всех мастей». «Учёные» и журналисты на этом этапе доказывают, что человечество на протяжении всей своей истории время от времени поедало друг друга, и это нормально. Теперь тему антропофилии можно переводить из области рационального, в категорию популярного. Окно Овертона движется дальше.

    В хорошем смысле
    Для популяризации темы каннибализма необходимо поддержать её поп-контентом, сопрягая с историческими и мифологическими личностями, а по возможности и с современными медиаперсонами. Антропофилия массово проникает в новости и токшоу. Людей едят в кино широкого проката, в текстах песен и видеоклипах. Один из приёмов популяризации называется «Оглянитесь по сторонам!»
    «Разве вы не знали, что один известный композитор — того?.. антропофил».
    «А один всем известный польский сценарист — всю жизнь был антропофилом, его даже преследовали».
    «А сколько их по психушкам сидело! Сколько миллионов выслали, лишили гражданства!.. Кстати, как вам новый клип Леди Гаги «Eat me, baby»?»
    На этом этапе разрабатываемую тему выводят в ТОП и она начинает автономно самовоспроизводиться в массмедиа, шоубизнесе и политике. Другой эффективный приём: суть проблемы активно забалтывают на уровне операторов информации (журналистов, ведущих телепередач, общественников и т.д.), отсекая от дискуссии специалистов. Затем, в момент, когда уже всем стало скучно и обсуждение проблемы зашло в тупик, приходит специальным образом подобранный профессионал и говорит: «Господа, на самом деле всё совсем не так. И дело не в том, а вот в этом. И делать надо то-то и то-то», — и даёт тем временем весьма определённое направление, тенденциозность которого задана движением «Окна». Для оправдания сторонников легализации используют очеловечивание преступников посредством создания им положительного образа через не сопряжённые с преступлением характеристики.
    «Это же творческие люди. Ну, съел жену и что?»
    «Они искренне любят своих жертв. Ест, значит любит!»
    «У антропофилов повышенный IQ и в остальном они придерживаются строгой морали».
    «Антропофилы сами жертвы, их жизнь заставила»
    «Их так воспитали» и т.д.
    Такого рода выкрутасы — соль популярных ток-шоу. «Мы расскажем вам трагическую историю любви! Он хотел её съесть! А она лишь хотела быть съеденной! Кто мы, чтобы судить их? Быть может, это — любовь? Кто вы такие, чтобы вставать у любви на пути?!»

    Мы здесь власть
    К пятому этапу движения Окна Овертона переходят, когда тема разогрета до возможности перевести её из категории популярного в сферу актуальной политики.
    Начинается подготовка законодательной базы. Лоббистские группировки во власти консолидируются и выходят из тени. Публикуются социологические опросы, якобы подтверждающие высокий процент сторонников легализации каннибализма. Политики начинают катать пробные шары публичных высказываний на тему законодательного закрепления этой темы. В общественное сознание вводят новую догму — «запрещение поедания людей запрещено». Это фирменное блюдо либерализма — толерантность как запрет на табу, запрет на исправление и предупреждение губительных для общества отклонений. Во время последнего этапа движения Окна из категории «популярное» в «актуальную политику» общество уже сломлено. Самая живая его часть ещё как-то будет сопротивляться законодательному закреплению не так давно ещё немыслимых вещей. Но в целом уже общество сломлено. Оно уже согласилось со своим поражением. Приняты законы, изменены (разрушены) нормы человеческого существования, далее отголосками эта тема неизбежно докатится до школ и детских садов, а значит следующее поколение вырастет вообще без шанса на выживание.

    Как сломать технологию
    Описанное Овертоном Окно возможностей легче всего движется в толерантном обществе. В том обществе, у которого нет идеалов, и, как следствие, нет чёткого разделения добра и зла. Вы хотите поговорить о том, что ваша мать — шлюха? Хотите напечатать об этом доклад в журнале? Спеть песню? Доказать в конце концов, что быть шлюхой — это нормально и даже необходимо? Это и есть описанная выше технология. Она опирается на вседозволенность. Нет табу. Нет ничего святого. Нет сакральных понятий, само обсуждение которых запрещено, а их грязное обмусоливание — пресекается немедленно. Всего этого нет. А что есть? Есть так называемая свобода слова, превращённая в свободу расчеловечивания. На наших глазах, одну за другой, снимают рамки, ограждавшие общество от бездны самоуничтожения. Теперь дорога туда открыта".

    Евгений Горжалцан

    Отсюда.
     
  14. Ондатр

    Ондатр Super Moderator

    Сообщения:
    24.701
    Симпатии:
    6.362
    вы заметили, что описан реальный процесс, происходивший у всех на глазах? только явление называлось не каннибализм )
     
  15. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    Я не знаю, Ондатр, какой именно из реальных процессов имели в виду вы, но впечатление, что автор имел в виду нечто конкретное, есть. Овертон, описывая технологию, скорее всего, держал в уме что-то своё, Горжалцан - своё. Поскольку в конце присутствует выпад в адрес толерантного общества, а примеры промывки мозгов – почти целиком калька с аргументов защиты сексуальных меньшинств, можно предположить, что автор привнёс в текст мораль, потому что имеет какой-то счёт к обществу и твёрдые убеждения в отношении сексуальности (ещё про "траву" забыла).
    Технология универсальна, и вряд ли она эффективна только в обществе с высокой толерантностью. Общество с высоким уровнем нетерпимости может быть связано какими-то старыми нормами, традиционными принципами, которые эта технология так же может расшатать и развенчать. Скажем, культивировавшийся в нашем обществе интернационализм (плохо привившийся, но бывший до недавнего времени хорошим тоном, в отличие от ксенофобии) уже легко заменён на национализм и даже расизм, и это явно не обошлось без подобных технологий. Международный терроризм, до сих пор в нашем отечестве осуждавшийся людьми с высокими культурой и этикой, тоже переходит постепенно в сферу допустимого, а затем и принятого. Тот же процесс идёт в отношении доносительства, жизненной позиции полного бездумного подчинения грубой силе, которые до сих пор резко осуждались думающими людьми. Так что высокая толерантность – не единственное условие эффективности технологии, она работает и там, где общая культура расслоена - на низкую, но укоренённую и на высокую, но не прижившуюся, наносную.
     
  16. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    "...попробуем рассмотреть имплицитную социологическую теорию подозрения именно в этой ее двойственности – как теорию социального и теорию познания.
    В самом общем виде подозрение есть отношение к миру в модусе «Что за этим кроется?». Такой формулировкой мы обязаны Никласу Луману. Именно поэтому когнитивные операции подозревающего разума всегда предполагают отсылку к чему-то внешнему/сокрытому: «Например, можно восторгаться китайской живописью, элегантностью рисунка и растворением очертаний в облаках и тумане. Но можно также установить, что облака на картинах всегда бывают помещены там, где требуется скрыть, что китайцы не владеют центральной перспективой» [Никлас Луман, "«Что происходит?» и «Что за этим кроется?». Две социологии и теория общества"]. То, что существует «на самом деле», всегда сокрыто от глаз наблюдателя. А значит, он должен отнестись к видимости со всем должным подозрением и путем некоторого логического анализа прийти к выводу о подлинных причинах видимого. В первом приближении подозрение утверждает примат Разума над Взглядом.
    Сакральной фигурой этого когнитивного стиля всегда был К. Маркс. Для атаки на Маркса Луман мог выбрать сотни удачных примеров марксистской «культуры подозрения», но выбрал один единственный образец – критику английских фритредеров в лице фабриканта Кобдена и потакающего ему премьер-министра Пиля. Как мы все помним из отечественных учебников истории, Кобден и Брайт ратовали за отмену хлебных законов, мотивируя это стремлением снизить цены на хлеб, но рабочие «…очень хорошо знали, что понижение цены хлеба нужно было капиталистам лишь для уменьшения заработной платы» [Карл Маркс, Фридрих Энгельс, собрание сочинений]. Маркс уличает фритредеров в лицемерии – стремлении заручиться поддержкой рабочего класса для борьбы с крупными землевладельцами; в действительности же облегчение участи рабочих вовсе не входит в планы буржуазии, на самом деле отмена хлебных законов только развяжет буржуазии руки и позволит ей усилить эксплуатацию.
    Марксистскую культуру подозрения Луман называет «культурой подозрения мотивов». И, как мы увидим дальше, слово «мотив» здесь ключевое. А пока сделаем шаг к иной версии культуры подозрения – той, которую столь виртуозно описывают социальные антропологи.
    В работе Ильи Утехина быт петербургской коммунальной квартиры насквозь пронизан подозрением [Утехин И.В., "Очерки коммунального быта"]. Более того, подозрение соседей по отношению друг к другу является основным механизмом солидаризации этой странной социальной общности. «Местного алкоголика систематически подозревают в мелких кражах вещей из пустой комнаты — бутылок, банок и книг… В потенциально конфликтных ситуациях, когда водогрей гаснет сам по себе, соседи прибегают к специальным средствам, чтобы отвести от себя гнев моющегося в ванной…». Многодетные семьи в коммуналке априорно находятся на подозрении: они пытаются «получить отдельную квартиру, нарожав детей». Подозрения вызывает избыточное внимание к гигиеническим практикам: слишком долго и тщательно мыться можно только в связи с каким-то экстраординарным событием. Те, кто совместно пользуются холодильником, непременно подозревают друг друга в подмене продуктов. И, наконец, главный локус коммунального подозрения – туалет: «Никто не знает, чем сосед занимается во временно закрытом пространстве места общего пользования – об этом можно только подозревать. Соответственно, для коммунального мировоззрения само собой разумеется, что линия поведения человека, когда его никто не видит, может отличаться от того, что выходит на поверхность и становится известно окружающим»".

    "Трансцендентальная подозрительность, которую Луман диагностирует у Маркса и которая дает начало обширной «герменевтике подозрения», фокусирует взгляд исследователя на обнаружении неподлинности мотивов исследуемых. Те мотивы, которые озвучивают социальные агенты, не являются их действительными интенциями. Подлинные же интенции надо искать в сфере «сокрытого»: вытесненных воспоминаний или классовых интересов. Брюно Латур показывает, как все социологическое объяснение оказывается пронизанным культурой подозрения: например, деятели культа силятся убедить нас в том, что религиозные верования имеют отношения к трансцендентному божественному миру, но мы-то знаем, что за ними стоят социальные факты – и, прежде всего, механизмы поддержания солидарности. Так, благодаря Дюркгейму, регион социального оказывается одновременно действительным и сокрытым: чем-то вроде сферы «Оно» у Фрейда".

    "Трансцендентальное подозрение удивительным образом примиряет теоретиков и эмпириков. Подозрительный исследователь-теоретик всегда точно знает, где ему следует искать истинные причины человеческих действий – весь словарь его теоретических интерпретаций «заточен» под эту операцию разоблачения неподлинности. Подозрительный исследователь-эмпирик «…живет в постоянном страхе быть обманутым. Он боится подвергнуться риску получить искаженную информацию, боится стать жертвой мистификации, боится быть оставленным в дураках информантом. Он знает, что вокруг него постоянно разыгрываются спектакли, которые не соответствуют его целям, и единственное, что ему остается – искать подлинное социальное за масками исполнителей» (из рецензии М. Сафроновой на книгу В. Ильина "Драматургия качественного полевого исследования").
    Здесь кажется любопытным наблюдение одного протестантского теолога: «…греческое слово hypokrisis, соответствующее слову «лицемерие», изначально было театральным термином, означавшим «лицедейство» или «игра», и в новозаветные времена имело ярко выраженную негативную коннотацию» (Крэг М. Гай). Лицемерие – атрибут игры. Культура подозрения мотивов (как элемент когнитивного стиля социологии) делает концептуализацию социального мира в категориях театральной игры необычайно привлекательной.
    Ключевой вопрос: в каком отношении находятся между собой трансцендентальное и социальное подозрение? <...>
    ...трансцендентальное подозрение социолога вовсе не обязательно проецирует свойство подозрительности на изучаемый им мир. Актеры играют и «лицемерят», но они не обязаны при этом быть подозрительными. Напротив, те примеры социального подозрения, которые мы приводили выше, были получены в максимально далекой от культуры трансцендентального подозрения оптике социальной антропологии: ни И. Утехин, ни Н. Ссорин-Чайков не ищут подлинных мотивов «над» или «под» словами своих информантов. Они описывают подозрение так, как оно проявляется в собранных интервью. Соответственно, нам вовсе не требуется быть «подозрительными социологами», чтобы увидеть в подозрении некоторую основу социальных взаимодействий. Скорее, даже наоборот. Социальное и трансцендентальное подозрение относительно независимы друг от друга".

    "...сделаем следующий шаг и сформулируем вопрос иначе: что составляет единство различения трансцендентального и социального подозрения? Что – при всех различиях избирательной подозрительности социолога и тотальной подозрительности социальных агентов – объединяет эти два феномена? Ответ был дан выше Луманом: фокусировка на мотивах. Мы подозреваем людей (в лицемерии). Мы подозреваем ситуации (в сфабрикованности). Далее мы будем называть такую специфическую форму социологического «подозрения мотивов» параноидным подозрением. Параноидное подозрение может быть трансцендентальным и социальным, но оно всегда нацелено на обнаружение «двойного дна» в действиях людей. Куда более фундаментальным является иной тип подозрительности, который мы здесь – для сохранения терминологического единства – будем называть шизоидным. Оно состоит в обнаружении «двойного дна» у самой окружающей действительности, воспринятой обезличено. Это острое чувство неподлинности всего происходящего, хорошо знакомое писателям, философам и людям, страдающим психическими отклонениями.
    <...>
    Редукция шизоидного подозрения к параноидному – привычный сюжетный ход в популярной литературе и кино. Герой обнаруживает странность происходящего, начинает сперва подозревать заговор против себя лично, затем приходит к мысли о неподлинности окружающего его мира как такового, сомневается в собственной психической адекватности и, наконец, выясняет, что его первоначальные подозрения справедливы – он вменяем и адекватен, мир не утратил своей онтологической весомости, а заговор на самом деле имеет место [См. фильмы «Шоу Трумана» с Дж. Керри и «Игра» с М. Дугласом]. И, тем не менее, шизоидное подозрение является куда более фундаментальной установкой. В его основе лежит онтологическое сомнение – отказ признавать видимое действительным. (Ирвинг Гофман пытается радикально развести «подозрение» и «сомнение», но различение, которое он предлагает для целей нашего рассуждения, здесь не релевантно [Ирвинг Гофман, "Анализ фреймов: эссе об организации повседневного опыта"]).
    В шизоидном подозрении мы также можем различить трансцендентальную и социальную логики. Социальное шизоидное подозрение – это то, что заставляет кундеровскую Сабину видеть «обратную сторону вещей», а набоковского Лужина – признать свое экзистенциальное поражение неведомому противнику. Человек, ежедневно подвергающийся воздействию пропаганды, может отнестись к реальности «на экране телевизора» в модусе параноидного подозрения – он знает, что за словами журналистов скрываются навязанные «темники» и спущенные сверху интерпретации, он легко обнаруживает пропагандистские клише в словах аналитиков и комментаторов. Он понимает, что все это – не более чем маскировка чьих-то подлинных мотивов. Он даже может догадаться – чьих. В модусе шизоидного подозрения адресат отсутствует. На подозрении находятся не отдельные интерпретации и журналисты, а демонстрируемая реальность как таковая. События лишаются онтологического статуса. (Была ли на самом деле война в Ираке? Имела ли место в действительности высадка астронавтов на Луне?) При всем различии двух модусов подозрения они объединены установкой «Что за этим кроется [на самом деле]?».
    Так же как трансцендентальное параноидное подозрение – удел социологов, трансцендентальное шизоидное подозрение – прерогатива философов. Начиная с платоновского мифа о пещере и вплоть до структуралистской одержимости поиском глубинных структур, мы можем выделить ряд философских стратегий обнаружения неподлинности видимого мира. В конечном итоге, шизоидное подозрение – это специфическая версия философской онтологии множественных миров; специфическая – потому что видимый мир признается не просто одним из множества возможных сегментов реальности, но и наименее «онтологически достоверным» ее сегментом.
    Можно выделить три стратегии «сопротивления подозрению».
    Первая – наименее радикальная – признание за каждым из миров собственной логики и суверенитета по отношению ко всем остальным. Да, есть «скрытые мотивы» и «скрытые реальности». Но они не лучше и не хуже того мира, который дан нам непосредственно.
    Вторая – противопоставление марксистскому вопросу «Что за этим кроется?» витгенштейновского вопроса «Что происходит?». Отсюда признание видимого и описуемого событийного ряда единственной подлинной реальностью, суверенной «реальностью на поверхности».
    И наконец, третья стратегия – отказ видеть мир в категориях суверенных или полусуверенных «порядков существования». Отказ различать поверхность событий и то, что за ними стоит. Не просто уравнивание в правах демонстрируемого и сокрытого, а устранение самой границы между ними".

    Виктор Вахштайн, "К теории подозрения"

    Источник.
     
  17. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    "Если невротические или психические отклонения укоренены во внутренних проблемах человека, то внешние их проявления или симптомы отражают природу общества. Тотальная дисфункция и крайняя тревожность свидетельствуют о психических нарушениях. Зачастую в преувеличенной форме они выражают то, что тревожит всех нас. И более, чем невротическое поведение, они могут рассказать о том, в чем происходит сбой при решении той или иной проблемы.
    В средневековье, когда человек не мог справиться с встающими перед ним проблемами и убегал в иллюзорность, то он называл это состояние одержимостью. Но при этом, он считал, что его может исцелить помощь святых или ангелов. Во все времена и во всех культурах были люди, считавшие, что они одержимы или преследуемы какими-то потусторонними силами. Мы думаем, что такая нужда приписывать внутренний конфликт внешним силам возникает, когда индивидуум чувствует, что он не в силах решить проблему силами своей собственной психики.
    Сексуальное обольщение демоном не часто использовалось, пока абсолютное целомудрие не стало внутренней целью, признанной как обществом, так и индивидуумом. Так верование, что для соблазна женщины нужен демон-искуситель, отражает тот факт, что внутренний стандарт целомудрия был столь строгим, что для его нарушения требовались сверхчеловеческие силы (злые духи). Но то же верование показывало, что для снятия неразрешимых внутренних противоречий общество прибегало к добрым духам.
    В новое время решение проблем общество стало видеть в культе великих людей, о чем говорит преобладание мегаломанического бреда о мнении себя Наполеоном и т. п. Ангелы и демоны были сверхъестественными существами, но в человеческом образе. А великий человек — всего лишь апофеоз среднего человека. Даже если у человека мания преследования, то преследователь представляется в образе собаки или иного живого существа. А что можно сказать о страхах времени, в которое не верят ни в ангела, ни в великого человека, но считают, что все проблемы решаются механическими «мозгами» или управляемыми ракетами?
    Современный человек больше не ищет решения своих неразрешимых проблем в нирване или на небесах, но с надеждой взирает на космическое пространство. В той мере, в какой он уповает на ядерное оружие и баллистические ракеты, в той же мере его преследует страх атомной бомбардировки. Действительно новое в чаяниях и страхах машинного века то, что спаситель и разрушитель больше не предстают в человеческом облике, они больше не являются носителями человеческих качеств.
    <...>
    Как только современные машины больше не признаются как очевидные продолжения наших функций, так мы все больше и больше приходим к нечеловеческим проекциям. Например, характерная черта современного безумия — «влияющая машина» — аппарат, вкладывающий в голову мысли или принуждающий действовать против свободной воли. Такие машины, как форма иллюзий, появились только после того, как электрические машины стали не просто обыденным явлением, но способом ответить на важные социальные проблемы. Сегодня все чаще для решения личных проблем требуются психологические навыки и влияния. Появился термин «промывание мозгов», и широко распространилось мнение, что мысли и убеждения могут быть вложены в голову посредством психологических техник, что вызывает иррациональную тревогу. Усиливающаяся вера в спасительную и разрушительную силу психологии заменяет веру в святых, демонов и даже влияющих машин. Это выражение иллюзорных чувств, беспомощности перед подавлением воли или манипулированием ей.
    «Влияющие машины» появились как человеческая проекция, но, усложнившись, утратили человекоподобие, что вызывает еще большую тревогу у психотических персон, боящихся зависимости от них. Так современный человек, здоровый или нет, стал страшиться преследования машинами, в то же время возлагая на них функции защиты или спасения.
    <...>
    Я не специалист в научной фантастике. Но мне кажется, что даже те авторы, которые предвидят многие научные достижения и их роль в покорении природы, также предугадывают и негативные плоды прогресса. Выходит, что те, чьи надежды связаны с новейшими достижениями науки и техники, сами томятся тревогой технического уничтожения человечества".

    Бруно Беттельгейм, "Просвещённое сердце"
     
  18. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    "...мы не собираемся проводить феноменологический анализ лжи, изучать то место, которое она занимает в структуре человеческого бытия: это составило бы том. Мы бы хотели поразмышлять немного о лжи современной, в особенности о современной политической лжи. Так как, несмотря на ту критику, которая будет сделана в наш адрес, и ту, которая исходит от нас самих, мы все же убеждены в том, что в этой области, quo nihil antiquis [1], современная эпоха, или, точнее, тоталитарные режимы, ввели серьезные новшества.
    Инновация, наверное, не тотальна, и тоталитарные режимы лишь довели до конца некоторые тенденции, установки и техники, которые существовали задолго до них. Нет ничего абсолютно нового в этом мире, все имеет свои истоки, свои корни и свое начало; и всякий феномен, понятие и тенденция, доведенные до конца, изменяются и трансформируются в нечто принципиально другое.
    Итак, мы настаиваем на том, что никогда не лгали так, как в наше время, и что никогда не лгали столь массово и столь тотально, как сегодня.
    Никогда не лгали так… действительно, день за днем, час за часом, минута за минутой потоки лжи изливаются на мир. Речь, текст, газета, радио… весь технический прогресс поставлен на службу лжи.
    Современный человек — и здесь мы снова имеем в виду человека в эпоху тоталитарного режима — купается во лжи, дышит ложью, и подчинен лжи [2] в каждый миг своей жизни.
    Что касается качества современной лжи — мы хотим поговорить об интеллектуальном качестве — его изменение обратно пропорционально росту ее объема. Впрочем, это само собой разумеется. Современная ложь — именно эпоха, в которой она существует, ее и отличает — создается массово и для массы. А всякая массовая продукция, всякая продукция, в особенности интеллектуальная массовая продукция, предназначенная для массы, вынуждена снижать свои стандарты. И если нет ничего более изощренного, чем техника современной пропаганды, то и нет ничего более топорного, чем содержание ее утверждений, которые изобличают абсолютное и тотальное презрение к истине. И даже к простому правдоподобию. Презрение, которое соответствует (как считают те, кто его испытывают) умственным способностям тех, к кому оно обращено.
    Возникает вопрос — и над этим вопросом действительно задумывались, можно ли в таком случае говорить о «лжи». Действительно, понятие «ложь» предполагает понятие истины, противоположностью и отрицанием которой она является, так же как понятие ошибочного предполагает понятие верного. Но официальные философы тоталитарных режимов единогласно говорят о том, что понятие объективной истины, одной для всех, не имеет никакого смысла и что критерием «истины» является не ее универсальная ценность, но ее соответствие духу расы, нации или класса, ее расовая, национальная или социальная полезность. Продолжая и доводя до конца биологические, прагматистские и националистские теории истины, довершая таким образом то, что очень верно было названо «предательством интеллектуалов», официальные философы тоталитарных режимов отрицают ценность, присущую мысли, которая для них является не светом, а оружием. Ее цель, ее функции, говорят они нам, не в том, чтобы открывать нам реальность, т. е. то, что есть, но в том, чтобы помочь нам изменить эту реальность, преобразовать ее, ведя нас к тому, чего нет. Поэтому, как это было известно с давних пор, миф зачастую предпочтительнее науки, а риторика, адресованная чувствам, — доказательств, адресованных разуму.
    Поэтому в своих публикациях (даже в тех, которые считаются научными), в своих выступлениях и, естественно, в своей пропаганде представители тоталитарных режимов редко обременяют себя объективной истиной. Будучи сильнее, чем сам всемогущий Бог, они изменяют на свой лад настоящее и даже прошлое. Исходя из этого, можно было бы сделать вывод — и его иногда делали, — что тоталитарные режимы находятся по ту сторону истины или лжи.
    Мы же полагаем, что это не так. Различие между истиной и ложью, воображаемым и реальным, остается вполне действительным даже внутри концепций тоталитарных режимов. То, что изменилось, — это место и роль: тоталитарные режимы основаны на примате лжи.
    Место лжи в человеческой жизни весьма любопытно. Правила религиозной морали, по меньшей мере в том, что касается мировых религий, в особенности тех, что берут свои истоки в библейском монотеизме, строго и безоговорочно осуждают ложь. Впрочем, это понятно: их Бог, будучи Богом света и бытия, с необходимостью является также и Богом истины. Следовательно, лгать, т. е. говорить то, чего нет, деформировать истину и скрывать бытие — это грех. И грех очень серьезный: грех гордости и грех против духа; грех, который отдаляет нас от Бога и который противопоставляет нас Ему. Слово праведника, так же как и божественное слово, может и должно быть исключительно словом истины.
    Философские морали, кроме некоторых крайне строгих случаев (к примеру, у Канта или Фихте), являются, вообще говоря, гораздо более снисходительными. Более человечными. Бескомпромиссные в том, что касается позитивной и активной формы лжи, suggestio falsi, они гораздо менее принципиальны в отношении ее негативной и пассивной формы: suppressio veri. Им известно, что, согласно пословице, «не всякую истину стоит говорить». По крайней мере не всегда. И не всем.
    В гораздо большей степени, чем морали в основе своей исключительно религиозные, философские морали принимают в расчет то, что ложь выражается в словах и что всякое слово обращено к кому—то. Лгут не «в воздух» [в пространство]. Лгут — как и говорят или не говорят правду — кому-то. Но если истина действительно «кормилица души», то она прежде всего кормилица сильных душ [3]. Для других же она может быть опасна. По меньшей мере в чистом виде. Она даже может их ранить. Необходимо ее дозировать, смягчать, прикрывать. Кроме того, необходимо учитывать последствия ее использования, учитывать, что она может принести тем, кому она будет сказана.
    Таким образом, нет общего морального обязательства говорить правду всем. И все не имеют права требовать этого от нас.
    Нормы общественной морали, морали реальной, которая находит выражение в наших нравах и которая фактически управляет нашими действиями, гораздо более трусливы, чем правила философской морали. Вообще говоря, эти нормы осуждают ложь. Все знают, что лгать — это «нехорошо». Но это осуждение далеко не абсолютно. Запрет далек от того, чтобы быть всеобщим. Есть случаи, когда ложь допустима, разрешена и даже желательна.
    И снова анализ, двигающийся в этом направлении, мог бы далеко нас увести. Grosso modo можно констатировать, что ложь допустима, пока она не мешает нормальному функционированию социальных отношений, пока она «никому не навредила» [13]. Она разрешена, пока она не разрывает социальную связь, объединяющую группу, т. е. пока она осуществляется не внутри группы, «нас», а вне ее: мы не обманываем «своих». А что касается других [4]… в конце концов, не потому ли они «другие»?
    Ложь — это оружие. Следовательно, ее использование в борьбе является законным. Было бы даже глупым не делать этого. Однако при условии использовать ее только против врагов и не оборачивать ее против друзей и союзников.
    Поэтому, вообще говоря, можно лгать противнику и обманывать врага.
    __________

    1. «В отношении которой у древних не было ничего подобного» (Прим. перев.).
    2. Тоталитарный режим сущностно связан с ложью. Поэтому во Франции никогда не лгали так, как тогда, когда, провозгласив движение к тоталитарному режиму, маршал Петен заявил: «Я ненавижу ложь!»
    3. Это представление иногда встречается даже в религиозных нормах морали. Du lait aux enfants, du vin aux adultes [цитата из Павла].
    4. «Свои» имеют право на истину, а «другие» — нет".



    [​IMG]


    "Ложь не является рекомендованной в мирных отношениях. Однако (поскольку иностранец является потенциальным врагом) правдивость никогда не считалась главным качеством дипломатов.
    Ложь более или менее допускается в торговле: здесь также порядки навязывают нам границы, которые имеют тенденцию становиться все более и более узкими [1]. Тем не менее самые строгие принципы торговли с легкостью допускают ложь, которая используется в рекламе.
    Ложь остается, таким образом, допустимой и принятой. Но исключительно допустимой и принятой. В некоторых случаях. Исключением остается война, во время которой использовать ложь становится правильно и хорошо.
    Но что если война из состояния исключительного, эпизодического и проходящего превратилась бы в состояние постоянное и нормальное? Очевидно, что ложь из исключительного случая тоже стала бы нормальной, а социальная группа, которая видела бы и ощущала бы себя окруженной врагами, в любой момент, не колеблясь, использовала бы против них ложь. Истина для своих, ложь для других — это стало бы правилом, вошло бы в обычаи рассматриваемой группы.
    Далее. Завершим разрыв между «мы» и «они». Преобразуем фактическую враждебность в неприязнь в некотором роде сущностную, фундированную в самой природе вещей [2]. Сделаем наших врагов угрожающими и могущественными. Очевидно, что любая группа, помещенная в мир неустранимых и непримиримых противников, увидела бы пропасть между ними и собой. Пропасть, которую никакая связь, никакое социальное обязательство не могли бы преодолеть [3]. Кажется очевидным, что для такой группы ложь — ложь для «других», разумеется, — не была бы ни просто допустимым поступком, ни даже элементарным руководством для общественного поведения, но она стала бы обязательной и превратилась бы в добродетель. А неуместная истинность, неспособность лгать, вместо того чтобы быть благородным принципом, стала бы недостатком, признаком слабости и недееспособности.
    Анализ, очень краткий и отнюдь не полный, который мы только что провели, не является — ему до этого очень далеко — простым диалектическим упражнением, абстрактным изучением абсолютно теоретической возможности. Совсем наоборот: нет ничего более конкретного и реального, чем социальные группы, схематическое описание которых мы попытались набросать. Не составит труда дать и даже приумножить количество примеров обществ, умственная структура которых по разным показателям демонстрирует главные черты или, лучше сказать, главные нарушения, которые мы только что обозначили [4].
    Итак, те показатели, которые мы проследили в нисходящем порядке, выражают, как нам кажется, действие трех факторов.
    1. Степень удаленности и противостояния между рассматриваемыми группами. От естественной враждебности к чужаку, потенциальному и даже реальному врагу далеко до священной ненависти, которая вдохновляет сражающихся в религиозных войнах [5]. А от последней так же далеко до биологической жестокости, которая руководит участниками войн расового уничтожения.
    2. Соотношение сил, т. е. степень опасности, которая угрожает группе со стороны соседей-врагов. Ложь, как мы уже говорили, — это оружие. И в особенности оружие более слабого: хитрость не используется против тех, кто будет раздавлен без особого риска; наоборот, хитрят для того, чтобы избежать опасности.
    3. Уровень частоты контактов между группами противни ков и их членами. Действительно, если эти группы, сколь бы враждебными они ни были, никогда не входят в контакт (разве что на поле битвы), если члены одной группы никогда не встречаются с членами другой, у них будет — помимо военных хитростей — очень мало случаев, чтобы лгать другим. Ложь предполагает контакт, она предполагает и требует обмена.
    Последнее замечание обязывает нас продолжить анализ. Отнимем у нашей группы возможность существовать автономно. Окунем ее целиком во враждебный мир посторонней группы, погрузим ее в центр враждебного общества, с которым она находится в ежедневном контакте: очевидно, что для рассматриваемой группы способность лгать станет тем нужнее и достоинство лжи будет тем ценнее, чем больше будет увеличиваться и возрастать интенсивность внешнего давления, напряжения между «мы» и «они», «их» неприязнь к «нам», «их» угрозы по отношению к «нам».
    Представим крайнюю ситуацию: пусть враждебность будет абсолютной и тотальной. Очевидно, что социальная группа, перемены в которой мы пытаемся проследить, оказывается вынужденной исчезнуть. Исчезнуть фактически или, применяя в совершенстве технику и оружие лжи, исчезнуть в глазах других, ускользнуть от своих противников и скрыться под покровом тайны от угрозы с их стороны.
    Теперь все наоборот: ложь для нашей группы, ставшей тайной группой, будет больше чем добродетелью. Она станет условием существования, ее привычным, фундаментальным и главным модусом бытия.
    В связи с самим фактом тайны некоторые характерные черты, присущие любой социальной группе как таковой, окажутся ярко выраженными и выходящими за любые рамки. Так, например, любое сообщество создает более или менее проницаемую и преодолимую границу между собой и другими. Любое сообщество сохраняет к своим членам привилегированное отношение, устанавливает между ними определенную степень единства, солидарности, «дружбы». Любое сообщество придает необыкновенную важность сохранению границ, отделяющих нас от «них», и, следовательно, защите символических деталей, которые в некотором роде формируют ее содержание. Любое сообщество, по крайней мере любое живое сообщество, рассматривает принадлежность к группе как привилегию и честь [6] и видит в верности сообществу долг со стороны всех его членов. И, наконец, любое сообщество, поскольку оно укрепляется и достигает определенных размеров, предполагает определенную организацию и определенную иерархию.
    __________

    1. Слова «торговец» и «лжец» были когда-то синонимами. «Не обманешь — не продашь» — гласит старая славянская пословица. Сегодня принято, что для торговца «честь — лучшая политика».
    2. Лучший способ довести оппозицию до конца — это сделать ее биологической. Не случайно фашизм стал расизмом.
    3. Состояние войны — это нормально… Враждебность внешнего мира… Таковы постоянные идеи, которые тоталитарные общества внушают своим народам.
    4. Приведем для примера то, как тренируется лгать молодой спартанец или молодой индиец, менталитет маррана или иезуита.
    5. Именно менталитет [психология] религиозной войны отражает знаменитую формулу: non servatur fides infidelibus.
    6. Конечно, существуют такие группы, как, например, сообщества париа, которые сами рассматривают причастность к сообществу как несчастье или бесчестие. Эти группы в итоге, как правило, исчезают. Но пока они существуют, они рассматривают любой побег как предательство".



    [​IMG]


    "Действительно, Гитлер (так же как и другие главы тоталитарных государств) публично объявил всем свою программу действий. Но как раз потому, что он знал, что в нее не поверят «другие», его заявления не были приняты всерьез непосвященными. Именно говоря им истину, он был уверен, что обманет и усыпит бдительность своих противников [1].
    Здесь действует старая макиавеллиевская техника лжи второго уровня, самая извращенная из всех, в которой сама истина становится безупречным и простым инструментом дезинформации [2]. Очевидно, что эта «истина» не имеет ничего общего с истиной.
    Верно и то, что ни государства, ни тоталитарные партии не являются тайными обществами в прямом смысле этого слова и что они действуют публично. И как раз посредством публичности они являются в буквальном смысле слова заговорами среди бела дня. В этом и состоит нововведение, о котором мы говорили ранее.
    Заговор среди бела дня — новая и любопытная форма сообщества, нацеленного на действие, присущая эпохе демократии, эпохе цивилизации масс, не окруженной угрозой и, следовательно, не нуждающейся в том, чтобы скрываться. Как раз наоборот: будучи вынужденной действовать на массы, завоевывать массы, объединять и организовывать массы, она нуждается в том, чтобы показываться на свет и даже концентрировать этот свет на самой себе и в особенности на своих руководителях. Члены одного и того же сообщества не нуждаются в том, чтобы прятаться, наоборот, они могут афишировать свою причастность к сообществу, «партии», они могут делать его видимым и узнаваемым другими и даже ими самими с помощью внешних знаков, эмблем, значков, ношения повязок или даже формы, с помощью ритуальных действий, совершаемых на публике. Но поскольку они являются членами тайного общества (и несмотря на то что, как мы только что сказали, заговор среди бела дня неизбежно стремится стать организацией масс), они сохранят дистанцию между собой и другими. Принятие внешних признаков причастности к «партии» лишь подчеркнет оппозицию и сделает более четкой границу, которая отделяет их от окружающих. Верность сообществу останется главной добродетелью для его членов. Внутренняя иерархия «партии» будет иметь вид и структуру военной организации, а правило non servatur fides infidelibus будет соблюдаться еще более тщательно. Так как, если заговор среди бела дня и не является тайным обществом, то, тем не менее, он представляет собой общество тайны.
    Победа, т. е. успех заговора, не уничтожит те характерные черты, которые мы указали. Она ограничится ослаблением одних, но зато усилит другие и, в частности, укрепит чувство превосходства нового правящего класса, его убежденность в причастности к элите, аристократии, абсолютно отделенной от массы [3].
    Тоталитарные режимы являются не чем иным, как подобного рода заговорами, имеющими свой исток в ненависти, страхе и зависти; заговорами, питаемыми желанием мести, доминирования и грабежа. Это заговоры, которые преуспели или, лучше сказать (и это важно), частично преуспели: преуспели в том, чтобы заставить признать себя в своих странах, завоевать власть, захватить государство. Но которые, однако, не преуспели (пока еще) в том, чтобы реализовать поставленные перед собой цели, и которые поэтому они продолжают замышлять.
    Можно было бы задаться вопросом о том, не является ли понятие заговора среди бела дня противоречием in adjecto. Заговор предполагает тайну и секрет. Как он может совершаться среди бела дня?
    Безусловно, всякий заговор предполагает тайну, тайну, которая непосредственно касается его целей. Целей, которые он должен скрыть как раз для того, чтобы быть в состоянии их достигнуть, и которые известны только тем, кто «в» заговоре. Но заговор среди бела дня не составляет никакого исключения из этого правила, так как (и мы только что это сказали), не будучи тайным обществом, он тем не менее является обществом тайны.
    И все-таки каким образом общество подобного рода, т. е. общество, которое действует публично, которое стремится к организации масс и пропаганда которого адресована массам, было бы способно сохранить тайну? Вопрос является совершенно легитимным. Но ответ не настолько труден, насколько это может показаться сначала. Более того, он прост, поскольку есть только один способ хранить тайну: не раскрывать ее или раскрывать ее только тем, относительно кого мы уверены, — элите посвященных.
    Следовательно, логично, что в заговоре среди бела дня эта элита, единственная, кто осведомлен на счет реальных целей заговора, формируется руководителями и ведущими членами «партии». И поскольку последняя осуществляет публичные действия и руководители ее действуют публично и обязаны публично излагать свою доктрину, а также создавать публичный дискурс и делать публичные заявления, следовательно, сохранение тайны предполагает постоянное применение правила: всякое публичное высказывание является криптограммой и ложью. Ею является и теоретическое высказывание, и политическое обещание; и официальная теория или религия, и требование, закрепленное договором.
    Non servatur fides infidelibus остается главным правилом. Посвященные это знают. Посвященные и те, кто достойны ими быть. Они понимают, расшифровывают и различают то, что скрывает истину.
    Другие — противники, масса, включая массу, примыкающую к сообществу, — принимают публичные заявления за истину и тем самым проявляют себя недостойными узнать тайную истину и стать частью элиты.
    Посвященные, члены элиты, посредством знания, интуитивного и непосредственного, понимают сокровенную и глубокую мысль руководителя, знают тайные и реальные цели движения. Поэтому их отнюдь не смущают противоречия и беспочвенность его публичных заявлений: они знают, что их целью является обман массы, противников, «других», и они восхищаются руководителем, который так хорошо применяет и использует ложь. Что касается других, тех, которые верят, они показывают своим доверием свою нечувствительность к противоречиям, неподверженность сомнениям и неспособность мыслить.
    Установка, которую мы только что описали, свойственная всем тоталитарным режимам и в особенности, разумеется, тоталитарному режиму par excellence, т. е. гитлеровскому режиму, явно предполагает понятие человека, антропологию. Но принципиальное отличие тоталитарной антропологии от антропологии демократической и либеральной состоит отнюдь не в опрокидывании ценностей, каковое, унижая мысль, ум, разум, поставило бы на вершину человеческого бытия темные, «теллургические» силы инстинкта и крови.
    Тоталитарная антропология скорее настаивает на важности, на роли и примате действия. Но она ни в коем случае не презирает разум [4]. Или по меньшей мере то, что она презирает или, точнее, ненавидит — это исключительно его высшие формы, интуитивный разум, теоретическая мысль, нус, как его называли греки. Что касается разума дискурсивного, разума рассуждающего и рассчитывающего, она никоим образом не пренебрегает его ценностью. Как раз наоборот. Она ставит его так высоко, что отказывает в нем большинству смертных. В тоталитарной антропологии человек не определяется мыслью, разумом, суждением как раз потому, что, согласно ей, абсолютное большинство людей лишены его. Впрочем, можно ли в этом случае продолжать говорить о человеке? Нет. Так как тоталитарная антропология не признает существование человеческой сущности, единой и общей для всех [5], для нее не существует разницы в степени между одним человеком и «другим человеком», но существует разница в природе. Старое греческое определение, которое определяет человека как zoon logicon, основано на двусмысленности: не существует необходимой связи между логосом-разумом и логосом-словом, как нет и общей меры для человека как животного разумного и человека как животного говорящего. Так как животное говорящее является прежде всего животным легковерным, а животное легковерное — это как раз то, которое не думает.
    Для тоталитарной антропологии мысль, т. е. разум, различие между верным и ложным, решение и суждение — это вещи очень редкие и мало распространенные в мире. Это дело элиты, а не массы. Что касается последней, она ведома или, лучше сказать, сломлена под действием инстинкта, страсти, чувств и озлобленности [ressentiment]. Она не умеет думать. Или хотеть. Она умеет только подчиняться и верить [6].
    Она верит всему, что ей говорят. Лишь бы ей это говорили достаточно настойчиво. И только бы потворствовали ее страстям, ненависти и страхам. Таким образом, бесполезно стараться остаться по эту сторону границ правдивости: наоборот, чем больше, чем массовее, чем резче лгут, тем больше поверят и скорее последуют. Бесполезно также и стараться избежать противоречия: масса никогда не заметит его. Бесполезно пытаться согласовывать то, что говорят одним, с тем, что говорят другим: никто не поверит тому, что говорится другим, и все поверят тому, что говорится именно им [7]. Бесполезно добиваться когерентности: у массы нет памяти [8]. Бесполезно скрывать от нее истину: она совершенно неспособна ее воспринять. Бесполезно даже скрывать от нее то, что ее обманывают: масса никогда не поймет, что речь идет о ней, что речь идет о приемах, которые применяются к ней [9].
    Именно на эту антропологию опирается пропаганда членов заговора среди бела дня, и успех, который она одерживает, объясняет совершенно нечеловеческое презрение сторонников тоталитарного режима — мы имеем в виду членов элиты, которая в курсе, — к массе [10], как к массе противников, так и к массе единомышленников. К массе, т. е. ко всем, кто им верит и кто за ними идет, а также к тем, кто, не следуя за ними, все же им верит.
    __________

    1. Техника лжи второго уровня, как это прекрасно известно, широко использовалась бисмарковской дипломатией. Ее использование одновременно с использованием простой лжи, целью которой было спутать противника, характеризует тоталитарную дипломатию.
    2. Дезинформация противников; зато «свои», посвященные и те, кто заслуживает ими быть, находят в этом объявление и выражение истины.
    3. Можно назвать ее «аристократией лжи», если эти слова вяжутся друг с другом. На самом деле элита лжи является с необходимостью лживой элитой, какократией, но отнюдь не аристократией.
    4. Она презирает человека, а точнее, тоталитарного человека сf. Avord R. Tyrannie et mepris des homes // France Libre. 1942. № 16.
    5. Между членами элиты и остальными людьми, homo sapiens и homo credulus, для тоталитарной антропологии существует столько же различия, сколько для гностической антропологии между материальными и воздушными или в аристотелевской антропологии между свободным человеком и рабом.
    6. Credere, obedire, combatterre — таков долг народа. Мышление — удел вождя.
    7. Техника такой лжи действует согласно принципу «Вот крылья у меня — я птица! Я мышь и из мышей природных» (Пер. А. Измайлова — Прим. перев.). Ее преимущество в том, что она возбуждает ложное доверие, которое равноценно (в эмоциональном плане) ложному посвящению, которое дает обманутым (ложное) удовлетворение верить, что они — исключение, что они посвящены в «тайну», испытывать чувство превосходства и, следовательно, удовольствия, видя, что «другие» поддаются лжи.
    8. «Итальянцы — это скандинавы», — объявил однажды Муссолини, после того как в течение нескольких лет он публично и письменно высмеивал гитлеровский расизм.
    9. Именно поэтому Гитлер мог излагать свою теорию лжи в Mein Kampf. Очень немногие из его читателей поняли, что он говорил о них.
    10. Понятие массы приобретает, таким образом, смысл в некотором роде качественный и функциональный: «масса» определяется неспособностью мыслить, а последняя проявляется и обнаруживается и посредством того факта, что масса верит доктринам, учениям, обещаниям фюрера, дуче и других вождей тоталитарных режимов. Очевидно, что взятое в этом смысле понятие «масса» более не обозначает социальную категорию, но категорию интеллектуальную и то, что члены «массы» отбираются зачастую из «социальной элиты»".


    Александр Койре, "Размышления о лжи". 1943г.


    Источник.


    [​IMG]
     
    list нравится это.
  19. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    "Когда в стране устанавливается огромная или неограниченная власть, рождается придворная система. Двор возникает, когда один человек в силу своей огромной власти постоянно занимает более высокое и более центральное положение по отношению к более или менее значительному числу индивидов, чья возможность иметь, сохранять и накапливать богатства, статус и всеобщее восхищение зависит от него. Эта система зависит от реальной власти господина - так я называю того, кто стабильно занимает верховное и центральное положение - раздавать придворным материальные и символические блага и не менее реальной власти угрожать им лишением подобных благ. В придворной системе даже король в определенной мере зависит от придворных и всех тех, кого он может одарять или кому может угрожать. Но высшая власть господина и его центральное положение не вызывают сомнений.
    Основа существования двора - это услужение. Идеальный слуга - тот, кто оставляет свою собственную душу ради того, чтобы принять в себя душу своего господина, а двор - это собрание людей, объединившихся для того, чтобы преследовать одну и ту же цель служения: "Будет так, что едва только хозяин откроет рот, как проворный секретарь уже мыслью своей проник в то, на что тот собрался указать". Таким образом, придворный должен "облекаться в чувства своего хозяина" и жить его умом".

    "Если кто и понял, как придворная система сохраняется в тени республиканских институтов, так это Макиавелли, когда он объясняет, что есть два способа получить власть в республике, публичный и приватный. Публичный состоит в том, чтобы «давать хорошие советы и еще лучше действовать для общей пользы и тем самым заслужить авторитет», приватный — в том, чтобы «оказывать благодеяния тем или иным частным лицам, давая им в долг, устраивая браки их дочерей, защищая их от должностных лиц и предлагая им другие неофициальные услуги, благодаря которым людей можно привлечь на свою сторону и, обзаведясь их расположением, смелее развращать граждан и преступать законы». «Поэтому в правильно устроенной республике, - заключает Макиавелли, - открытой должна быть дорога для тех, кто добивается успеха публично, и закрытой перед теми, кто ищет его окольными путями».
    Насилие и угроза насилия над телом или над имуществом играют в придворной системе важнейшую роль. Когда нет насилия, нет гнета: никого не принуждают делать то, чего он делать не хочет; никому не мешают делать то, что он хочет. Все свободны; однако есть человек, который стоит надо всеми и в центре группы индивидов, которые служат его воле. Это примерно то самое добровольное рабство, о котором писал Этьен де Ла Боэси: "Но сейчас я перехожу к вопросу, который на мой взгляд составляет секрет и основу тирании. По-моему, глубоко ошибается тот, кто думает, что тираны охраняют себя алебардами стражей и расстановкой часовых; правда, они этим пользуются, но скорее как пугалом и больше для соблюдения формы, чем возлагая надежды на них. Телохранители охраняют вход во дворец от безоружных бедняков, которые не могу причинить тиранам никакого вреда, а не от прекрасно вооруженных людей, способных совершить любое покушение. Так история римских императоров показывает, что они не столько избавляли их от опасностей, сколько убивали их. Не отряды конной и пешей охраны и не оружие защищают тиранов, но, как ни трудно этому поверить с первого взгляда, однако это бесспорно: тирана всегда поддерживают четыре или пять человек, четыре или пять человек держат для него в порабощении всю страну. У тиранов всегда было пять или шесть приспешников, наушничавших ему; эти люди либо сами сумели приблизиться к нему, либо были им привлечены к себе, чтобы сделать их соучастниками его жестокостей, пособниками его удовольствий, сводниками его наслаждений и сообщниками его грабежей. Эти шестеро с таким успехом дирижируют своим вождем, что заставляют его быть злым для общества не только его собственной, но и их злостью. Эти шестеро имеют под собой шестьсот человек, пользующихся их милостями. Эти шестьсот проделывают с шестерыми то же самое, что эти последние проделывают с тираном. От этих шестисот зависят в свою очередь шесть тысяч других, которых они возвысили раздачей должностей, поручив одним управление провинциями, а другим — руководство финансами, с тем, чтобы они служили их алчности и жестокости и выполняли в нужный момент эту роль и чтобы они совершали зло, которое может продолжаться только при них и только под их сенью оставаться безнаказанным и ускользать от законной кары. За этими шестью тысячами следует еще большой черед, и тот, кто захочет заняться разматыванием этого клубка, убедится, что не только шесть тысяч, но сотни тысяч, миллионы связаны этой цепью с тираном и пользуются ею <…> И в результате получается, что люди, занимающие эти должности, имеют эти выгоды из первых или вторых рук, и этими милостями они связаны с тираном. Так что в конечном счете оказывается, что людей, которым тирания выгодна, почти столько же, сколько и тех, кому дорога свобода."
    Свобода слуг – это хрупкая свобода. Достаточно одной смены настроения или желания господина, и слуга мгновенно лишится своих привилегий и будет изгнан или отправлен в тень. Помимо того, что эта свобода ненадежная, ее непросто завоевать и еще сложнее сохранить. Она приносит богатство, но по милости господина, а не благодаря собственному труду и изворотливости; она дает блеск, но отраженный. Как за богатство, так и за блеск приходится расплачиваться тревогами, заботами и страхом. Под личиной жизненного триумфа придворный, на самом деле, несчастен... <...>
    Угнетенные свободны, придворные - рабы. Тот, кто испытывает на себе гнет придворной системы, сталкивается с тем, что ему отказывают в привилегиях, которые принадлежат ему по праву, или же ему вменяют обязанности, которые он не должен исполнять. Он должен терпеть, но никто не говорит ему, что он обязан обращать все свои мысли и волю к тому. чтобы угодить человеку, в чьей власти он находится. Тот же, кто является частью придворной системы, должен отказаться от себя самого: "Крестьянин и ремесленник, как бы они ни были порабощены, выполнив то, что с них требуют, свободны, приспешники же тирана должны все время находиться у него на глазах и клянчить у него милости. Недостаточно, чтобы они выполняли его приказы, - им необходимо еще угождать ему; они должны расшибать себе лоб для него, мучиться, убиваться для него на работе, затем они должны радоваться его удовольствиям, как своим собственным, отказываться ради его склонностей от его собственных, они должны насиловать свою природу, они должны внимательно следить за своими словами, за своим голосом, за своими жестами, за своим взглядом. Не должно быть ни глаза, ни ноги, ни руки, которые бы не находились целиком на страже его желаний; все должно предугадывать его мысли".
    Если гнет связывает действия, оставляя свободной волю и ум, зависимость от другого человека и служение, к которому стремились и которого искали, проникает в волю и мысли. Слуга, ищущий служения, в отличие от слуги, принуждаемого силой, должен научиться думать, говорить, действовать, как его хозяин. То есть, должен с ним идентифицироваться: "Чувства властителя, которые он держит и развивает у себя в голове, в какой-то мере уподобляют его ему самому – как зеркало, в котором отражаются его лучшие мысли. И если хозяин говорит его устами, пишет его рукой, он не может не быть орудием его милостей, плодом его оракулов". Как Протей, придворный должен превратится в своего господина, уметь в совершенстве толковать движения его души, даже облекаться в его аффекты. В результате долгой и прилежной практики уподобления своему хозяину добровольный слуга превращается в слугу в душе. Его собственное внутренняя жизнь опустошается, чтобы перейти во внешние особенности поведения, моделируемого по образцу человека, от которого он зависит. Поскольку его снедает стремление думать и желать, как хозяин, добровольному слуге даже в голову не придет иметь свои собственные убеждения и сообразную с ними волю. Таким образом, он лишен главного отличительного признака свободного человека - чувства долга. Он хорошо знает обязанности (чтобы выполнять их или уклоняться от выполнения); но чувство долга, рождающееся из внутренних исканий, ему не дано.
    Добровольный слуга полагает, что не в состоянии изменить свое положение, и во многих случаях считает это изменение нежелательным. Жизнь слуги - это есть его жизнь. Он даже не помышляет о свободе гражданина".

    "Именно нравственная свобода самая ценная, потому что без нее другие свободы вянут и умирают. Чувствовать долг означает считать справедливым или несправедливым какое-то действие или его отсутствие. И именно наша совесть, а не другие люди или государство, говорит нам о том, что определенное действие справедливо и, следовательно, мы должны его совершить, или несправедливо и, следовательно, мы должны воздержаться от его совершения. Долг нельзя навязать, нельзя приказать его выполнить: «ты должен долженствовать» или «должен испытывать долг» - фразы, лишенные смысла. Равно как долг нельзя стимулировать обещанием награды или угрозой наказания: «Если ты не должен, я тебя накажу», «Если должен, награжу» - это, опять-таки, пустые слова. Если долг — это приказ нашей совести, обязанность — это приказ власти. Иначе говоря, за долг мы отвечаем перед самими собой, а значит, перед внутренним голосом совести; за обязательства мы должны отвечать перед внешней инстанцией.
    Действовать, исходя из принципов, которые мы сами для себя установили, - это самая высокая форма свободы, свободы того, кто сам себе хозяин и подчиняется только себе самому. Мы свободны не вопреки долгу, а благодаря ему.
    Даже перед лицом репрессивной власти тот, кто морально свободен, таковым и останется, и в чувстве долга он черпает моральную силу для того, чтобы оказывать сопротивление".

    Маурицио Вироли, "Свобода слуг"
     
    La Mecha нравится это.
  20. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    "Проблема заключается в том, что мы действительно наблюдаем новую волну пролетаризации: это пролетаризация умственного труда. Люди становятся пролетариями, чтобы избавиться от гнета бессмысленной культуры. Первая индустриальная революция была связана с индустриализацией физического труда, а вторая — с индустриализацией труда умственного. То есть люди хотят стать пролетариями, но проблема заключается в том, что, с одной стороны, есть давление экономическое и политическое, но с другой — есть искреннее желание самопролетаризироваться. Маркс описывал всякие ужасы пролетаризации, но люди тем не менее приезжали из деревни, чтобы пролетаризироваться. Они не хотели больше жить в деревне. Сейчас культура, искусство, наука как раз и представляются такой жизнью в деревне — ты живешь где‑то на отшибе, читаешь какую‑то фигню или что‑то рисуешь, но это никому не нужно, включая тебя самого, и это вызывает чувство глубокой депрессии. Поэтому люди хотят пролетаризироваться, чтобы включиться во что‑то, работать вместе с другими. Это, конечно, эксплуатация, но люди хотят, чтобы их эксплуатировали. Им это нравится".
    Борис Гройс
     
  21. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    "Ларс фон Триер всегда появлялся на публике, когда представлял «Меланхолию», ровно так: с левой стороны у него была еврейка, а справа арийка. Это была идея дуальности европейской души, которая имеет греко-римско-арийские и еврейско-христианские корни. Конечно, это еврейская забота о жизни, которая хороша, когда все о'кей. Когда все о'кей, еврейская сестра на месте, а арийская сестра в депрессии. Но когда происходит катастрофа, то арийская сестра расцветает, а еврейская увядает. Таков ритм катастрофы и мирной жизни. Но это действительно отождествление с тем, что тебя уничтожает, это обычно ассоциируется с Ницше, конечно, и арийская сестра — фигура совершенно ницшеанская. Но она уже есть и у Гегеля, между прочим. Когда я приехал в Германию, мне нужно было получить какие‑то бумаги для диссертации, получить степень. И я в частности посещал гегелевский семинар Дитера Хайнриха, который считался ведущим специалистом по Гегелю. И он пригласил меня потом на кофе и говорит: раз уж вы из России, расскажу вам историю о том, что такое истинное гегельянство. Был у меня друг, который попал во время войны в русский плен. Потом он вернулся обратно в Германию, и с тех пор его преследовал один и тот же страшный сон. Он на опушке леса, со всех сторон его окружают русские с «калашниковыми», наставляют на него автоматы — и он в ужасе просыпается. Каждую ночь у него этот сон, иногда даже по нескольку раз, ему было очень плохо. И вдруг в один прекрасный момент он видит тот же сон — он на опушке, со всех сторон русские, — но вдруг понимает, что они больше не наставляют на него автоматы. И вообще как бы его не видят. Тогда он смотрит на себя и вдруг замечает, что в руках у него автомат Калашникова и надета на него советская униформа. Вот, говорит, это и есть смысл гегельянства".
    Борис Гройс
     
  22. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    Из интервью К.Юнга, опубликованого 11 мая 1945 г. в газете «Die Weltwoche» (Цюрих) под заглавием «Обретут ли души мир?».

    "Юнг:
    Для психолога ясно одно, а именно то, что он не должен следовать широко распространенному сентиментальному разделению на нацистов и противников режима. У меня лечатся два больных, явные антинацисты, и тем не менее их сны показывают, что за всей их благопристойностью до сих пор жива резко выраженная нацистская психология со всем ее насилием и жестокостью. Когда швейцарский журналист спросил фельдмаршала фон Кюхлера [Георг фон Кюхлер (1881-1967) руководил вторжением в Западную Польшу в сентябре 1939 г. Он был осужден и приговорен к тюремному заключению как военный преступник Нюрнбергским трибуналом] о зверствах немцев в Польше, тот негодующе воскликнул: «Извините, это не вермахт, это партия!» — прекрасный пример того, как деление на порядочных и непорядочных немцев крайне наивно. Все они, сознательно или бессознательно, активно или пассивно, причастны к ужасам; они ничего не знали о том, что происходило, и в то же время знали.
    Вопрос коллективной вины, который так затрудняет и будет затруднять политиков, для психолога факт, не вызывающий сомнений, и одна из наиболее важных задач лечения заключается в том, чтобы заставить немцев признать свою вину. Уже сейчас многие из них обращаются ко мне с просьбой лечиться у меня. Если просьбы исходят от тех «порядочных немцев», которые не прочь свалить вину на пару людей из гестапо, я считаю случай безнадежным. Мне ничего не остается, как предложить им анкеты с недвусмысленными вопросами типа: «Что вы думаете о Бухенвальде?» Только когда пациент понимает и признает свою вину, можно применить индивидуальное лечение.

    Шмид: Но как оказалось возможным, чтобы немцы, весь народ, попали в эту безнадежную психическую ситуацию? Могло ли случиться подобное с какой-либо другой нацией?

    Юнг: Позвольте сделать здесь небольшое отступление и наметить в общих чертах мою теорию относительно общего психологического прошлого, предшествовавшего национал-социалистической войне. Возьмем за отправную точку небольшой пример из моей практики. Однажды ко мне пришла женщина и разразилась неистовыми обвинениями в адрес мужа: он сущий дьявол, он мучит и преследует ее, и так далее и тому подобное. В действительности этот человек оказался вполне добропорядочным гражданином, невиновным в каких-либо демонических умыслах. Откуда к этой женщине пришла ее безумная идея? Да просто в ее собственной душе живет тот дьявол, которого она проецирует вовне, перенося свои собственные желания и неистовства на своего мужа. Я разъяснил ей все это, и она согласилась, уподобившись раскаявшейся овечке. Казалось, все в порядке. Тем не менее именно это и обеспокоило меня, потому что я не знаю, куда пропал дьявол, ранее соединявшийся с образом мужа. Совершенно то же самое, но в больших масштабах произошло в истории Европы. Для примитивного человека мир полон демонов и таинственных сил, которых он боится; для него вся природа одушевлена этими силами, которые на самом деле не что иное, как его собственные внутренние силы, спроецированные во внешний мир. Христианство и современная наука дедемонизировали природу, что означает, что европейцы последовательно вбирают демонические силы из мира в самих себя, постоянно загружая ими свое бессознательное.
    <...>
    Германия всегда была страной психических катастроф: Реформация, крестьянские и религиозные войны. При национал-социализме давление демонов настолько возросло, что человеческие существа, подпав под их власть, превратились в сомнамбулических сверхчеловеков, первым среди которых был Гитлер, заразивший этим всех остальных. Все нацистские лидеры одержимы в буквальном смысле слова, и, несомненно, не случайно, что их министр пропаганды был отмечен меткой демонизированного человека — хромотой. Десять процентов немецкого населения сегодня безнадежные психопаты.

    Шмид: Вы говорите о психической неполноценности и демонической внушаемости немцев, но как вы думаете, относится ли это также к нам, швейцарцам, германцам по происхождению?

    Юнг:
    Мы ограждены от этой внушаемости своей малочисленностью. Если бы население Швейцарии составляло восемьдесят миллионов, то с нами могло бы произойти то же самое, поскольку демонов привлекают по преимуществу массы. В коллективе человек утрачивает корни, и тогда демоны могут завладеть им. Поэтому на практике нацисты занимались только формированием огромных масс и никогда — формированием личности. И также поэтому лица демонизированных людей сегодня безжизненные, застывшие, пустые. Нас, швейцарцев, ограждают от этих опасностей наш федерализм и наш индивидуализм. У нас невозможна такая массовая аккумуляция, как в Германии, и, возможно, в подобной обособленности заключается способ лечения, благодаря которому удалось бы обуздать демонов.

    Шмид: Но чем может обернуться лечение, если его провести бомбами и пулеметами? Не должно ли военное подчинение демонизированной нации только усилить чувство неполноценности и усугубить болезнь?

    Юнг:
    Сегодня немцы подобны пьяному человеку, который пробуждается наутро с похмелья. Они не знают, что они делали, и не хотят знать. Существует лишь одно чувство безграничного несчастья. Они предпримут судорожные усилия оправдаться перед лицом обвинений и ненависти окружающего мира, но это будет неверный путь. Искупление, как я уже указывал, лежит только в полном признании своей вины. «Меа culpa, mea maxima culpa!» [Моя вина, моя большая вина (лат.).]
    <...>

    Шмид: Тогда мы должны с беспокойством ожидать, как проявят себя демоны в дальнейшем?

    Юнг:
    Я уже говорил, что спасение заключается только в мирной работе по воспитанию личности. Это не так безнадежно, как может показаться. Власть демонов огромна, и наиболее современные средства массового внушения — пресса, радио, кино etc. — к их услугам. Тем не менее христианству было по силам отстоять свои позиции перед лицом непреодолимого противника, и не пропагандой и массовым обращением — это произошло позднее и оказалось не столь существенным, — а через убеждение от человека к человеку. И это путь, которым мы также должны пойти, если хотим обуздать демонов.
    Трудно позавидовать вашей задаче написать об этих существах. Я надеюсь, что вам удастся изложить мои взгляды так, что люди не найдут их слишком странными. К несчастью, это моя судьба, что люди, особенно те, которые одержимы, считают меня сумасшедшим, потому что я верю в демонов. Но это их дело так думать; я знаю, что демоны существуют. От них не убудет, это так же верно, как то, что существует Бухенвальд".

    Источник.
     
    La Mecha нравится это.
  23. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    [​IMG]


    "Более существенно здесь не то, что фактически происходит, а то, в каком горизонте ожиданий это происходит. И как, соответственно, переживается время. Человек Средних веков не задавал себе вопроса о том, когда кончится христианство. Он не предполагал, что оно может кончиться. Что оно представляет собой некоторый этап, за которым последует другой этап. И последует довольно скоро. Ощущение нетерпения, желание посмотреть следующую серию, характерное для современной ситуации, – этого ощущения не было. Даже при социализме попадались лозунги о том, что советский народ будет вечно шагать по направлению к коммунизму. Время было бесконечно открытым в будущее. «Победа над солнцем» начинается со слов «все хорошо, что хорошо начинается и никогда не заканчивается», что потом воспроизводит Эль Лисицкий.

    – Ну да, есть у революции начало, нет у революции конца.

    – Революция открывает некоторую эпоху, которая для современников воспринимается как бесконечная. Например, если мы берем переход от Средних веков к Ренессансу, то последний воспринимался как бесконечная, открытая перспектива преодоления предрассудков. Человечество в течение длительного времени жило в открытом времени, неопределенном, потенциально бесконечном. Я думаю, это изменилось. Когда студенты спрашивают меня, когда Китай кончится, они уверены, что он кончится. Когда мы сталкиваемся с любым феноменом, нас интересует, когда он кончится. Потому что тот факт, что он кончится, и ожидание этого окончания не подвергаются сомнению. Я много преподаю в дизайнерских и художественных школах. Слушатели в них ориентированы на то, чтобы стараться избегать любой моды. Мода еще только возникает, оформляется, но студенты уже думают о том, как она закончится. Они думают о том времени, когда она закончится как о своем собственном времени. Мы переживаем изменения как ожидание конца.

    – Такая эсхатология, однако, требует совершенно особой интерпретации. Ведь, ожидая конца всякого феномена, мы также предполагаем, что на его место придет новый и, вероятно, более прекрасный, чем прежний.

    – Именно. Классическая эсхатология исходит из того, что вся господствующая сегодня муть рассеется, истина откроется и уже пребудет вечно. Сегодня же перед нами эсхатология, которая не приводит к возникновению новой вечности. Она приводит лишь к новой временности, каждый раз все более новой. И это то, что можно назвать эпохой застоя. Потому что это постоянное обновление и изменение, оно представляет собой, если вы эту практику внимательно проанализируете, чрезвычайно стабильную систему. Все время что-то начинается и тут же кончается. Поэтому возникает двойная характеристика современности. С одной стороны, все постоянно меняется, с другой – не происходит ничего нового, поскольку никакие изменения не стабилизируются. Все меняется, но у нас нет ощущения перемен. Когда Барак Обама сказал «Change, We Can», моей первой реакцией былo: «Это вообще единственное, что вы можете». Изменяться – это единственное, что мы можем. Зато ничего другого уже не можем".


    [​IMG]


    "Любая объективация телесных процессов, о чем было известно еще Маклюэну, приводит к их исчезновению в человеке. Безусловно, с памятью это произошло. Да, речь идет о непосредственном столкновении человека, не защищенного какой-либо культурой, с поисковой машиной. Google уводит нас обратно в Средние века. Ведь как создавалась средневековая литература? Это были компендиумы по типу «Что сказали великие люди о растениях», «Что сказали великие люди о птицах» и так далее. Google устроен таким же образом. Ты пишешь слово, и тебе выдается огромное количество цитат по поводу того, что об этом говорят другие. В Средние века люди не читали тексты. Они не читали их от начала до конца. Они не понимали нарративной или дискурсивной идеи, которая в этих текстах содержалась. Эта утрата навыков чтения, какими они практиковались в Греции и Риме, потом была преодолена во Флоренции гуманистами. Что такое гуманизм, собственно? Это просто требование читать тексты от начала до конца. Сюда же относится Реформация. Возвращение средневековой парадигмы знания, спровоцированнoe Google, – это не хорошо и не плохо. Но если вы хотите задать вопрос, когда все это кончится, то ответ, видимо, заключается в том, что должен возникнуть новый гуманизм. В современной ситуации этого ждать не стоит. Должно пройти, скорее всего, полторы тысячи лет.

    – В маклюэновской логике часто приводится аргумент о том, что книгопечатание стало технологической инновацией, сделавшей возможными гуманизм или по крайней мере Реформацию. Интернет, конечно, напрашивается на роль следующего такого перехода. Средневековье же – как феномен некоторого нечтения, ему вроде бы ничто не предшествует в технологическом смысле слова. Разве что изобретение кодекса?

    – Именно кодекс и еще все эти монастыри – они выступали как своего рода прото-Google, Силиконовая долина Средневековья. Там понимали знание как способность выяснить, что великие люди думали о каких-то вещах. Если я беру все объекты и понятия и потом прохожу через весь спектр мнений по этому поводу, то я получаю некоторое знание. Это знание – сумма мнений по поводу какого-то объекта. Гуманизм начинается не столько с печатного станка это лишь оперативная составляющая. Гуманизм начинается с постановки вопроса о различении истинных и ложных мнений. То есть с вопроса об истине и о дискриминации ложных мнений, о неравенстве мнений. Средневековье интуитивно исходило из представления о том, что все мнения равны. Потому что о боге не было мнения, о нем мнение вообще было не нужно. А все остальные мнения равны, потому что они касаются вторичных вещей. И что такое Google? Он построен демократическим образом, на идее равенства мнений. Вы получаете все мнения об определенном предмете, и знаниe этого предмета понимается как совокупность всех мнений о нем. А не истинное мнение, как это понимал Платон. Впрочем, и знакомство со всем множеством мнений требует больших усилий, потому что прочесть сотни тысяч страниц человек не в состоянии. Я смотрю на свое имя в Google и вижу триста тысяч ссылок и я никогда не смогу познакомиться с ними со всеми. Я не знаю, какое существует обо мне мнение".

    "Сейчас существует такая вещь, как кризис бесполезности. Культура – бесполезное занятие. Если вы посмотрите на церковь, то она сначала была для спасения души, а теперь она для социальной работы. Сейчас люди хотят быть полезными. Они хотят перестать предаваться размышлениям, перестать созерцать и самовыражаться и хотят сделать что-то полезное. Я принимал экзамены в Гонконге и спросил одну девушку, каких немецких художников она знает. Она ответила, что очень любит одного немецкого художника – Йозефа Бойса, который посадил в Касселе много деревьев и принес городу пользу. В Гонконге, сказала она, тоже нужен такой художник, потому что деревьев у нас очень мало. И она хочет стать художником, чтобы делать что-то полезное. Это фундаментальное изменение психологии, изменение представления о роли культуры. С одной стороны, тут играет роль давление системы. С другой – сама логика культуры и желание самых людей. Капитализм начал эксплуатировать нас больше, но сделал это в ответ на наше собственное настойчивое желание быть полезными, быть эксплуатируемыми. Во времена Маркса рабочих эксплуатировали, но они сами хотели бежать из деревень. Тогда народ спасался от идиотизма деревенской жизни, а теперь от идиотизма культуры и бессмысленности искусства".

    Борис Гройс, из интервью

    Источник.


    [​IMG]

    Питер Брейгель Старший
     
  24. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    Эрик Берн: "Игры, в которые играют люди".

    "А почему бы вам не... Да, но...


    Тезис
    . Игра «А почему бы вам не... Да, но...» занимает особое место в анализе игр, поскольку она послужила первоначальным стимулом, приведшим к понятию игры. Это была первая игра, выделенная из ее общественного контекста: тем самым, это старейший объект анализа игр, и потому одна из наиболее изученных. Эта игра чаще всего разыгрывается на приемах и во всевозможных группах, в том числе психотерапевтических. Характер ее виден из следующего примера:

    Миссис Уайт: «Мой муж всегда хочет сам сделать ремонт, но у него никогда не получается как следует».

    Блэк: «А почему бы ему не поучиться плотницкому делу?»

    Миссис Уайт: «Да, но ведь ему некогда».

    Блю: «А почему бы вам не купить ему хорошие инструменты?»

    Миссис Уайт: «Да, но ведь он не умеет ими пользоваться».

    Ред: «А почему бы вам не нанять плотника?»

    Миссис Уайт: «Да, но ведь это слишком дорого обойдется».

    Браун: «А почему бы вам тогда не махнуть рукой – пусть делает, как может?»

    Миссис Уайт: «Да, но ведь все может обрушиться.»

    За таким обменом мнениями, как правило, следует молчание. Его может прервать миссис Грин, которая скажет что-нибудь вроде: «Вот вам мужчины, всегда они стараются себя показать».
    ПБВНДН может разыгрываться любым числом участников. Действующий предлагает задачу. Другие начинают предлагать решения, каждое из которых начинается словами: «А почему бы вам не...» На каждое из них миссис Уайт отвечает возражением: «Да, но...» Хороший игрок может противостоять другим сколь угодно долго, пока они не сдадутся, и тогда миссис Уайт выигрывает. В некоторых случаях ей приходится разделаться с дюжиной или больше решений, чтобы подготовить унылую тишину, означающую ее победу. После этого поле остается свободным для следующей игры того же образца, причем миссис Грин переключается на «ПТА» типа «Порочный муж».
    Поскольку решения, за редким исключением, отвергаются, очевидно, что игра эта должна служить какой-то скрытой цели. ПБВНДН разыгрывается не ради номинальной цели (Взрослый ищет информацию или решение), а для утешения и удовлетворения Ребенка. Сам текст может выглядеть Взрослым, но в живой ткани разговора можно заметить, что миссис Уайт предстает в виде Ребенка, неспособного справиться с ситуацией; другие же превращаются в мудрых Родителей, стремящихся использовать свои познания для ее блага.
    Это показано на рис. 8. Игра может продолжаться, потому что на общественном уровне и стимул, и ответ – Взрослые, а на психологическом они также дополнительны, причем стимул, идущий от Родителя к Ребенку («А почему бы вам не...») вызывает ответ Ребенка Родителю («Да, но...»). Психологический уровень обычно остается неосознанным обеими сторонами, но сдвиги состояний эго (переход миссис Уайт из взрослого состояния в состояние «неспособного» Ребенка, переход других из Взрослого состояния в состояние «мудрых» Родителей) часто могут быть обнаружены чутким наблюдателем по изменениям позы, мышечного тонуса, голоса и лексики.
    Чтобы проиллюстрировать выводы, полезно добавить к приведенному выше примеру продолжение:

    Терапевт: «Предложил ли вам кто-нибудь что-то новое, о чем вы сами еще не подумали?»

    Миссис Уайт: «Нет, ведь я уже испробовала почти все, что они предлагали. Я купила мужу инструменты, и он уже учился плотницкому делу».

    Здесь миссис Уайт демонстрирует две причины, по которым все предыдущее не стоит принимать за чистую монету. Во-первых, в большинстве случаев миссис Уайт не глупее других членов компании, и очень маловероятно, чтобы другие предложили новое для нее решение. Если кто-нибудь все же даст оригинальный совет, то миссис Уайт, если она играет честно, примет его с благодарностью; тем самым ее «неприспособленный» Ребенок отступит, если чья-нибудь идея окажется достаточно интересной, чтобы стимулировать ее Взрослого. Но завзятые игроки в ПБВНДН, такие, как миссис Уайт из приведенного разговора, редко играют честно. С другой стороны, чрезмерная готовность принимать предложения вызывает вопрос, не служит ли ПБВНДН маскировкой лежащей глубже игры в «Дурачка».
    Приведенный выше пример особенно драматичен, поскольку он отчетливо иллюстрирует второй пункт. Даже если миссис Уайт испробовала некоторые из предлагаемых решений, она все равно будет против них возражать. Ведь цель игры не в том, чтобы получать советы, а в том, чтобы отвергать их.
    Поскольку эта игра позволяет легко структурировать время, почти все играют в нее при надлежащих обстоятельствах; но внимательное изучение индивидов с особым предпочтением к этой игре обнаруживает у них ряд интересных особенностей. Во-первых, характерно, что они играют с одинаковой легкостью на любой стороне. Такая переключаемость ролей наблюдается во всех играх. Игроки могут по привычке предпочитать ту или иную роль, но они способны менять их и охотно переходят на другую роль в той же игре, если это почему-либо желательно. (Сравните, например, переключение с роли Пьяницы на роль Избавителя в игре «Алкоголик»).
    Во-вторых, как видно из клинической практики, люди, предпочитающие ПБВНДН, принадлежат к той категории пациентов, которые при любой возможности требуют гипноза или инъекции какого-нибудь наркотика в качестве средства ускорить лечение. Когда они играют в свою игру, их цель – доказать, что никто не в силах предложить им приемлемое решение, то есть что они никогда не сдадутся; напротив, у терапевта они требуют процедуры, которая должна вынудить их полностью сдаться. Ясно, таким образом, что ПБВНДН представляет общественное решение конфликта, связанного со «сдачей позиций».
    Можно указать более точный признак: эта игра распространена среди людей, которые боятся покраснеть, как показывает следующая терапевтическая беседа:

    Терапевт: «Почему же вы играете в игру «А почему бы вам не... Да, но...», если вы знаете, что это надувательство?»

    Миссис Уайт: «Когда я с кем-нибудь говорю, мне приходится все время думать, что сказать. Если мне нечего сказать, я краснею. Кроме как в темноте. Не выношу перерывов. Я это знаю, и мой муж тоже. Он всегда мне это говорит».

    Терапевт: «Вы хотите сказать, что когда ваш Взрослый не занят, то ваш Ребенок пользуется случаем выскочить и привести вас в замешательство?»

    Миссис Уайт: «Так и есть. Если я занята тем, что даю кому-нибудь советы или получаю их от кого-нибудь, тогда все в порядке, я в безопасности. Пока мне удастся сохранять власть в руках Взрослого, я могу отодвинуть замешательство».

    Здесь миссис Уайт ясно указывает, что она боится бесструктурного времени. Ее Ребенок не может заявить о себе до тех пор, пока ее Взрослый находит себе занятие в некоторой общественной ситуации, и игра доставляет подходящую структуру для функционирования Взрослого. Но для того, чтобы игра сохраняла интерес, она должна иметь надлежащую мотивировку. Миссис Уайт выбрала ПБВНДН, руководствуясь принципом экономии: эта игра доставляет наибольшие внешнее и внутреннее преимущества по поводу конфликтов ее Ребенка, связанных с физической пассивностью. Она может с одинаковым рвением разыгрывать хитрого Ребенка, над которым невозможно доминировать, или мудрого Родителя, который пытается доминировать над Ребенком какого-нибудь другого человека, но терпит неудачу. Поскольку основное правило ПБВНДН гласит, что никакой совет никогда не принимается, Родитель никогда не имеет успеха. Девиз игры: «Не поддавайся панике, ведь Родитель никогда не добивается своего».
    Резюмируем: хотя каждый ход сам по себе представляется миссис Уайт в некотором смысле занимательным и доставляет ей некоторое удовольствие благодаря отклонению совета, действительным вознаграждением является молчание или замаскированное молчание, наступающее, когда все другие истощили свои мозги и устали придумывать решения. Это означает для миссис Уайт и для остальных, что она выиграла, доказав, что несостоятельны они, а не она. Если молчание не маскируется, оно может продлиться несколько минут. В приведенном примере миссис Грин умаляет триумф миссис Уайт, потому что стремится начать свою собственную игру; именно это удерживало ее от участия в игре миссис Уайт. Позже в том же разговоре миссис Уайт выказала свою обиду на миссис Грин, сократившую ее наслаждение победой.
    Другая любопытная черта ПБВНДН состоит в том, что внешняя и внутренняя игры разыгрываются в точности одинаково, но с переменой ролей. Во внешней форме, которая и наблюдается клинически, Ребенок миссис Уайт появляется, чтобы играть роль просящего помощи неприспособленного, в ситуации со многими участниками. Во внутренней, более интимной форме с двумя участниками, разыгрываемой дома с мужем, появляется в качестве мудрого, дельного советчика ее Родитель. Обычно, впрочем, такая обращенная игра носит вторичный характер: во время ухаживания она разыгрывает перед женихом роль беспомощного Ребенка, и лишь по окончании медового месяца начинает проступать наружу ее властный и деловитый Родитель. С приближением свадьбы у нее иногда случаются промахи, но жених обычно их не замечает, стремясь к согласию со своей тщательно выбранной невестой. Если же он их заметит, то обручение может быть под каким-нибудь благовидным предлогом расторгнуто, и невеста, огорченная, но не умудренная опытом, вновь примется искать себе подходящего партнера.

    Антитезис. Очевидно, те, кто отвечает на первый ход миссис Уайт, излагающей свою «проблему», разыгрывают некоторый вид игры «Я только стараюсь вам помочь» (ЯТСВП). В действительности ПБВНДН – игра, обратная по отношению к ЯТСВП. В ЯТСВП один врач и много клиентов; в ПБВНДН – один клиент и много «врачей». Клинический антитезис к ПБВНДН сводится, таким образом, к тому, чтобы не играть в ЯТСВП. Если начинают с вопроса: «Что бы вы сделали, если бы...», то рекомендуемый ответ таков: «Это сложная задача. А вы что собираетесь делать?» Если начинают с заявления: «X не справляется со своим делом», ответ должен звучать: «Как это плохо». Оба ответа достаточно вежливы, чтобы вызвать у миссис Уайт ощущение проигрыша или, по крайней мере, заставить ее начать перекрестное взаимодействие, так что ее фрустрация становится очевидной и может быть исследована. В терапевтической группе следует рекомендовать чувствительным пациентам воздерживаться от игры в ЯТСВП, если их к этому приглашают. Тогда не только миссис Уайт, но и другие члены группы смогут извлечь пользу из анти-ПБВНДН, которая является лишь другой формой анти-ЯТСВП.
    В общественных условиях нет причины отказываться от участия в игре, если только она дружелюбна и безобидна. Если это попытка эксплуатировать профессиональные знания, то может потребоваться применение антитезисного хода; но в таких ситуациях он может вызвать обиду, выставив напоказ Ребенка миссис Уайт. Лучшая политика в таких обстоятельствах – уклониться от первого хода и попытаться затеять стимулирующую игру – в первую степень «Изнасилования».

    Родственные игры. «А почему бы вам не... Да, но...» следует отличать от дополнительной к ней игры «А почему же вы... Но ведь...» (ПЖВНВ), в которой побеждает Родитель, а защищающийся Ребенок в конечном счете в замешательстве отступает; хотя и в этом случае буквальный текст может выглядеть как деловой, рациональный разговор Взрослых. ПЖВНВ тесно связана с игрой «К тому же».
    Игра, противоположная ПБВНДН, вначале напоминает «Деревенскую бабушку». В этой игре миссис Уайт соблазняет врача давать ей советы, но не отвергает их, а немедленно принимает. Лишь после того как он глубоко втягивается в игру, он замечает, что миссис Уайт обратила игру против него. То, что казалось «Деревенской бабушкой», оканчивается интеллектуальной формой игры в «Изнасилование». Классическим вариантом игры является переключение с позитивного перенесения на негативное в ходе ортодоксального психоанализа.
    ПБВНДН может разыгрываться также в жесткой форме второй степени, под названием «Помоги же мне». Пациентка, например, отказывается от домашней работы, и игра ПБВНДН повторяется каждый вечер, когда муж возвращается со службы. Что бы он ни говорил, она угрюмо отказывается изменить свое поведение. В некоторых случаях эта угрюмость оказывается злокачественной и требует тщательного психиатрического исследования. Однако не следует упускать из виду также игровой аспект ситуации, так как из него возникает вопрос, почему этот муж выбрал себе именно такую супругу, и каким образом он содействует поддержанию игры.

    Анализ.

    Тезис: Попробуйте предложить решение, в котором я не нашла бы ошибки.

    Цель: Самоутешение.

    Роли: Беспомощная личность, советчики.

    Динамика: Конфликт, связанный с капитуляцией (оральный).

    Примеры: (1). Да, но я не могу сейчас готовить уроки, потому что...
    (2). Беспомощная жена.

    Общественный образец: Взрослый – Взрослый.

    Взрослый: «Что делать, если...»

    Взрослый: «А почему бы вам не...»

    Взрослый: «Да, но...»

    Психологический образец: Родитель – Ребенок.

    Родитель: «Я могу вынудить у тебя благодарность за мою помощь».

    Ребенок: «А ну попробуй».

    Ходы: (1). Задача – решение.
    (2). Возражение – решение.
    (3). Возражение – замешательство.

    Преимущества: (1). Внутреннее психологическое – самоутешение.
    (2). Внешнее психологическое – не сдаться.
    (3). Внутреннее общественное – ПБВНДН, Родительская роль.
    (4). Внешнее общественное – ПБВНДН, роль Ребенка.
    (5). Биологическое – разумное обсуждение.
    (6). Экзистенциальное – все хотят меня подавить".
     
  25. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.620
    Симпатии:
    2.597
    "Люди тысячелетиями уничтожали друг друга, но деяния гунна Аттилы, Чингисхана, Наполеона (которые привнесли в войну массовые убийства) и даже резня армян тускнеют и кажутся ничтожными перед русской революцией и ее последствиями: угнетение, пытки, убийства, обвинение в которых может быть предъявлено Ленину, Сталину, Гитлеру, Мао, Пол Поту, и систематическая фальсификация информации, которая годами скрывала эти ужасы, не имеют себе равных. Это были не природные катастрофы, а человеческие преступления, которые можно было предупредить, и что бы ни думали сторонники исторического детерминизма, их следовало предотвратить.
    Я говорю это с особым чувством, потому что я уже очень стар и прожил почти целый век. Моя жизнь прошла в мире и безопасности, чего я почти стыжусь, вспоминая то, что случилось со слишком многими. Я не историк и потому не могу авторитетно говорить о причинах этих кошмаров. Но попытаюсь!
    На мой взгляд, их причиной были не обычные отрицательные человеческие чувства, как их называл Спиноза, — страх, алчность, племенная ненависть, зависть, любовь к власти, — хотя, конечно, все они сыграли свою зловещую роль. Их причиной в наше время стали идеи — точнее, одна особенная идея. Парадоксально, что Карл Маркс, преуменьшавший значимость идей в сравнении с безличными социальными и экономическими силами, своими сочинениями должен был вызвать радикальные сдвиги ХХ века как в желанном ему направлении, так и, по закону реакции, в противоположном. Немецкий поэт Гейне в одном из своих знаменитых произведений сообщает нам: не стоит недооценивать спокойного философа, сидящего в своем кабинете; если бы Кант не уничтожил теологию, утверждал он, Робеспьер не отрубил бы голову французскому королю.
    Он предсказывал, что вооруженные ученики немецких философов — Фихте, Шеллинга и других отцов немецкого национализма — однажды уничтожат великие памятники Западной Европы на волне фанатичного разрушения, перед которым Французская революция покажется детской игрой. Возможно, это было несправедливо в отношении немецких метафизиков, однако основная идея Гейне мне видится веской: нацистская идеология уходила своими корнями в немецкую антипросвещенческую мысль и была ее смещенной (debased) формой. Существуют люди, которые будут убивать и калечить со спокойной совестью под влиянием слов и статей тех, кто уверен, что знает: совершенство достижимо.
    Несколько поясню. Если вы и вправду убеждены, что вроде как есть решение для всех людских проблем, что можно в уме спланировать идеальное общество, которого люди потом добьются, только если совершат все необходимое для достижения целей, тогда вы и ваши последователи должны быть убеждены, что нет столь высокой цены, которую нельзя заплатить за вход в рай такого толка. Лишь глупцы и злодеи будут сопротивляться, если некоторые простейшие истины доводятся до их сведения. Тех, кто сопротивляется, следует убедить; если не удастся убедить, нужно обуздать их законами; если и это не срабатывает, требуется принуждение, а то и насилие, а если понадобится — кровопролитие, террор. Ленин уверовал в это, прочитав «Капитал», и без устали наставлял, что если справедливое, мирное, счастливое, свободное, добронравное (virtuous) общество можно построить теми средствами, что он отстаивает, тогда цель оправдывает любые способы ее достижения, любые в буквальном смысле.
    Коренное убеждение здесь в том, что на основные вопросы человеческой жизни, индивидуальной или социальной, есть только один правильный ответ, и только нужно его отыскивать. Его можно и нужно пускать в дело. Тот, кто обрел его, — вождь, чье слово — закон. Идея, что на все подлинные вопросы может быть лишь один правильный ответ, — очень старое философское убеждение. Великие афинские философы, иудеи и христиане, мыслители эпохи Возрождения и Парижа времен Людовика XIV, французские радикальные реформаторы XVIII века, революционеры XIX века — сколь бы сильно они ни отличались друг от друга в понимании ответа и способов его обретения (иногда не без посредства кровопролитных войн), — все были убеждены, что знают ответ и что лишь человеческий порок или тупость могут воспрепятствовать его осуществлению.
    Об этой идее я и говорил, и сразу вам замечу, что идея эта — ложь. Не только потому, что решения, предложенные разными школами социальной мысли, разнятся и ни одно не может быть доказано рациональными методами; но по причине куда более глубокой. Главные ценности, которыми живет большинство людей в великом множестве стран и в пределах великого множества эпох, — эти ценности, сколь бы они ни были универсальными, не всегда сочетаются друг с другом гармонично. Некоторые сочетаются, иные — нет. Люди всегда жаждут свободы, безопасности, равенства, счастья, справедливости, знания и так далее. Но абсолютная свобода несопоставима с абсолютным равенством: если бы люди были полностью свободны, волки были бы вольны поедать овец. Совершенное равенство означало бы, что человеческие свободы следует ограничить настолько, чтобы самым способным и одаренным не позволено было идти дальше тех, кто неизбежно был бы проигравшим на любом ристалище. Безопасность, да и свободу нельзя сохранить, если позволено подрывать их. И что там, вовсе не каждый ищет безопасности или покоя, иначе кто-то не искал бы славы в бою или в опаснейших видах спорта.
    Справедливость всегда оставалась человеческим идеалом, но она не до конца сочетается с милосердием. Творческое воображение и спонтанность, великолепные сами по себе, нельзя вполне примирить с потребностями в планировании, организации, тщательном и ответственном учете (calculation). Знание, стремление к истине — чем не благороднейшие цели? — также нельзя примирить со столь желанными свободой или счастьем: допустим, если я узнаю, что болен неизлечимой болезнью, это вряд ли способно сделать меня счастливей и свободней… Я всегда должен выбирать — между покоем и волнением или знанием и блаженным неведением.
    И так далее!"

    "...если уж гнаться за какими-то конечными человеческими ценностями, которыми все живут, нужно, если мы не хотим худшего, идти на компромиссы, взаимные уступки, договоренности. Толика свободы ради йоты равенства, толика индивидуального самовыражения ради йоты безопасности, толика справедливости ради йоты сострадания. Нужно признать, что ценности сталкиваются друг с другом: цели, к которым люди стремятся, порождены нашей общей природой, но идти в их направлении нужно благоразумно — свобода и стремление к счастью, повторюсь, несовместимы до конца, как до конца несовместимы и свобода, равенство и братство.
    Поэтому мы должны взвешивать и измерять, вынашивать сделки, идти на компромисс и предотвращать сокрушение одной формы жизни соперничающими формами. Я слишком хорошо знаю, что это утверждение — не то знамя, под которым пойдут на марш идеалистически настроенные и полные энтузиазма юнцы мужского и женского пола! Оно выглядит избыточно кратким, слишком благоразумным, чересчур буржуазным, оно не вызывает благожелательных эмоций. Но верьте мне: никто не может иметь всего, чего пожелает, — не только на практике, но даже в теории.
    Отрицание же этого, стремление к единственному, всеобъемлющему идеалу, потому что он — единственно верный для человечества, неизменно ведет к принуждению. А чуть позже — к уничтожению, к крови… «Яйца разбиты», а «омлета как не бывало»! Есть лишь бесконечное число «яиц» — человеческих жизней, подлежащих деструкции. И, в конце концов, страстные идеалисты забывают об «омлете» и разбивают «яйца» без остановки.
    Я рад отметить, что в конце моей долгой жизни вижу хотя бы зарю понимания этих вещей. Рациональность, толерантность, довольно редкие в человеческой истории, уже не встречаются с плевками. Распространяется, вопреки всему, вопреки величайшему современному бичу фанатичного, фундаменталистского национализма, либеральная демократия. Великие тирании сокрушены или будут сокрушены — даже для Китая этот день не так далек.
    Я рад, что вы, к кому я обращаюсь, увидите XXI век! Вот он, скажу с уверенным чувством, станет лучшим временем для человечества, чем мой ужасный век. Поздравляю вас с этой удачей! Мне жаль, что я не увижу ярчайшего будущего, которое непременно наступит.
    Нагнав мрака в выступление, я решаюсь закончить на оптимистической ноте. Как-никак, уж слишком много доводов в пользу моей правоты".

    Исайя Берлин, из «кратчайшего кредо» (как Берлин назвал его в письме к другу) для церемонии присуждения ему звания доктора права в Университете Торонто, где оно было зачитано от его имени.
     

Поделиться этой страницей