1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.639
    Симпатии:
    2.604
    Большого предисловия к анализу флешмоба, пронёсшегося по сети в последние дни, наверное, не требуется. Все, кто бывает на разных страницах, кроме этого форума, были его свидетелями или участниками.
    Фотографии из частных архивов девяностых годов прошлого века заполнили собой всё. Атмосфера игры (для взрослых) сменялась удивлением или раздражением из-за массовости этой игры. А потом подоспел и трезвый анализ.

    "Люди 70-х — начала 80-х годов рождения хорошо помнят свои детские фотографии. Детей от года до семи было принято водить в фотоателье, допустим, раз в год. Это был чудовищный ритуал, обряд инициации, как мы понимаем теперь, начитавшись Пелевина. Какой-то советский глаз впервые фиксировал вас, вы становились видимы, проявлялись на пленке. Вы были одеты «как положено», ваш взгляд был «как надо» — этого и добивались, вы становились частью нормы. Люди, листавшие потом, уже во взрослом возрасте, чужие фотоальбомы, впадали в истерику оттого, что миллионы детских фотографий оказались неотличимы — независимо от того, возникли они в Череповце, Батуми или Калининграде. Снимали не чтобы зафиксировать индивидуальность — а чтобы всех сделать на одно лицо. Особенно вот эти детские ручки, сложенные впереди, с плюшевым мишкой, с косой куклой и окрик «не шевелись!», застывший в памяти навсегда, — яркая травма детства.
    Все эти снимки приучали жить не для себя — для общества, родителей, для отчетности — для других. Фотография 90-х, прежде всего, — для себя. А по большому счету — вообще ни для кого, ни для чего. Фотографии 90-х, которые теперь выкладывают в сеть, были бессознательной борьбой против этих двух традиций: дружеского чинного фото за столом и детско-изуверского из ателье. На фотографиях 90-х человек часто зафиксирован в момент наибольшего отклонения от нормы. Это было актом символической мести за советское унижение и окрик «сиди смирно».
    Выражение лица 90-х — не улыбка, а некое удивление: вот на что я способен, оказывается, вот он я. По сути, это открытие себя, откровенность, надежда. Ну и — свобода. Эта свобода еще как таковая не осознается: это просто растерянность от того, что теперь можно все. Условно говоря, точно такие же фото есть и у тех, кто сегодня работает в администрации президента или на федеральных телеканалах. Точно такие же осоловелые лица — перед первой бутылкой зарубежной водки или тенью на стене с первым ирокезом. Но они, конечно, не постят эти фоточки. По сложившейся в России традиции свобода здесь понимается как заблуждение, ошибка молодости, явление временное, формальное, а не содержательное. Например, премьер-министр Дмитрий Медведев, как известно, слушал в юности Deep Purple, но этот его эстетический опыт не стал ценностным. Это свойство советского, даже интеллигентного человека — разделять: идея свободы — одно, а настоящая жизнь — другое. Этим они себя сегодня утешают, глядя на ваши фоточки из 90-х. Завидуют ли они вам?.."


    [​IMG]


    "Общая черта этих фото 90-х — какая-то онтологическая бедность; заметно, что у людей еще «одежда», а не, допустим, платье или брюки; точно так же, как у всех еще «еда», «питье», «пойло» — а не сорта или выдержка. Эта бедность — замена беньяминовской ауры; ощущение неповторимости создает именно эта скудость, которая сочится из всех щелей, и центром композиции часто становится какая-нибудь редкая одежка, которая, как ни странно, только подчеркивает общую нищету. Трудно понять, насколько мы были бедны по сравнению с нынешним временем — даже те, кто уже был относительно богат. Именно это желание — никогда больше не быть бедным — двигало всеми, кто на этих фото. И опять же все решали эту проблему по-разному.
    Собственно, в 90-е в России не было цельного ощущения времени — как прежде, в 80-е, или после, в нулевые. В 90-е словно образовалась прореха, и все туда провалились целой страной. Это было жутковато. Жизнь стала не цикличной, а дискретной, все часы сломались, и этот флешмоб является — опять же в духе Беньямина — попыткой воссоздать цельность времени задним числом — по снимкам; положить его в шкаф с бельем, стопочкой, формализовать. Наконец, упаковать его между 80-ми и нулевыми, превратить в то же, что «сейчас». Но по сути это самообман. Если бы 90-е были поняты правильно, они стали бы живительным источником будущего; непонятые, они так и остались загадкой — но в любом случае они, 90-е, ускользают. Как ускользает любое время свободы в России.
    Остались, собственно, только эти фоточки".


    Андрей Архангельский, "Помним, любим, скорбим"

    Источник.
     
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.639
    Симпатии:
    2.604
    [​IMG]


    "Любовь к 90-м, точнее, фотографическим их свидетельствам — это любовь к тому самому сослагательному наклонению из поговорки про историю. Основная ценность 90-х состоит не в том, что было, а в том, что могло бы быть. 90-е — это компенсирующий миф, и, несмотря на разницу взглядов и жизней, он у всех какой-то до странности общий — от его мемуарных капризов как будто никто не застрахован, как от эффекта красных глаз (с другими десятилетиями не так, сложнее). Сам тип этих фотографий, если присмотреться, слегка отличается от изображений восьмидесятнических, например, или нулевых. В них видится не точка отсчета, но некая утопическая потенция, чья проективная сила так и осталась под большим вопросом. Тем не менее мало что так объединяет людей, как возможность перепридумать себя".
    Максим Семеляк, журналист (The Prime Russian Magazine)

    "Во флешмобе с фотографиями из 90-х есть понятный элемент сетевого нарциссизма. Предлагалось ведь не просто повесить фотографии того времени, а свои фотографии. Все мы в соцсетях рады по любому поводу показать себя — неважно, в прошлом или в настоящем. Вокруг этого построена вся культура селфи. Посмотреть на себя молодого — еще более трогательно. Это пласт, лежащий на поверхности. Но есть и второй, общественно-политический.
    Девяностые — маркированная эпоха в публичном дискурсе. Они «лихие», ужасные, пугающие. У людей, выросших в это время, такое отношение вызывает естественную реакцию протеста, как у людей другого поколения вызывало протест резкое отношение к советским годам. Когда им говорят плохо про их эпоху, им кажется, что плохо говорят про них самих. Это обидно.
    Сейчас наступило время поколения, молодость и начало профессиональной жизни которого пришлись на девяностые. Оно стало движущей силой флешмоба и придало ему такой масштаб. Поколение девяностых стало «говорящим классом». Политическое значение этого состоит в том, что в нашей системе благодаря неравномерной конкуренции смена поколений происходит неестественным образом — замедленно. До сих пор первые позиции в административном аппарате страны занимает поколение 60-х. Для них 90-е были ужасным временем, когда их карьерный путь не начинался, а наоборот — прерывался из-за распада Советского Cоюза. Поэтому активнее всего миф о «лихих девяностых» транслируют они. Но когда поколение сменится (а произойдет это обязательно), придут люди, для которых 90-е были счастливой молодостью. И тогда мифология изменится еще раз".
    Екатерина Шульман, политолог

    "Мне кажется, у всего этого две причины. Политическая — уже 15 лет людям промывают мозги уверенным суждением, что 90-е были худшим временем в России вообще, и люди в это искренне поверили. Гигантское количество тех, кто в 90-е рос, взрослел, обретал профессию, почувствовало себя в меньшинстве, но ничего этому мейнстриму возразить не могло, потому что против довольно страшной статистики 90-х не поспоришь. Флешмоб — это форма гражданского протеста против этого пропагандистского штампа. Люди стали публиковать свои фотографии. Это форма частной памяти, которая вырастает в общественную акцию, когда огромное количество судеб и образов сливается в некую картину этого десятилетия, с одной стороны, далекого, а с другой — близкого, очень странного с сегодняшней точки зрения, но в то же время обаятельного и трогательного.
    А другая причина — сентиментальная. 15 лет мы живем в обществе интернета, социальных сетей, бесконечного фотографирования себя, близких, окружающего мира и моментальной публикации, поскольку никто не жалеет денег на пленку и печать фотографии. Эпоха, когда для этого было необходимо иметь фотоаппарат, хранить негативы, сохранять фотокарточки, — это время, которое требует особенной археологии. Оно более жидкое. И когда люди достают из этой жидкости какие-то доказательства своего бытия тогда, с удивлением это вспоминая, это производит большой эффект на них самих и на окружающих".
    Антон Долин, кинокритик

    "Подобно тому, как один из левых мифов гласит, что Октябрьская революция взяла вектор на изменение истории в правильную сторону, но этот вектор был загублен термидорианским поворотом сталинизма, так и либеральная мифология предлагает видеть в реформаторском рыночном запале Гайдара порыв к абсолютному благу, погибший окончательно с термидором путинского правления. Такое сходство вариантов конструирования российской истории настораживает: слишком часто в наших идеологических мифах возникает эта фигура скачкообразной «незавершенной модернизации» (можно вспомнить здесь даже Петра Первого), завершающейся установлением «Культуры Два», пользуясь выражением Владимира Паперного. Сегодня, в эпоху реакции, отчетливо ощутима функция этого папернианского мифа как способа хоть как-то примириться с фатализмом истории — с разрывом между личными надеждами на реализацию мечты, осевшими в старых фотографиях, и безличной логикой материальной реальности, приводящей всегда в другое место, нежели то, куда мечталось попасть".
    Глеб Напреенко, историк искусства, художественный критик

    "У флешмоба есть абсолютно понятная сторона: всем приятно вспомнить о молодости и повесить фотографии себя молодого или молодой. Это сторона легкого ностальгического нарциссизма. Но и есть и иной аспект. Это бегство из настоящего в прошлое, тем более окрашенное в цвета свободы и вольницы. Будущее сегодня как будто закрыто, и лучше о нем не думать. А прошлое распахнуто настежь. Для меня флешмоб — это прежде всего массовое обращение к прошлому как к единственной открытой временной перспективе. И в этом смысле это невеселый симптом сегодняшнего состояния общества, лишенного будущего".
    Михаил Ямпольский, философ

    Источник.
     
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.639
    Симпатии:
    2.604
    "интересно, как флешмоб Colta.ru "Мои 90-е" обнажает наше мышление. Одни честно ставят: "вот, какая я была молодая и красивая!" (это - "прямой человеческий дискурс"). А некоторые - как например, бывш.главный редактор Слона А.Горянов - пытаются иронически выставить себя в "трениках и голде" - т.е. это дискурс "идеологической полемики".
    А некоторые - как Дельфинов или Гельман - выставляют свою участие в тогдашних, ныне уже умерших арт-перфомансах...
    И вариантов этой "визуализации" не так и много - как выяснилось.
    Жизнь запечатлелась в каких-то неинтересных видах - вот что занятно..."


    [​IMG]


    "вот тут я тоже где-то есть.
    но сейчас, приглядевшись к фото, я медитирую над плакатом "72 года на пути в никуда!"...
    поскольку мы только опять начали это "никуда"... а страна большая, разбег сильный, инерция огромная... собственно говоря, еще только первые два-три бюста Сталину установили, да и то пока в провинции... Тяжело будет внучатам штурмовать этот Крымский мост..."
    "Флэшмоб "покажи фотокарточки 90-х" оборачивается адским вызовом, который бросает интеллигенция режиму. Охранители бросаются немедленно разоблачать "коварный замысел организаторов". Центральные телеканалы сообщают, что за всем этим стоят "некие силы". Практически в течение одних суток Фонд Ельцина оказывается в одной упряжке с Ходорковским и Навальным..."

    Александр Морозов
     
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.639
    Симпатии:
    2.604
    ""Раскол девяностых и начала нулевых не вылился в гражданскую войну, но тихая тлеющая война выходила на поверхность. Такая поляризация характерна и для наших дней".

    "Поток воспоминаний про девяностые задумывался либеральной оппозицией, чтобы противопоставить себя советской ностальгии, официально организованной властью".

    "Флешмоб — это форма гражданского протеста против этого пропагандистского штампа. Люди стали публиковать свои фотографии".​

    Эти столь разные мнения высказаны по одному поводу, в связи с событием, которое вдруг возникло, как бы из ничего, в среде, прежде всего, прозападной столичной интеллигенции – или давайте назовем их "русскими европейцы". Одни "русские европейцы", редакция онлайн-издания Colta Ru, устроили флэшмоб, а другие "русские европейцы" – те, кто читают Colta Ru, пишут в Colta Ru, или же являются аудиторией иных, похожих изданий, число которых медленно уменьшается – на этот флэшмоб с невероятным энтузиазмом откликнулись.
    Вышла удивительная история. Colta Ru решила организовать фестиваль, посвященный десятилетию, которые корыстные и бескорыстные пошляки называют "лихими девяностыми", а флэшмоб должен был подгореть интерес к этому событию. Получилось все наоборот: фестиваль прошел, говорят, очень интересно, но то было локальное событие, а вот скверные, часто мутные фото юных и не очень юных созданий в одежде, напоминающей еще восьмидесятые где-то в Британии или Германии, затопили Facebook.
    Флэшмоб настолько удался, что его даже заметили – со злорадством – в стане национал-патриотического противника: некое издание увидело в безобидной затее про девяностые очередные происки раскачивающих лодку неудачников-либералов. Сама Colta Ru по горячим следам опросило дюжину известных деятелей разных сфер культуры и медиа на предмет, мол, отчего это вдруг случилось помешательство с девяностыми. Именно из этого опроса я взял приведенные выше цитаты. Их авторы: кинокритик Антон Долин, поэт и культуролог Александр Скидан и левый активист Илья Будрайтскис.
    Данный сюжет имеет интерес не столько потому, что он про "социальную психологию", или "нарциссизм", или даже обычную ностальгию по молодым денькам. Он важен, прежде всего, с точки зрения истории постсоветской России – да и судьбы всего постсоветского проекта как такового.
    Прежде всего, перед нами типичный поп-культурный феномен, но довольно высоколобый – ведь современная западная поп-культура делается – и отчасти потребляется – именно интеллектуалами. Историками поп-культуры давно замечено: каждый последующий исторический этап развития этой важнейшей сферы современной жизни делается людьми, которые движутся как бы спиной вперед, пятятся, пристально всматриваясь в прошлое. В музыке "новая волна" и "новые романтики" были в каком-то смысле "возрождением" поп-музыки конца 1950—первой половины 1960-х. "Бритпоп" просто-таки подражал шестидесятым – "Битлз", "Кинкс", Скотту Уокеру и другим. Мода на классический соул времен расцвета фирмы "Мотаун" сменяется модой на ранний, еще андерграундный хип-хоп. И так далее. То же самое можно сказать и о моде как таковой, о "фэшн", которая давно перестала заглядывать вперед, занятая исключительно построением ретроспективных эстетических утопий. Если перенести это рассуждение на почву российской истории, то совершенно очевидно следующее: перестройка и девяностые, сколько бы бед и даже горя они ни принесли разным людям, были последним временем, когда общество располагало довольно ясным "образом будущего". Ради этого будущего можно было потерпеть. Называлось же оно так: "начать жить по-человечески", что, несмотря на все политические и прочие различия, значило, "начать жить, как на Западе". С тех пор прошло почти двадцать лет и никакого образа будущего перед российским обществом теперь нет – одни мутные фантомы прошлого, медийные пропагандистские голограммы.
    Во-вторых, "русские европейцы" действительно испытывают ностальгию. И она не только персонального возрастного свойства. Это ностальгия историческая, общественно-политическая. По тем временам, когда они – и практически только они – занимали самые важные места в самых главных сферах современной жизни: в медиа, в образовании и культуре. "Русский европеизм", "западничество" – пусть и немного наивные, куда без этого – вот что тогда было столичным мейнстримом. Достаточно вспомнить, кто возглавлял главные вузы Москвы и Питера, какие издания были самыми авторитетными и кто в них работал – и, самое главное, кто вещал с экрана телевизора. Сейчас от всего этого осталась почти одна Colta Ru; так что не зря именно она и открыла шлюзы для ламентаций по поводу неиспользованных возможностей. Впрочем, не стоит забывать, что войны выигрывают не те, кто умнее, а те, кто хочет их выиграть. Так что проигранная кампания не есть проигранная война".

    Кирилл Кобрин

    Источник.[​IMG]
     
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.639
    Симпатии:
    2.604
    [​IMG]


    На четыре вопроса "Нового литературного обозрения" отвечают эксперты в области истории, философии, политологии, социологии, филологии и лингвистики.



    1) Почему именно сегодня так часто вспоминают 90-е годы?

    "Это был очень противоречивый и неоднозначный период в истории России, который взорвал Россию, обнаружив дремавшие силы, вырвавшиеся на свободу и обнаружившие свое неожиданную мощь. Сегодня это вспоминается как безусловное потрясение, взмутившее сформировавшееся в 1970–1980-х годах болото. Но вспоминается очень по-разному: для одних — это период долгожданной свободы, открывший массу перспектив для творчества и карьеры, для других — покушение на общественный и политический порядок; для одних — приход демократии, сломавшей прежние идеологические тиски и создавшей условия для становления гражданского общества, для других — разгул дикого капитализма, обрекшего значительную часть общества на утрату прежнего стабильного существования и нищету".
    Виктор Шнирельман, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института этнологии и антропологии Российской академии наук

    "Не уверен, что их вспоминают так уж часто, во всяком случае большинство населения. Для пишущей/говорящей братии разного толка 90-е служат или символом едва ли не абсолютного зла, распада и деградации, или же, наоборот, символом свободы и великих возможностей. «Вспоминающие» сегодня о 90-х на самом деле воспроизводят, на мой взгляд, устоявшиеся стереотипы, а не говорят о реальном времени".
    Олег Будницкий, доктор исторических наук, профессор НИУ ВШЭ

    "90-е годы — это время сдвига, за которым ощущалась перспектива. Это было время настоящего и будущего. Сегодня перспективы не ощущается, и люди обращаются в прошлое. 90-е ярче нулевых и реальнее 80-х, поэтому вспоминают их".
    Максим Кронгауз, доктор филологических наук, руководитель Центра социолингвистики ШАГИ РАНХиГС, профессор РГГУ

    "На самом деле их и не забывали — например, фильм «Лихие 90-е» вышел в 2007 году, а сам этот образ возник еще раньше. Похоже, что разговоры о 90-х стали способом высказывания о современности (с любым знаком). И как только прямое высказывание о современности в очередной раз затрудняется (это может происходить по разным причинам — не только из-за более или менее обоснованного страха неприятных последствий, но и тогда, например, когда современность делается непонятной, расплывается, обращается в морок), мы начинаем говорить о современности через 90-е. Просто потому, что они, в отличие от современности, прошли.
    Впрочем, возможности использования образа 90-х в подобных целях истощаются".
    Святослав Каспэ, доктор политических наук, профессор НИУ ВШЭ

    "На этот вопрос есть много разных ответов. Для одних — это молодость, для других — свобода. В более общем смысле 90-е выступают как исток современной России, в том числе и как тот исток, в котором содержался нереализованный, к сожалению, потенциал или, увы, реализованный. История всегда ищет смысл, соотнося события с неким истоком, полагая, что развитие детерминировано причинами, которые его определяют из прошлого. Хотя, конечно, развитие прежде всего происходит под воздействием множества актуальных «причин», а не истока. Попытки понять, что же и когда пошло не так, неотвратимо толкают к 90-м. Вторая важная для меня причина возвращаться вспять к этому периоду связана с переживанием неслыханного энтузиазма, сопровождающего всякую революцию. Кант когда-то заметил, что энтузиазм революции может быть важнее, чем ее «события». Это был мощный аффект участия в истории, который полностью исчез, заместившись индифферентным ощущением своего неучастия".
    Михаил Ямпольский, доктор искусствоведения, профессор Нью-Йоркского университета

    "Происходящее сегодня с российским обществом и государством есть вполне закономерное завершение 1990-х. Девяностые, говоря высоким слогом, начало «постсоветского проекта» в России и еще нескольких бывших советских республиках. Нынешняя деградация (а я иначе не могу назвать нынешнее состояние дел) демонстрирует окончательный провал этого проекта — с идеологической, социальной и даже культурной точки зрения. В 1990-е обществу был предложен определенный образ будущего. Если выразить его самым простым образом, то он заключался в идее «зажить по-человечески, как люди», что значило «как на Западе». Но для этого нужно было изменить сознание — частное и общественное, пересмотреть систему ценностей, мировоззрение и проч. Несмотря на то что люди, «продвигавшие» подобный образ будущего, занимали ключевые позиции в медиа, культуре, экономике и даже политике (пусть их «демократические», «западнические» сантименты часто были инстинктивными и неотрефлексированными), несмотря на то что этот круг идей был «мейнстримом», ровным счетом никакого воздействия на общественное мнение это не оказало. Нынешняя ностальгия по 1990-м у части общества — сожаление об упущенных возможностях, воспоминания о блестящем начале проигранной кампании".
    Кирилл Кобрин, кандидат исторических наук, член редколлегии журнала «Неприкосновенный запас»


    [​IMG]


    2) Что было самым важным в этом времени? Какие изменения оказались главными?

    "Для людей моего поколения главным было появление новых возможностей, сопряженных с огромным риском для жизни. Например, ни в какую другую эпоху в моем окружении не гибло столько людей — на политической, экономической арене".
    Гасан Гусейнов, доктор филологических наук, профессор НИУ ВШЭ

    "Мне кажется, на большинстве из тех, кто во взрослом возрасте прошел через 90-е, лежит неизгладимый отпечаток тяжелого, унизительного опыта выживания изо дня в день, когда люди самых необходимых обществу профессий оказались со своими семьями ввергнуты в настоящую нищету. Эта болезненная прививка обеспечила нашему поколению иммунитет от радикальных перемен, думаю, на всю жизнь".
    Александр Чудинов, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института всеобщей истории РАН

    "...появление поколения, которое не помнит советскую власть. Это породило, с одной стороны, большое количество людей, которые не были затронуты фальшью предыдущего периода, а с другой — не меньшее (а, может быть, и большее) количество тех, кто теперь идеализирует прошедшее".
    Тамара Эйдельман, историк, преподаватель истории московской гимназии № 1567, заслуженный учитель России

    "Важность — понятие глубоко субъективное. Для меня самым важным стала свобода даже не слова, а текста в публичном пространстве, возможность высказывания. Что же касается общественной жизни, то, пожалуй, непредсказуемость и скорость смены социальных и политических эпох".
    Максим Кронгауз

    "Вначале — исчезновение КПСС и всех производных, с ней связанных. Возможность свободно писать/говорить. Свобода передвижения по миру. Для меня, профессионально — открытие архивов. В общем, говоря высоким слогом, освобождение личности от докучливой опеки государства".
    Олег Будницкий

    "Самым важным для меня было возникновение гражданского самосознания, чувства причастности к судьбе своей страны и ответственности за нее. Власть в это время лишается харизматической ауры и обнаруживает свою слабость и нищету. Происходит переосмысление отношений власти и человека. Человек перестает быть привычным для России рабом. Все это имело мощную эмоциональную окраску. Опыт свободы и достоинства оказывается воплощенным. С другой стороны, именно в это время в России успешно складываются те криминальные структуры, которые правят страной и сегодня".
    Михаил Ямпольский

    "Во-первых, падение идеологических шор и приход демократии (хотя и в очень своеобразной форме). Во-вторых, открытость миру, поток новой информации, возможность напрямую, без посредников познакомиться с различными моделями мира, вырабатывая свое собственное отношение к происходящим событиям, получение возможности собственного выбора своего пути, а с этим ощущение ответственности за свою собственную судьбу".
    Виктор Шнирельман

    "Главным было то, что жителя РФ наконец-то оставили в покое. Ненадолго, конечно, но тем не менее. Многие, будучи предоставленными самим себе, выказали незаурядную сметку и способности, прежде всего в экономической сфере. В этом была и сила, и слабость 1990-х. Хозяйственное поведение, бытовые привычки, кое-что другое поменялось радикально, но общественное сознание, система социальных ценностей, представлений о прошлом и так далее — нет. В этой пропасти между новым и старым, которая разверзлась в сознании почти каждого жителя РФ, и зародился новый режим. Забавно, что процесс «термидора» начался тоже в 1990-е, с идиотской моды на все советское, с этого слободского постмодернизма «Старых песен о главном»".
    Кирилл Кобрин


    [​IMG]


    3) Как события 90-х влияют на современную Россию?

    "Нынешний режим — дитя 1993 года. Всенародно избранные парламенты нельзя расстреливать, даже если в них заседают преимущественно идиоты. 1990-е показали, что технократическое предпочтение, отдаваемое беззаконию, рождает не реформы, а только новое беззаконие".
    Андрей Захаров, кандидат философских наук, доцент Российского государственного гуманитарного университета, редактор журнала «Неприкосновенный запас: дебаты о политике и культуре»

    "Современная Россия возникла в 90-е. Живет (теоретически) по основному закону, принятому в 1993 году. Как может и как умеет. Большинство людей, которые сейчас на плаву/на слуху, «сделали себя» или «были сделаны» в 90-е. Поэтому сложно говорить о «влиянии». 90-е никуда не делись, они «внутри» нас".
    Олег Будницкий

    "События влиять не умеют — они уже состоялись. Влияют люди, у которых осталась память (нередко травматическая) о тех событиях. Люди разные, и память у них разная, и травмы тоже разные. С травмами можно и нужно работать (первое условие успеха такой работы — честность перед собой и другими). А вот снова и снова воспроизводить былые травмы, без конца прокручивать их, как будто в дурном сне, вредно. Самое же вредное то, что сплошь и рядом в публичном пространстве воспроизводятся даже не сами реальные травмы, а фальсифицированные, искаженные воспоминания о них (нередко и просто вранье). Это безумие. Его надо прекратить".
    Святослав Каспэ

    "Безусловно, дикий капитализм 90-х, разгул преступности, войны (межэтнические конфликты и чеченская война), положившие начало массовым миграциям, — все это сегодня воспринимается как негатив, требующий «наведения порядка» и «поддержания порядка». Все это, на мой взгляд, влияет на массовые настроения, фиксирующиеся социологами.
    В то же время информационная революция и падение идеократического режима создают климат идейного плюрализма, позволяющего молодым людям вырабатывать свою собственную критическую позицию и становиться ответственными членами общества".
    Виктор Шнирельман

    "Они требуют более глубокого анализа, чем сегодняшняя Россия могла бы обеспечить. Критически важная часть мыслящего общества покинула Россию, к сожалению. Часть интеллектуально и душевно опустилась, признав политическое поражение. Вся надежда на новое поколение, которое только подрастает. Все это — влияние 1990-х".
    Гасан Гусейнов


    [​IMG]


    4) Какими были ваши личные девяностые?

    "Это годы и профессионального, и личного раскрытия, плотно насыщенной событиями и довольно неожиданной жизни".
    Максим Кронгауз

    "На этот вопрос коротко не ответишь. Это было время запоздалого познания. В 36–40 лет мне пришлось добирать то, что прошло мимо меня в 20–35. У Теофраста описано явление «опсиматии»".
    Гасан Гусейнов

    "В 1991 году, сразу после путча я на год уехал в США писать книгу, а потом получил там работу. 90-е для меня — это тяжелый и увлекательный период адаптации к совершенно иным условиям жизни и к иным способам отношения к реальности (в том числе и в профессиональной сфере). Было трудно, но очень интересно, как и многим людям этого времени".
    Михаил Ямпольский

    "Все 90-е годы я работал школьным учителем, параллельно занимаясь наукой. И жил так, как жили в то время школьные учителя. А еще я был молод".
    Святослав Каспэ

    "Тяжелые — нужно было физически выжить, работая в провинциальном вузе. Интересные — очень много прочитано в то время, многое продумано, кое-что написано. Смешные — пришлось же наблюдать ужимки этих забавных людей в малиновых пиджаках. Страшные — война в Чечне, которую я не могу простить убийцам с обеих сторон".
    Кирилл Кобрин

    "...я оказался среди того большинства перестроечной интеллигенции, которое перемены 90-х поставили на грань выживания. В науке удалось удержаться лишь благодаря интеграции в систему международного сотрудничества. К счастью, государство тогда, в отличие от советских времен, перестало вмешиваться в содержание исторических исследований и регламентировать связи с зарубежными коллегами. Пользуясь с тех пор абсолютной свободой научного творчества, считаю ее одним из немногих бесспорных достижений 90-х".
    Александр Чудинов

    "Замечательными".
    Олег Будницкий

    "Упоительным временем свободы, развития, надежд".
    Тамара Эйдельман


    [​IMG]
     
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.639
    Симпатии:
    2.604
    "...меня здесь в 90-е не было. В 90-е я жила совсем в другой стране и занималась теми вещами, которыми было принято заниматься в 90-е в других странах, и это довольно линейное построение профессиональной занятости в области информационных технологий. Когда я оказалась в Москве, когда жизнь моя начала быть плотно связанной с Россией, это был 2000 год. И, собственно, я оказалась в поразительной позиции человека, который задает людям вот уже 15 лет вопрос про 90-е: что это было? Так или иначе, в очень разных контекстах, с очень разными задачами, от исследовательских до бытовых. И каждый раз, когда я получаю ответы, я оказываюсь в некотором нечестном положении. Снаружи бывает видно то, что не видно изнутри, но ты понимаешь две вещи. Первое: для меня лично то, что меня не было здесь в 90-е, — огромное и не поддающееся наверстыванию упущение. Это невероятная потеря. При том что у меня, как, я думаю, у очень многих, нет представления о 90-х как о рае. Это было предельно тяжелое время, но это время, в котором человеку, интересующемуся русской культурой, надо было присутствовать. И мой интерес к тому, что это было, ровно с этим и связан".

    "Если был период, когда люди сложнее всего отвечали на вопрос «кто я такой» и чаще всего меняли свою социальную субъектность и идентичность, это были 90-е. И когда говоришь с людьми об этом времени сейчас, то этот процесс описывают как самый захватывающий".

    Линор Горалик


    "У русских вообще есть замечательное качество — они в отношении своей истории практически ничего не ценят, ничего не понимают и стараются все вычеркнуть. Причем они еще считают это доказательством своей особенной глубины, что такой исторический период слишком мелок для нас как нации в целом и навсегда. 70-х у нас не было — это застой. В 80-е все разваливалось, их надо забыть. 90-е — это какой-то бардак, его надо забыть".

    "...вот удивительное свойство мифов: самые мощные мифы получаются тогда, когда в презумпции находится другой миф, и тогда практически нечем воевать, ты не можешь этот миф победить. Этот товарищ со своей ракетой, это совершеннейшая аберрация — считать, что русский, советский народ хуже всего жил в 90-е годы. Хуже всего он жил гораздо раньше! И то, что появилось в конце 50-х — начале 60-х годов в России, — это совершенно чудовищная нищета большей части Советского Союза. <...>
    Это миф, что там было что-то такое замечательное и что в 90-е нас многого лишили. Ни фига подобного! Гораздо хуже тогда жили! В 1990-е годы мы не были в нижней точке благосостояния советского народа во второй половине XX века. Не были! Со мной училась в группе на филологическом факультете девочка из Пскова, и она говорила: «А я сливочное масло впервые в университете поела, когда поступила сюда, потому что у нас в Пскове мы его никогда не ели». Люди жили гораздо хуже в 60—70-х годах, зато им рассказывали про ракеты, которые делает Союз. Вот этот мужик, который в 90-м рассказывал, как он делал ракеты, — у него не было этого чувства в 70-х годах, он тупо ходил на работу, и у него была вполне средненькая жизнь.
    Больше всего в 90-е пострадали те, кто лучше жил в 70—80-е годы, это были более оплачиваемые советским режимом категории профессий — городской класс чуть выше среднего. Что касается провинциальных городов, это не очень на них сказалось. Социальный шок был очень сильный".

    Кирилл Рогов


    [​IMG]


    "Давайте я вам про шубу расскажу. Я уже не помню, откуда она взялась, эта чертова шуба; шуба была женская, до пят, только из синтетического коричневого меха. Понятия не имею, где мы ее с приятелем взяли; это был конец января 1994 года. Стояли хорошие морозы, градусов 25. И уж не знаю, зачем нас понесло эту шубу продавать. Мы дошли до Лужников, а Лужники на тот момент представляли собой прекрасное место. Представьте себе трехкилометровую очередь из людей, выстроившихся в цепочку и стоящих вдоль дороги, предлагающих каждый свой товар. Вот у нас была шуба, у соседа, кажется, была тоже какая-то ерунда типа люстры, кто-то торговал китайскими носками, кто-то торговал еще чем-то, в общем, три километра людей, стоящих вот так. И напротив них — три километра людей, которые идут и смотрят, чем торгуют. Я помню, что каждый из нас должен был что-то из себя изобразить, чтобы на тебя хотя бы посмотрели. Мы трясли этой шубой и что-то про шубу кричали. Я придумывал эпитеты к этой шубе — в общем, мы изображали продавцов шуб. Мы не были продавцами шуб, у нас денег не было, а жрать хотелось, поэтому эта шуба должна быть стать источником пропитания для нас на ближайшую неделю. А люди, которые шли напротив нас, смотрели на все это дело и пытались найти там что-то такое настоящее.
    Дело в том, что материальный мир 90-х был чрезвычайно интересен тем, что там надо было отличить для себя настоящее от ненастоящего. Кто-то чем-то торгует, и скорее всего это будет дрянь, тем не менее среди этой дряни можно было найти то, что тебе подходит, то, что тебе нужно. А потом мы эту шубу как-то неожиданно продали за каких-то 15 копеек и сами влились в этот замечательный поток покупателей, потому что из Лужников надо было выйти. Помнится, с деньгами мы до конца не дошли и тоже какую-то дрянь купили на эти деньги, так что есть нам было нечего. Вот для меня это такая метафорическая штуковина: мы столкнулись с миром, где есть куча вещей, про которые вы вообще ничего не знаете, и вам надо весь этот мир просмотреть целиком и среди всего выбрать настоящее. Нам сейчас это легко, потому что нам уже понятно, где покупать подходящую нам одежду — мы знаем марки магазинов, мы знаем географию Москвы, мы знаем, куда мы можем поехать по нашим деньгам, мы знаем, в каком книжном магазине купить какую книжку, мы знаем, какие издательства нам подходят. Тогда всего этого не было. Тогда тебе предъявляли какие-то предметы, и тебе нужно было их опознать: твое — не твое, свой — чужой".

    Дмитрий Бутрин


    "...нельзя впасть в ту крайность, в которую впадают любители Советского Союза. Начиная с конца 90-х идет ностальгическая волна, связанная с Советским Союзом, что там вся эта колбаса по ГОСТу, замечательные песни и так далее. Вот не хочется повторить то же самое с 90-ми в нашей среде или в наших поколениях. Потому что, во-первых, никто не поверит, а во-вторых, нужно объяснять, что люди получили. При том что это было для всех время гигантской травмы, связанной с утерей собственной значительности. Все-таки мы не единственная страна в мире, где разваливалась империя, которая теряла политический режим. Но если мы посмотрим на 90-е от начала и до конца, например, это десятилетие роста ужасного антизападничества. Мы начали как очень прозападный народ в 1989—1990 году и закончили как самый антизападный народ в мире, антиамериканский народ в мире…
    <...> Если для интеллигенции, для интеллектуалов эти материальные лишения компенсировались свободой — книги, фильмы, выезды, поездки — и вообще чувством возможности говорить, то для людей, для которых это было менее важно, этой компенсации не было. Осталась, конечно, чистая травма".

    Александр Баунов


    [​IMG]


    "Когда COLTA.RU предложила нам всем и огромному количеству пользователей Фейсбука запостить свои фотографии из 90-х в своей ленте, многие из нас так и сделали. И кроме того факта, что мы были намного моложе и выглядели лучше, — не будем обсуждать, какие фотографии вообще у людей есть, и на фотографиях они обычно улыбаются, это все создает впечатление такого счастливого времени. Вот я открывала ленту Фейсбука — и там множество фотографий из 90-х, и кажется, что все были счастливы. Эти фотографии вызвали огромное количество нареканий и некоторых невероятно злобных постов, от очень известных людей в том числе, что это жирующая интеллигенция, народ в это время бедовал и горевал. Людям — и это правда — платили зарплату кирпичами. Я работала в гостинице «Рэдиссон Славянская», там был офис ВВС, и вся площадь перед Киевским вокзалом была заполнена людьми, в том числе старушками, которые продавали один спичечный коробок. Это все, что у нее было! И вот она надеялась его продать и что-то там купить себе из еды. И претензия к таким, как мы, грубо говоря, собравшимся здесь, что мы… даже не важно, что не жировали, хотя, безусловно, не бедствовали, как шахтеры…
    Я хочу сказать о болевой точке, вокруг которой мы вертимся и которую, как секрет Полишинеля, довольно смешно скрывать. Потому что все-таки главное — о чем мы говорим. Вот люди, которые позволяют себе, вроде нас, считать 90-е важным временем, — являются ли эти люди теми, кто материально и по разным другим поводам оказался в другой ситуации. Теми, кому было плевать на бедствующий народ и кто, не видя страданий России… и так далее.
    Я хочу рассказать о событии, за которое… вот ты просыпаешься — и тебе стыдно. У каждого человека есть такое событие, у меня не одно такое, и вот об одном я расскажу сейчас. В 1993 году мы снимали для ВВС фильм про конверсию. Это было время, когда американцы платили нашим военным заводам, чтобы люди перестали выпускать ракеты и начинали выпускать, например, стиральную машину «Вятка». Я приехала на завод в Красноярск и должна была брать интервью у рабочих завода. Они делали свои ракеты и не получали зарплаты, а сейчас они начнут делать «Вятку» и будут получать зарплату.
    И вот передо мной сидит человек и говорит: «Вы знаете, я глубоко несчастен. Я делал ракету и чувствовал принадлежность к чему-то большему, я понимал, что я принадлежу к величию этой большой страны, и этой ракетой мы…» И дальше он говорит про сдерживание гонки вооружений, ля-ля-ля, все эти слова. «А сейчас мне платят зарплату, и я могу кормить свою семью, но я должен делать “Вятку”, чтобы носки стирать, кроме того, это очень плохая стиральная машина. Вместо принадлежности к огромной силе я делаю эту очень маловыразительную машину». И я сижу напротив него и думаю: ну ты дурак! Меня поглотило чувство, что я-то прекрасно все понимаю, что машина — хорошо, а ракета — плохо, а он сидит…
    Что врать: у нас, девяностнических, для которых это время работало на сто процентов, было это высокомерие. Я эти упреки сейчас более-менее понимаю. Я уверена, что болевая точка, которая оказалась настолько проявлена в связи с реакцией на эти фотографии, — она именно здесь, а мы в наших прекрасных разговорах ее обходим".

    "Я хотела бы сказать о тех художественных произведениях, которые абсолютно точно выражают содержание 90-х. В первую очередь, это сериал «Твин Пикс», его показали в 1993 году, и он снес всем крышу. Но я говорю сейчас именно о том, что этот сериал стал полным и реалистичным объяснением того, что в 90-е происходило. И еще «Чапаев и Пустота» Пелевина. Это была первая книга, которую люди снова стали читать в метро. В метро долго читали всякие газеты, потом вообще перестали читать, и вдруг почти в каждом вагоне ты видел человека с книжкой, черной, «Вагриуса», а кто-то еще смотрел ему через плечо.
    Невероятный успех «Чапаева и Пустоты» объясняется не только тем, что Пелевин — большой писатель, а это большая книжка, но и тем, что гораздо легче было понять действительность, имея в виду, что где-то есть параллельная реальность, что непонятно, это мы снимся бабочке или бабочка в этот момент снится нам. Лучше, чем это описано у Пелевина, не описано нигде.
    И вот сериал «Твин Пикс» — нельзя преуменьшить значение демонстрации его по Центральному телевидению в 1993 году. Ничего подобного мы никогда себе не представляли. И то, что где-то существует черный шатер, где сидит карлик и он-то все и решает, — это было гораздо проще понять, чем разговоры про экономику переходного периода, про нефтяную иглу… Хотя нефтяной иглы тогда еще не существовало, но были какие-то другие вещи, которые кто-то в телевизоре, еще тогда в совершенно неумелых программах, пытался нам объяснить. Так что я считаю, что лучшим девизом 90-х является фраза из сериала «Твин Пикс»: «Совы есть не то, чем они кажутся»".

    Анна Наринская


    [​IMG]


    "Что касается самоощущения людей в 90-е годы. Два совершенно фактических наблюдения. Я живу с 1973 года по одному адресу, хожу в один и тот же магазин. И вот примерно в 1993 году я обращаюсь так запросто к одной очень пожилой женщине, старше меня, она набирает себе полную коляску еды — там разные сыры, бог знает что, и я говорю: «Как все-таки хорошо, что у нас есть выбор теперь. А раньше был один сыр…» На что она мне отвечает: «Нет, раньше лучше было!» Я растерянно говорю: «Ну почему же?» — «Раньше мне на все хватало пенсии». Я говорю: «Но вряд ли вы вот это все могли купить…» — «Нет, а теперь я вынуждена подрабатывать». Я говорю: «Так это замечательно, что у вас есть силы подрабатывать». — «Нет, я с вами не соглашусь!» И повезла свою огромную коляску к кассе со словами: «Раньше было лучше!»
    Второй рассказ более, может быть, интересный. Я в 1996 году, будучи членом Президентского совета, ушла в отпуск за свой счет в своем институте и решила немножко заняться предвыборной кампанией. Я сказала Сатарову, тогда помощнику Ельцина: «Идея такая у меня — если члены Президентского совета поедут в самые далекие места России, куда заведомо не попадет президент, и сделают там доброе дело». — «О, замечательно, а какая у вас идея?» — «У меня идея очень точная, я уверена. Отвезти книги, вышедшие в последние пять-шесть лет, после 1990 года, в школьные и сельские библиотеки далеких районов, куда книги с 1990 года не доставляются». — «О, замечательно!» Он мне помог. Я была в Тюменской области — привезла на военном самолете огромное количество книг, больше никто не поднял бы. Потом поехала в Республику Алтай, я выбрала его как крайнюю точку страны. Объехала 40 школ с ребятами-«афганцами», с которыми я познакомилась… Я не спала почти, потому что там только на машинах можно ездить, и я знала, что сколько я проеду, сколько будет времени, столько и развезу. Школьные учителя-словесники в Республике Алтай плакали крупными слезами, прижимая к сердцу эти книги, и говорили: «Я не верю, что у меня в руках Пастернак, я не верю…» Положение их было ужасное! Им не платили зарплату больше полугода совсем. Школьники писали чуть ли не на газетах вместо тетрадей. Учебников нет. И каждая учительница рассказывала, чтó в то же время у них есть, она ведет дополнительный курс, который она придумала, в каждой школе что-то было. И я везде задавала коронный вопрос, во всех школах (причем я для них не начальница): «А вот если бы сейчас сказали: так, все отменяется сегодняшнее, будут учебники, тетради, зарплата вовремя, но программа одна от Кушки до Владивостока, вы даете отчеты завучу, завуч — в роно, те — в гороно — согласились бы вы?» Не хочу божиться, но все до одной школы сказали: нет, не согласились бы. Все! Вы понимаете, не было исключений!"

    Мариэтта Чудакова


    Источник.


    [​IMG]
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.639
    Симпатии:
    2.604
    "ЖИВЫЕ КАРТИНЫ С РИСКОМ ДЛЯ ЖИЗНИ
    Август 1991 года — источник смысла или источник форм. Письмо 27 августа 1991 года.

    Уже в самое время защиты Белого дома в августе 1991 года для самих участников (многих) она имела черты театральной или кинопостановки.
    Отступление: Говоря постановочность или театральность, я имею в виду не манипуляции за спинами простых людей, не сговор “Горбачев-Ельцин” или еще какой-нибудь тайный план. О сговоре или заговоре бессмысленно рассуждать по двум причинам: первая —общего порядка, вторая — локального.
    Общая причина такая: в реальности может случиться что угодно — любые сговоры и заговоры. Но принимать в расчет такие варианты нельзя не потому, что они невероятны, а потому, что практически всегда недоказуемы. То есть отказ от их обсуждения аналогичен не отказу рассматривать проекты вечного двигателя (он невозможен), а нежеланию ученых заниматься привидениями (они возможны, но науке недоступны).
    Вторая причина — локальная, то есть российская. О манипуляциях и заговорах можно заводить речь после официальной версии: заговор виден (или кажется, что виден) сквозь лакуны, несообразности и подтасовки в официальном варианте, изготовленном согласно определенным правилам и процедурам (комиссии, комитеты, суды, историки). Все официальные рассказы о постсоветской (как, впрочем, и советской) истории своих несообразностей и лакун не скрывают, поэтому любое подозрение тонет в них, как нож в подушке.
    Театральность эта была никем не придумана, возникла — я полагаю — стихийно, как итог отдельных выборов и решений. Сложилась она из вполне очевидных черт, но стоит хотя бы главные перечислить.
    Первое — сам факт, что защита Белого дома заключалась в стоянии. Причем стояние было не изготовкой к собственно защите в случае штурма. Предполагалось, судя по тому, что говорили распоряжавшиеся в цепях, что роль стоявших должна была к стоянию и свестись — поскольку в случае штурма стоявшие должны были не драться, не сопротивляться, а разбегаться.
    Стояние как историческое событие встречается не первый раз в русской истории: стояние на реке Угре, которым кончилось иго; (пропускаю Бородино как сложный случай); к стоянию на Сенатской площади свелось в обыденном сознании восстание декабристов.
    Организовано это стояние было так: безоружные люди окружали высокое белое здание, обратившись лицом вовне. Такое расположение напоминает не оборону домов или крепостей (в этих случаях люди размещались за стенами и на стенах, а не перед ними), а определенные монументальные схемы. Я имею в виду памятники писателям с персонажами в низу или около постамента (Крылов, Гоголь, Фадеев) или памятник Ленину на Октябрьской площади, где он стоит на высокой круглой тумбе, окруженной аллегорическими фигурами. Примечательно, что большая фигура во всех примерах — лицо более или менее реальное (писатель, революционер), а маленькие — или вымысел (его собственный), или аллегория.
    Соответственно, и роль стоявших была в том, чтобы воплощать определенную аллегорию — а именно аллегорию “мирных граждан”, противостоящих вооруженному Злу. Отсюда и их безоружность. Ее аллегорический характер станет ясен, если вспомнить, что внутри здания (и вплотную к его стенам) было полно вооруженных людей. Поэтому говорить о принципе ненасильственного сопротивления — скажем, в духе Ганди — не приходится. (Трудно представить в 30-е — 40-е годы цепи безоружных индусов вокруг Ганди, окруженного кольцом автоматчиков.)
    Я не хочу сказать, что такое соотношение было “неправильным” и что надо было либо всем раздать оружие, либо охране от него отказаться. Правильность такого расположения ощущали, по-моему, все там находившиеся (кроме отдельных “горячих голов”). Я говорю не о его правильности или причинах, а о его смысле или, точнее, о его жанре. Этот же смысл можно усмотреть и в названии организации бывших защитников Белого дома — “Живое кольцо”: очевидна его связь с такими выражениями, как “живые картины”.
    Исполнителями опасных (риск штурма и риск давки) и утомительных (дождь, теснота, грязь) “живых картин” многие себя там и чувствовали. (Это устаревший жанр, но в одном фильме Годара он изображен.)
    Сам Белый дом и там находившееся начальство были отнюдь не аллегорией, а символом — как всякая законно избранная Власть (которой подобает и вооруженная охрана). Символом был и ГКЧП — вооруженный узурпатор. (Символичны, кстати, и отлитые в бронзе писатель или революционер.) Но организация символов (в данном случае — Закона и Зла) в ясную схему, окончательно выявляющую их смысл, и есть дело аллегории как приема. Она выявляет законность Закона и злостность Зла.
    Все сказанное не имеет отношения к политическому смыслу происходившего. Речь о той форме, в которой выражалось гражданское чувство.
    Эта форма — (мужественной) аллегории — является завершающей, а не начинающей. Событие хаотическое (бунт) или построенное по традиционным и регулярным формам (сражение) поддается текущим и будущим переосмыслениям. Событие аллегорическое само является итоговым осмыслением уже существующих знаков и ролей. Своим антитезам: Закон против Насилия, Демократия против Коммунизма — оно придает завершенность и отчасти даже замыкает их в прошлом.
    Поэтому реанимация содержательной стороны Августа 1991 года оказывается искусственной (с художественной – то есть с человеческой — точки зрения) — так было во время президентской кампании 1996 года, когда власти пытались использовать лозунг “мирные граждане за Закон против Зла” и это вызывало неловкость, хотя и не сказавшуюся на практических результатах (коммунисты проиграли). Плодотворными (опять-таки с художественной точки зрения), напротив, оказываются повторения и вариации не символических антитез, а самой аллегорической структуры — главным образом, в двух ее аспектах: 1) “безоружные люди защищают вооруженных людей от еще более вооруженных” — многочисленные случаи добровольного заложничества во время Чеченской войны, начиная с С.А.Ковалева; 2) “стояние против государственного транспорта” — эту схему используют шахтеры (с заменой танков на поезда). Практическая неуспешность обеих акций не отменяет их человеческой убедительности.
    Август 1991 года присутствует в них не как источник содержания, а как образцовая структура".

    Григорий Дашевский

    Источник.

    [​IMG]
     
  8. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.639
    Симпатии:
    2.604
    [​IMG]
    Андрей Смирнов на съемках "Белорусского вокзала" c Анатолием Папановым и Евгением Леоновым, 1971 год


    Андрей Плахов, Мария Бессмертная: "Режиссерская версия перестройки. К 30-летию Пятого съезда Союза кинематографистов"

    "Приход в 1985-м к власти Михаила Горбачева породил некоторые надежды, но жизнь не спешила меняться — в том числе киношная. На студиях, в Союзе кинематографистов по-прежнему всем заправляли назначенные отделом ЦК КПСС "генералы" и "комиссары", чиновники и редакторы из Госкино строго блюли принципы идеологической цензуры. Правда, стали появляться критические публикации о состоянии дел в кино — режиссера Владимира Мотыля, журналиста Юрия Гейко. Статья последнего называлась "Зачем пришла к нам Анжелика?": автор критиковал прокатную политику страны за то, что в репертуар кинотеатров попадают чисто развлекательные зарубежные ленты. Сегодня такая постановка вопроса кажется глупостью, но тогда эти рассуждения попадали в совсем другой контекст. Пресса начала задаваться вопросом о том, почему не пользуются зрительским успехом статусные советские фильмы: идеологически правильные, они оказывались коммерчески провальными, на них сгоняли солдат или школьников, а в отчетных цифрах посещаемости практиковались приписки. Но скрывать правду было все труднее. Особенно красноречивым оказался пример "Красных колоколов" Сергея Бондарчука — снятая в Мексике с участием западных звезд, эта революционная эпопея была встречена полным зрительским равнодушием.
    В некоторых публикациях даже была затронута табуированная тема: выяснилось, что лучшие режиссеры, такие как Глеб Панфилов или Алексей Герман, сталкиваются с огромными препятствиями в реализации своих замыслов, а их готовые фильмы подвергаются жестокой редактуре или ложатся на полку. Что такое цензура, узнали на своей шкуре главные таланты советского кино — Андрей Тарковский и Марлен Хуциев, Григорий Чухрай и Ролан Быков, Вадим Абдрашитов и Андрей Смирнов, Лариса Шепитько и Элем Климов... Все, за исключением "генералов" идеологического фронта. Еще хуже обстояло дело в национальных республиках: на Украине травили Киру Муратову и авторов "поэтической школы", в Казахстане — Булата Мансурова, убийственное партийное постановление вышло по литовскому кино. Александр Аскольдов был выброшен из кинематографа после легшего на полку фильма "Комиссар". Все работы молодого перспективного режиссера Александра Сокурова оставались под запретом. Тарковский и Отар Иоселиани, покинув родину, уже не первый год снимали за границей. Даже в Грузии, где обстановка была наиболее благоприятной, сил мецената Эдуарда Шеварднадзе не хватало на то, чтобы легализовать "Покаяние" Тенгиза Абуладзе.
    На этом фоне в середине мая 1986 года и произошел Пятый съезд кинематографистов, который энтузиасты перестройки назвали историческим, а ее противники — "истерическим". И поныне в оценке обществом этого события нет консенсуса, а из передач государственных телеканалов можно узнать, что Пятый съезд был подрывом национальной безопасности и подверг ужасным репрессиям великих режиссеров советского кино. Что это был антироссийский заговор прозападных либералов — в уменьшенном масштабе аналог развала СССР, который Пятый съезд фактически подготовил и спровоцировал. Самое интересное, что говорят это чаще всего те, кто сами больше всех нажились на возможностях дикого капитализма.
    <...>
    ...советская идеология и киноиндустрия не могли после этого остаться прежними. И еще — это была последняя модернистская акция перед тотальным нашествием на Россию постмодернизма.
    Революционному съезду предшествовали бунтарские перевыборные собрания профессиональных секций Союза кинематографистов (тогда они еще не именовались гильдиями). В некоторых секциях выбрали новых председателей — причем вовсе не тех, кто был рекомендован и одобрен свыше (так и я, совсем еще молодой человек, неожиданно для себя самого возглавил секцию кинокритики). Но, главное, делегатами на большой съезд — а ведь именно они, делегаты, решали дальнейшую судьбу союза — выбрали совсем не тех, кого полагалось.
    Бунт на корабле начался как раз с критиков — самой радикальной и потенциально диссидентской фракции. На собрание заявился партийный куратор и зачитал список рекомендованных делегатов: их было ровно столько, сколько требовалось избрать по отведенной критикам квоте. Раньше в таких случаях голосовали списком. Но тут встал скромный киновед Виктор Божович — и, глядя на куратора невинными глазами, предложил расширить список, внести в него еще одну кандидатуру. Помню, он предложил человека умеренного, совсем не опасного. Но партийцы застыли: они прекрасно знали, чем пахнет такая инициатива. Начали вставать другие участники собрания и предлагать все новых кандидатов. А это значило, что будет запущен механизм тайного голосования с неравным количеством мест и кандидатов — самый страшный сон партийного функционера.
    Нетрудно догадаться: критики выбрали совсем не тех делегатов, кого требовалось для "успешного проведения съезда". Забаллотировали Баскакова, Караганова и других секретарей союза. А потом началась цепная реакция, она дошла до того, что в секции режиссуры "прокатили" главных кинобоссов - Бондарчука, Ростоцкого, Матвеева и, если не подводит память, самого Льва Кулиджанова, главу союза по кличке Спящий Лев. Все они, неизбранные, присутствовали на съезде в качестве подотчетных членов правления и секретариата, даже привычно восседали в президиуме, но права голосовать уже не имели.
    Съезд проходил в Кремле. Атмосфера была сюрреалистической: фронда в самом сердце коммунистической цитадели. В отчетном докладе Кулиджанов перепутал Литву с Латвией, а ведь это было время, когда назревал взрыв национального самосознания: зал отреагировал хохотом и шквалом негодования. Охрана Кремлевского дворца никогда раньше не становилась свидетельницей такого непосредственного поведения. Перевозбужденный зал устраивал овации радикальным ораторам (Ролан Быков, Владимир Меньшов, Анатолий Гребнев, Евгений Григорьев, Виктор Дашук) и захлопывал тех, кто пытался защитить старые устои: среди них оказался и Никита Михалков, назвавший выпады против Бондарчука "ребячеством". Венгерский режиссер Ласло Лугоши сказал потом, что дежурные выступления делегатов "братских киносоюзов" из соцстран, прерывавшие драматический саспенс съезда, напоминали телефонные звонки во время полового акта. Мне тоже довелось выйти на трибуну съезда, среди прочих тем я подверг критике профессионально беспомощную картину Николая Бурляева "Лермонтов", которую показали делегатам как образец достижений советского кино. Казалось бы, локальный вопрос, но Сергей Бондарчук (тогдашний тесть Бурляева) воспринял это как посягательство на свой клан: легенда гласит, что ему пришлось вызывать неотложку.
    Потом началось голосование, оно длилось почти всю ночь. Вернее сказать, объявления его сенсационных итогов пришлось ждать до утра. Разумеется, список нового правления, предложенный партгруппой, тут же был открыт — и в результате практически никто из старого состава избран не был. Члены счетной комиссии, пряча ужас в глазах, бегали к начальству, все они искали способа скрыть страшную правду. Но это было невозможно, и вскоре информация поступила в ЦК КПСС. Подавлять бунт на корабле было слишком поздно, и вместо проваленного "плана А" был запущен "план Б". ЦК сделал ставку на Элема Климова как нового руководителя союза — все же коммунист и из проверенной партийной семьи. Это было ошибкой: Климов ни за что не дал бы кукловодить им по старинке. И рядовые участники съезда, зная его бойцовский характер, совершенно искренне отдали ему свои голоса.
    В ожидании результатов голосования делегаты разбрелись по территории Кремля, пили водку, откуда-то взявшуюся в разгар сухого закона, мимо фланировал туда-сюда солдат с соколом на плече. Все чувствовали, что стали участниками исторического события. На следующее утро те, кому удалось поспать, проснулись в другой стране.
    Если у кого и была истерика, то не у "хулиганов", сгонявших со сцены неугодных ораторов, а у партийных бонз и киношных номенклатурщиков, которые пытались представить дело так, как будто их лишили права на профессиональную работу, репрессировали и чуть ли не сослали на рудники. На самом деле они лишились всего лишь секретарских кресел и пайков, а сами продолжали работать на студиях, снимать фильмы, участвовать в фестивалях. Но травма им была нанесена серьезная — только не радикалами и хулиганами, а необратимым ходом истории.
    Пафос майской кинематографической революции был чисто романтическим. Деятели перестройки взялись соединить несоединимое: провозгласили рыночную реформу в киноиндустрии, пытаясь в то же время возродить мечту революционного авангарда об идеальном искусстве и идеальном зрителе. Для них стало полной неожиданностью, что вскоре публика потребовала грубых зрелищ, а кинематографисты стали снимать ей на потребу. Выступив в роли народных мстителей против господства партократии, они поставили заслон официозному кино, искренне полагая, что свободное место в сознании миллионов займут Бергман и Тарковский. Чего, естественно, не произошло. Однако революция открыла шлюзы: хлынувшие потоки смыли цензуру и открыли мировому кино доступ на советские экраны".

    Андрей Плахов



    [​IMG]
    Никита Михалков c Еленой Соловей на съемках "Неоконченной пьесы для механического пианино", 1977 год


    "Союз кинематографистов <...> выполнял функции надзора, но даже в самые тяжкие годы застоя и реакции он старался вести себя прилично, не так разнузданно, как Союз писателей, исключавший Пастернака. <...> Но наша среда более живая и более, так сказать, общественная. Следствием был тот взрыв, тот порыв к свободе и демократии, которым стал Пятый съезд кинематографистов в мае 1986 года".
    Сергей Смирнов

    "Неизбрание делегатом съезда советских кинематографистов того, кто сделал "Судьбу человека", "Войну и мир", "Они сражались за Родину" и уже только этими фильмами вошел в историю отечественной культуры, есть ребячество, дискредитирующее все искренние, благие порывы".
    Никита Михалков

    "К сожалению, когда в искусстве какая-то группа художников очень высоко взлетает, а жизнь уходит вперед, то вот этот взлет оказывается остановкой. И взлетевшие выше оказываются в провинции. А жизнь далеко ушла вперед — и уже другие столицы, другие герои. Наш съезд признал, что союз кинематографистов остался где-то или позади, или в стороне от жизни. И это наш съезд решительно меняет".
    Ролан Быков

    "Жизнь творческих союзов надо было менять, и кто-то должен был начать. Не у кинематографистов, так где-то в другом месте все бы началось".
    Вадим Абдрашитов

    "Отвратительный внутренний цензор умер во мне прямо во время этого съезда".
    Сергей Соловьёв

    "Казалось, что вот-вот, только свергнем ненавистную власть чиновников и их холуев, начнется великий расцвет кино. <...> Но это и была прекрасная эпоха советского кино. Это, разумеется, взгляд из времени сегодняшнего — тогда мы так не думали. Тогда мы думали: застой, цензура, полка, вечная необходимость сопротивления, борьба... А теперь вглядитесь просто в годичные списки картин, и вы поймете, какие плоды порождало это сопротивление".
    Нея Зоркая

    "То, что произошло на V съезде, было закономерно, естественно и необходимо. Но новая "модель кинематографа" — это уже конкретное действие, в котором дал о себе знать наш дилетантизм... Я не принимал участия в создании "модели", но ее пафос тогда разделял... Элем на меня обиделся, но я ему сказал, что не кино существует для Союза, а Союз для кино. И посоветовал ему заняться кино — вернуться в режиссуру. Он не послушал".
    Глеб Панфилов

    "Мне плакать хотелось, когда начали разваливать хорошо налаженную структуру, полностью готовую к рынку. То, что толку от перестройки в кино не будет никакого, стало ясно на V съезде кинематографистов. Когда выступил Эльдар Шенгелая и сказал, что вот теперь наконец мы получили свободу и сделаем грузинский кинематограф самоокупаемым. Грузинские фильмы принципиально не могут быть самоокупаемыми. Я очень люблю грузинское кино. Оно тонкое, умное, интеллигентное. Но на него никогда не придет столько же зрителей, сколько на "Калину красную". Самый посредственный индийский фильм собирал больше, чем самый талантливый грузинский. Все дружно зааплодировали Эльдару, и я понял, что это начало конца".
    Борис Павленок

    "Мы были умны и мы были правы, когда говорили о прошлом. Но мы были удручающе непрозорливы и недальновидны, когда заходила речь о будущем".
    Майя Туровская

    "Сегодня я попал под поезд".
    Элем Климов

    "Придя в Союз, Климов надеялся, что это и станет частью реализации его созидательного потенциала. Он надеялся, что будет руководить Союзом, во-первых, строго коллегиально, а во-вторых — по модели работы в съемочной группе. Он был общественником романтического склада".
    Ирина Рубанова

    "Принципиальная ошибка будет содержаться в расхожем утверждении, будто именно Пятый съезд, прочертив новый вектор и указав новый путь, одновременно расставит на этом пути все те грабли, на которые наше кино последовательно станет наступать, продвигаясь вперед и ниже. Популярность этот тезис приобретет вследствие бессознательной аберрации памяти у одних и сознательной фальсификации, производимой другими, тем съездом уязвленными и даже униженными. Зато впоследствии они сумеют воспользоваться возможностью напрямую увязать разрушительную энергию и негативистский пафос трехдневной революции с развалом советской системы кинопроизводства и кинопроката и со всеми будущими бедами отечественного кино. Итоговое постановление Пятого съезда не содержит ни одного слова, которое можно было бы интерпретировать как мину скорого действия, подложенную под фундамент прочного здания нашей кинематографии и взорвавшуюся в числе других на рубеже десятилетий".
    Любовь Аркус

    "V съезд кинематографистов свое дело сделал: осудил административно-командный способ кинопроизводства, привел к руководству кинематографом реформистскую команду во главе с Элемом Климовым и подал стране пример гражданского общественного поведения. Цензура была упразднена, студии получили самостоятельность, запрещенные фильмы сняты с "полки", а на экранах появились фильмы на такие темы, о которых раньше и подумать было страшно. <...> Другое дело, что многое строилось в романтическом расчете на долгую и счастливую жизнь при обновленном социализме. <...> Романтиком был и Элем Климов, что дорого ему обошлось — напряженнейшая работа и тесное соприкосновение с далекими от идеализма собратьями привели к тому, что через два года он почувствовал психологическое отравление и ушел со своего поста, оборвав свой руководящий и, увы, творческий путь".
    Виктор Матизен

    Из воспоминаний участников съезда, собранных Марией Бессмертной



    [​IMG]
    Элем Климов на съемках "Иди и смотри", 1985 год
     
  9. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.639
    Симпатии:
    2.604
    Социалистический блок.

    [​IMG]

    Индрих Штрайт. Чехословакия, 70-е годы прошлого века.

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
     
  10. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.639
    Симпатии:
    2.604
    [​IMG]

    Индрих Штрайт. Чехословакия, 70-е годы прошлого века (начало см. выше).

    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
    [​IMG]
     
  11. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.639
    Симпатии:
    2.604
    "Когда я был маленьким, мне не нравились 60-е. Наверное потому, что я в них родился, и не был в состоянии вообще что-либо понять. Если начистоту, тогда я и не задумывался о том, чем же они мне так не угодили. Это осознание пришло позже, когда завершались 70-е. Я понял, что мне не нравятся журнальные столики на трех тонких ножках и непропорционально большие ручки настройки волн на приемниках.
    Тогда я не понимал, нравятся мне 70-е или нет – я даже предположить не мог, что времена могут нравиться. Я просто жил в них, ухмыляясь при взгляде на тонконогие столики. Нелюбовь к 70-м проявилась позже, в 80-е, когда мы стали ходить со странными прическами, слушать Led Zeppelin вперемежку с Donna Summer, и носить в незапно сменяющие друг друга очень узкие джинсы с очень широкими. Тогда и пришло понимание того, что 70-е плохи по определению: не только потому, что в них не было нынешних странноватых причесок, а еще и потому, что уже Depeche Mode и Metallica, а не Jimmy Hendrix и Janis Joplin.
    Как можно догадаться, в 90-е было положено не любить 80-е – за странные прически, диско и подаренный нам неизвестно кем СПИД. Правда, и полюбить 90-е было сложновато, поскольку мы вдруг поняли, что не очень хорошо понимаем, что нам носить и что слушать. И вправду, не любить же 90-е только за то, что появился альбом «Nevermind» группы Nirvana. Тем более, что в эти же 90-е Курт Кобейн покончил собой.
    А дальше все покатилось по наклонной, и мы фейерверками встретили Миллениум, так до конца и не разобравшись, когда он наступил – 1 января 2000-го, или все-таки 2001-го. Мы стали дружно игнорировать 90-е, не пытаясь их оценивать, а позже просто ушли в молчание, оценивая первое десятилетие XXI века. Мы даже не знали, как эти годы называть. Просто согласились на то, что кто-то из журналистов первым окрестил их «нулевыми». Что нам, безусловно, понравилось, поскольку создавалась иллюзия того, что мы можем начать все сначала, с того самого нуля. Или, если точнее, с двух нулей.
    У нас ничего не получилось, поскольку обнулился единственный элемент нашей жизни – нелюбовь. С каждым годом неизвестно когда наступившего нового века, мы чувствовали, как в нас прорастает любовь – к 80-м, 70-м, 60-м... Мы вдруг начали осознавать масштаб потерь: в музыке, кинематографе, литературе, моде. Интернет подарил нам возможность быстрых подсчетов этих потерь: нам стало понятно, что одна неделя в период 60-х была насыщена большим количеством поворотных моментов и открытий в искусстве, чем целый год в «нулевые»".

    Николай Халезин



    03630023.jpg


    "В 90-е годы все были наивны: и вы здесь, и мы – даже писали о «конце истории»; полагали что вот сейчас закончилась холодная война, и мир станет свободным. Но это было наивным предположением. Как говорил писатель Варлам Шаламов: «Не может человек, только что переступивший порог тюрьмы, уже за воротами стать свободным».
    Сегодня эта наша наивность кажется непонятной, и даже преступной – откуда мы это взяли? Мы сидели на кухнях и вели хорошие разговоры, при этом, очень нравились себе; мечтали о будущем; говорили о народе, который все очень любили... Но на самом деле, мы народа своего не знали – мы любили свою мечту о народе. Мне нравятся слова художника Ильи Кабакова, который сказал: «Когда мы боролись с Чудовищем, с коммунизмом, мы казались себе очень красивыми. И вот мы победили это Чудовище, и вдруг обнаружили, что нам нужно жить с крысами». То есть, человеческая природа оказалась нам неизвестной. Мы оказались совершенно не готовыми к переменам. У нас не было идей как перестраивать жизнь; у нас не было элиты, которая, к примеру, была в Польше. Нам казалось, что нужно расшибить все, а откуда-то само возьмется все новое и красивое.
    Это было красивое время, мы бегали по площадям и кричали «Свобода! Свобода!», но, к сожалению, мы понятия не имели, что это такое. И, как результат, мы живем сейчас с ощущением поражения".

    "Кухонные разговоры – это наша традиция. Принято сидеть вечером за кухонным столом, за чаем или под водочку, и говорить: о личном, о любви, о революции. Наша культура – это словесная культура. Кухня была тем местом, которое было одновременно и церковью, и парламентом. Это происходит у нас везде – и в Беларуси, и в России, и в Украине".

    "...отдельного человека нет – есть только какое-то общее «народное тело». Я прекрасно помню, как во время Перестройки люди оказались брошенными в одиночестве – идея кончилась, и им предстояло самим что-то решать. Для них это было крайне некомфортно, и они очень неохотно отлеплялись от этого «народного тела»".

    "...единственный вопрос, который мучал меня все эти тридцать лет, пока я писала эту свою «Красную утопию»: почему же эти страдания не конвертируются в свободу? Один из ответов, который я нашла, возможно в том, что мы – военные люди, и наша культура – военная; и потому мы заложники этой культуры.
    Меня поражало, когда демократически настроенные люди говорили фразы, вроде «вот придем к власти – расстреляем». Человеческая жизнь ничего не стоила – она была равна каким-то целям. Это же я слышала в Чернобыле, когда в начале рабочего можно было услышать такую фразу: «вот на это понадобится пять человеческих жизней, а на это – семь»".

    Светлана Алексиевич, из выступления в лондонском Southbank Centre в рамках фестиваля "Power of Power"
     
  12. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.639
    Симпатии:
    2.604
    [​IMG]

    Про еду
    ("штормящие" девяностые)
    .

    "В декабре 1990-го родилась моя старшая дочь. Помню очередь за детской кашей. И ряды банок майонеза, которыми были заставлены пустые полки в гастрономе на Большой Грузинской улице. Но никакой паники из-за отсутствия продуктов не ощущала почему-то".

    Татьяна Старостина

    "Мама все время варила супы — горячее на два-три дня. Бульон на костях, мясо срезалось и замораживалось, потом в фарш добавляли картофель, или капусту, или рис, чтобы увеличить объем, и это была начинка для пирожков. Обычно их жарили или пекли в выходные дни".
    Татьяна Бронникова

    "Я жила с бандитом, поэтому никаких проблем с едой и выпивкой (ликер «Амаретто», в частности) не испытывала. Была стекляшка на полпути в Комарово, там устраивали совещания, как бы сейчас сказали, — то есть сходки. Там делали отличный шашлык. Когда Г. (бандит) привез меня в Москву, мы обедали в какой-то мутной многокомнатной квартире на Земляном Валу с видаками, кожаными диванами и зеркалами на потолке. На кухне орудовал пожилой человек, про которого хозяин квартиры сказал, что он начинал поварскую карьеру у Самого (именно с такой интонацией), на озере Рица. Обед тогда был из восьми перемен, что ли".
    Нелли Шульман

    "Тогда впервые услышали про хот-доги. Ими однажды отоварили мясные талоны".
    "На водочные талоны можно было получить сгущенку, на табачные, кажется, тоже".
    "Дело было в Питере. Старшая в 90-м училась во вторую смену, младшая в коляске. С утра снаряжались на поиски еды. Носились по всему району, пытаясь отоварить талоны. Но иногда перепадало кое-что и без талонов. Например, венгерский зеленый горошек в очень больших, трехлитровых, может быть, металлических банках. Взяли сколько дали, банки, наверное, четыре (по три-то литра). Невероятно был вкусный, даже без учета ситуации. Четверть века не забыть этой удачи. С коляской было очень удобно".
    Наталия Цендровская


    [​IMG]


    "С провинцией не сравнить, конечно, но все же было и в Москве голодновато. Мама с тетей (геолог и биолог-генетик) поехали в колхоз, где за три дня работы им выдали по мешку картошки, они доперли ее в Москву, и всю зиму эта картошка была разложена на газетах в маленькой комнате и мы ее потихоньку подъедали".
    Юлия Трубихина

    "В семье из пяти человек было три практикующих химика (я в 88-м году уже был дипломником, то есть считался), которые получали молоко за вредность. Такое, в пакетах-тетраэдрах. Оно быстро и хорошо кисло, превращаясь без усилий в простоквашу, с небольшими усилиями — в творог и с заметными усилиями — в сыр. А творог становился оладушками и сырниками".
    Владимир Тодрес

    "Тетя где-то добыла целый ящик детского питания. Пюре из мяса — светло-бурая кашица почти без вкуса. Я придумал, как это можно есть: выкладывал жижу на черный хлеб, посыпал солью и запекал в духовке. Ящик ушел за неделю".
    "Первый батончик «Марс» мы в семье поделили на пятерых, каждому досталось по маленькому ломтику. Вкус именно этого ломтика не сравнится уже ни с чем".

    Павел Телешев

    "Мы снимали комнату у бабки в деревне недалеко от Бирюлева. В местное сельпо вдруг «выбросили» стеклянные полулитровые банки перловки со свининой и сухое сублимированное мясо. Батарею банок с перловкой мы поставили в погреб и ели это по особым дням, а огромный бумажный мешок с мясом стоял на терраске, и из него на маленькой электрической плитке варились супы всю зиму".

    Василиса Васильева

    "Примерно в это время я ходила к маме на работу, где оставалась столовка старого образца, мы брали один обед на двоих, часто только второе на двоих".
    Мария Лазарянц

    "Один раз папа пришел злой из магазина, и губы трясутся. Отстоял очередь, и выяснилось, что забыл дома талоны. «После войны думал, что никогда со мной такого больше не случится...»"
    "Мы меняли талоны на водку и сигареты на талоны на масло растительное".
    Мария Паракесова


    [​IMG]


    "Один мой друг долго думал, что же ему купить: пиратскую пластинку «Пинк Флойда» или «Сникерс». Победил шоколадный батончик. Попробовать не дал".
    Павел Мадуров

    "У мамы было два поклонника: один подарил ей золотые часы, найденные в троллейбусе, другой — мешок лука. Который с мешком лука — был перспективный, с золотыми часами — бессмысленный милый романтик".
    "«Ленинградский бутерброд» — хлеб с маслом, посыпанный сахаром. Хлеб надо было наклонить, чтобы сахар ссыпался".

    Эвелина Штурман

    "Как-то, помню, купили дикое количество овса — почти неободранного, из него долго варилась весьма грубая овсянка, вместо сахара в ней был изюм, который я купила единым куском, слипшимся от грязи — на треть веса того изюма, думаю, и несколько часов отмывала, а потом сушила, рассыпав по простыне".

    Оксана Санжарова

    "Из Москвы все привозили. Москва — не Россия".

    Вадим Ленёв

    "Когда мои младшие братья росли и жрали как не в себя, мама иногда подделывала талоны на самые популярные среди них продукты — печенье, к примеру. До сих пор помню, как она под настольной лампой с бритвочкой колдует с этими серыми бумажками. При этом моя мама из тех, кто не поленится тащиться обратно в магазин, если дома обнаружит, что за что-то с нее денег не взяли. И на кассе на нее регулярно шипели, когда она на троих детей талоны предъявляла: «Ишь, нарожают тут...»"
    Татьяна Илюхина


    [​IMG]


    "Помню коробку с гуманитарной помощью, там были армейские рационы, вкуснющие, особенно на фоне бесконечной пустой ячневой каши (ты ее туда — в смысле, пытаешься проглотить — она обратно) и попыток сварить суп из крапивы без ничего".
    Изабелла Шахова

    "Никогда не забуду хлеб, который мама сама пекла (одна мука да вода). Вкуснее не ела".
    Юлия Куклинова

    "Мы приезжали в Москву, и жизнь там казалась нормальной по сравнению с нашей. Наш с мамой день часто начинался со звонка родственницы или знакомой: «В таком-то магазине там-то отоваривают талоны на ... (сегодня будут давать без талонов ...)». Мама брала меня, и мы ехали. У меня даже была собственная хозяйственная сумка — сшитый мамой рюкзачок в форме полена, который папа окрестил «балбешкой». Я надевала ее на спину, и, когда мы возвращались, в ней тоже была часть нашей с мамой добычи. Я, помню, гордилась, что тоже обеспечиваю семью... Помню номер в очереди (трехзначный), который ручкой писали на руке — чтобы никто не влез (и на моей тоже), и как мама инструктировала меня держаться поближе к ней, чтобы никто не предъявил меня, гуляющую рядом, как своего ребенка — и не получил причитающуюся на меня норму отпуска какого-нибудь бесталонного корма".

    Арина Волгина

    "Папе (преподаватель в институте) однажды заплату выдали шпротами. Мы почти год, когда ходили в гости, захватывали с собой по баночке, а то и по две".
    Оксана Броневицкая

    "Был мешок сухарей «на всякий случай»".
    Софья Стратонникова


    [​IMG]
     
  13. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.639
    Симпатии:
    2.604
    [​IMG]


    "...Школьный двор большой, просторный, ограждённый забором со всех сторон. Зимой в дальнем углу двора делали горку, она была широкая, с лестницей и поручнями, с большим разгоном вперёд. Летом – раздолье для игр в «классики» и догоняшки. Весёлое зрелище представлял двор в тёплые весенние дни: шум, крики, беготня. На перемену бежали с радостью. Звонков электрических тогда не было, перемену объявлял медный колокольчик в руке уборщицы.
    В правой стороне основного здания находился небольшой деревянный дом. В нём были две классные комнаты, небольшой зальчик с двумя окнами, гардеробная и туалетная комнаты. В домике этом учились дети первого класса и нулевики (подготовительная группа). Во время перемены учительница играла с нами, водила хоровод, пела песни. Помню, как, разделившись на две части, мы шли навстречу друг другу и пели народную песенку «Яровой хмель»: «Сеяли девушки яровой хмель, ах, сеяли, садили, приговаривали: расти, хмель, по тычинке в день! Ах, без тебя, без хмелюшки, мы будем без дрожжей!» Хоровым пением нас заинтересовали рано. Любили мы, малыши, когда нас выводили в столовую. Она находилась в левой стороне основного здания. Большая комната с окнами на Советскую улицу. Длинные столы, покрытые светлой клеёнкой, скамейки по обеим сторонам столов. На стене на белом листе крупными буквами написано: «Когда я ем, то глух и нем». Учительница приводит нас в столовую, мы тихо и чинно усаживаемся на скамейки. Перед нами металлические миски с налитыми щами, хлеб и ложки. В центре столовой, около двери, стоит её заведующая. Высокая, крупная, пышногрудая, с бело-розовым лицом, короткими вьющимися волосами – Роза Исаевна. Она возвышается над нами и смотрит на наше поведение. Мы, маленькие, сидим, как мышки, не смея сделать лишнее движение.
    Когда мы перешли во второй класс, нас перевели в главное здание, на второй этаж. Во втором классе у нас другая учительница. Она высокого роста, худая, ярко-рыжие волосы закручены на затылке в большой узел. Скучное выражение бледного лица, тихий, глухой голос, серая тёплая шаль на плечах делают её непривлекательной. Звать её Ангелина Ивановна. У неё есть сестра, Таисия Ивановна, совсем не похожая на неё: небольшого роста, коротко подстриженная, полная. Она тоже учительница начальных классов. Они обе живут в школе, в комнате при кухне.
    Школа 30-х годов – это особая школа. Крепкое сочетание обучения, образования и воспитания. Детский мозг запечатлел важные моменты этого единого процесса. Помню, во время урока могла войти завуч и сделать какие-то важные замечания, внушения: дети, нельзя плевать на пол, от пыли бывают болезни; перед тем, как пить воду, надо сполоснуть кружку; на перемене нельзя подставлять подножку – можно ушибиться. Эти учительские подсказки не пропали даром: они отложились в сознании в виде правил поведения.
    В довоенной школе 30-х годов хорошо наблюдали за здоровьем детей. Периодически велись медосмотры в кабинете врача или в классе. Иногда водили нас в Центральную поликлинику для углублённых осмотров. Делали профилактические прививки. В голодные 1933—1935 годы, опасаясь эпидемии тифа и завшивленности, учеников начальных классов остригали наголо, что было очень неприятно.
    Мы жили событиями, происходящими в стране. Зимой 1933 года вся страна следила за ледовым походом экипажа парохода «Челюскин», который во главе с начальником экспедиции О.Ю.Шмидтом решил попытаться пройти за одну навигацию путь по Ледовитому океану от Мурманска до Владивостока. Но в феврале 1934 года раздавленный льдами пароход погиб. Участники рейса высадились на дрейфующую льдину и стали ждать спасателей. Советские лётчики их спасли. Это были М.Водопьянов, Н.Каманин, И.Доронин, М.Слепнёв – первые Герои Советского Союза. Этими историческими событиями жила вся страна, о них сообщали по радио, говорили нам на уроках. О челюскинцах и героях-лётчиках была создана песня, которую мы пели хором на уроках пения под дирижёрские взмахи нашего учителя..."


    [​IMG]
    Эммануил Евзерихин


    "В 1937 году я перешла в 5 класс. Летней ночью этого года был нанесён непоправимый удар по нашему детству: был арестован наш отец, ни в чём не повинный человек. Город был охвачен тревогой и горем, пошли повальные аресты. В каждом доме ждали беду. По стране зашагал страшный 37 год в полувоенной форме или в кожаном пальто и шляпе с револьвером в кармане. Детство продолжалось, мы учились, но с того страшного года началась иная жизнь, по другим законам.
    В 5 классе нашим классным руководителем стала Серафима Романовна Крянина. Она вела уроки русского языка и литературы и работала с нами в течение трёх лет. Всегда строгая и серьёзная, с печальным взглядом внимательных глаз, резко обозначенные морщины около губ, гладко зачёсанные волосы тёмного цвета на прямой пробор; тёмные платья и сарафаны, коричневый костюм с белыми блузками; она не улыбалась, курила. Потом я узнала и поняла, что на лице и всём облике её были следы семейного горя: муж был репрессирован в 37 году, и она осталась с двумя маленькими детьми.
    Репрессии, думаю, коснулись многих отцов одноклассников, но никто об этом не говорил. Зато на уроках нам рассказывали о диверсиях на заводах, о шпионах и вредителях в городах и деревнях, называя при этом фамилии руководителей страны и области. Об этом писали в газетах, нас убеждали, что мы живём в окружении врагов внутри страны. В ответ на это мальчики вымарывали чернилами портреты «врагов». Я не портила учебников, но жила с обидой в душе на несправедливость: мой отец не мог быть врагом. Но клеймо «дочь врага народа» сильно достало меня дважды в жизни, подействовав на её дальнейший ход.
    Как я понимаю теперь, в школе 22 работали хорошие учителя, которые умели создавать дружескую и деловую атмосферу.
    В 5 и 6 классах уроки математики вела Александра Николаевна Ермолаева. Она запомнилась внушительным внешним видом и значительностью внутреннего облика. Большая, статная, с крупными чертами русского лица, громким голосом, коротко стриженная по моде времени. Одевалась она в шерстяные платья коричневых или бежевых тонов. Замечательный математик, она учила нас увлекательному предмету – арифметике по учебнику Березовского, который долго жил в тогдашней школе. Александра Николаевна вела уроки чётко и понятно, не позволяла болтать, её мы уважали. Мне запомнилась игра «Молчанка», которую она иногда позволяла для удовольствия. Игра была такая. На доске написаны арифметические примеры на все четыре действия, которые мы должны были устно решать. В классе по приказу учителя устанавливается полная тишина. В руке А.Н.держит указку, которую она направляет на пример. Мы молча, в уме решаем пример и поднимаем руку. Она также молча направляет указку на поднявшего руку, слушает ответ и делает пометку у себя в тетради. В конце игры объявляет, кто чаще поднимал руку и что получил. Нам нравились уроки молчанки, сам предмет и учитель, человек требовательный, но добрый".


    [​IMG]
    Эммануил Евзерихин


    "Очень большое место в жизни довоенной страны занимала песня. Её пропагандировали радио и эстрада. Ещё был жив дух революционных событий и гражданской войны, в стране царило настроение энтузиазма, романтика строительства новой жизни. Мы, школьники, чувствовали общее настроение и включались в песенную атмосферу. Мы пели много и везде: на пионерских сборах, просто в классе, во время демонстраций, дома между собой и в одиночку. Песни, которые мы пели, были точным отражением идеологии нашего государства и несли в себе боевой дух эпохи. Эти песни были содержательны и мелодичны. Все они у меня на слуху. Мы пели о революции и её героях, о новой Красной Армии с её пехотой и конницей, о партизанах, об угрозе фашизма, о пионерах. Мелодии этих песен заряжали нас патриотическим настроением, желанием делать что-нибудь хорошее, значительное. Бодрые, маршевые ритмы и призывные слова «Гимна народовольцев»: «Смело, друзья, не теряйте бодрость в неравном бою! Родину-мать вы спасайте, честь и свободу свою»... Торжественно-печальная мелодия и гордые слова «Варшавянки»: «Вихри враждебные веют над нами, тёмные силы нас злобно гнетут»... Быстрая, летящая музыка и такие же слова «Песни о тачанке» с её лихим припевом: «Эх, тачанка-ростовчанка, наша гордость и краса, конармейская тачанка, все четыре колеса!» Гордая песня про Орлёнка: «Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца и степи с высот огляди. Навеки умолкли весёлые хлопцы, в живых я остался один...» Раздумчивая, грустная мелодия песни о матросе Железняке: «В степи под Курганом высокие травы, в степи под курганом бурьян... лежит под курганом, заросшим бурьяном матрос-партизан Железняк...»
    После того как по экранам прошёл фильм «Весёлые ребята» (1934г) с неповторимым Утёсовым в главной роли, вся страна запела песню из этого фильма. Лёгкая, жизнерадостная музыка И.Дунаевского и простые, понятные слова В.Лебедева-Кумача сделали её привлекательной: она отражала настроение советских людей в предвоенное время. Песня эта в исполнении Утёсова долго жила в записях и на радио, мы с удовольствием её пели в школе, на демонстрациях, дома при застольях: «Легко на сердце от песни весёлой, она скучать не даёт никогда, и любят песню деревни и сёла, и любят песню большие города». Любили мы песню о Родине на слова Лебедева-Кумача и Дунаевского «Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек. Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек», - песню раздольную и величественную. В дни майских праздников весело и задорно звучала «Москва майская» (слова Лебедева-Кумача, музыка Дм. и Дан.Покрасс): «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля. Просыпается с рассветом вся советская земля». Нежная, лирическая песня про Катюшу, которая любила своего пограничника и посылала ему привет вслед за ясным солнцем, трогала наши юные сердца (слова М.Исаковского, музыка М.Блантера). Замечательные песни пришли к нам из наших фильмов «Трактористы», «Большая жизнь», «Истребители». Боевая песня о трёх танкистах, которые как «часовые родины» стояли у границ «земли дальневосточной», покорила сразу и навсегда..."

    Раиса Бриллиантова

    Источник.


    [​IMG]
     
  14. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.639
    Симпатии:
    2.604
    [​IMG]


    "Массовая культура — это и есть средство «мягкого контроля», по выражению Маркузе (к тому же масскульт в России во многом контролируется государством), а кино и сериалы формируют сознание. В нашем случае — что еще важнее — они проговариваются о планах российской идеологии, которая, как мы знаем, нигде последовательно не сформулирована и не изложена, и часто мы можем угадывать ее, только как Хайдеггер бытие, — в лакунах и оговорках. И вот на экранах телевизоров десятки сериалов про 1930-е — 1970-е. Но жизнь страны словно обрывается, как только добредает до 1985-го. И все бы ничего, можно было бы про перестройку ничего и не объяснять, зачем? Если бы не одна небольшая проблемка: потом почему-то распался СССР. Это скрыть уже никак не выходит; что делать?
    Можно, например, так. «В начале 1990-х остановилось время, ничего не было, не было, не было, а потом наступили 2000-е». Или так: «В 1991 году на нас напали пришельцы и отобрали СССР». 18-летнему зрителю так даже понятнее: разверзлась тьма, Гарри Поттер вышел не на той станции.
    И это не стеб, поскольку про девяностые в сегодняшнем российском кино и на ТВ нужно рассказывать так, чтобы опять же создавалось впечатление, что ничего интересного не случилось. Оригинальное решение найдено в сериале «Чудотворец» (2014) — по мотивам противостояния Чумака и Кашпировского. Там эти десять-пятнадцать лет буквально сжаты в «неразличимое одно», непромокаемый грязноватый комок, унылый базар, где все торгуют тряпьем. Цвет — это тоже важно, и 80-е и 90-е у нас обязательно в сепии, в сером или в ч/б, чтобы подчеркнуть общий распад. В адаптации «Homeland», сериале «Родина» (2015), девяностые опять-таки лишены привязки ко всяким деталям; это буквально ничто, пустое время, они не должны быть названы по имени. «Там был бардак» — вот и все, что нужно знать. Проливной дождь и полутьма, пьяный Ельцин, все пьют и танцуют на столах — такими 90-е предстают в сценах камбэков в разных других сериалах, если они вообще там хоть как-то присутствуют.
    Концепты перестройки и девяностых, их интерпретация в массовой культуре и идеологии за последнее десятилетие пережили три этапа. Первый: недавнее прошлое, «вчера» (1985—1991), было заслонено огромной тушей «позавчера» (1930—1970). Второй: советское соединялось с еще более тотальным «царским» временем и «Русью», оставляя девяностым все меньше места: 15 лет на фоне тысячелетия воспринимаются как секунда, как «ошибка истории», отклонение от тысячелетнего курса. Наконец, сейчас третий этап: перестройка и девяностые изымаются из массового сознания полностью. Это кажется фантастикой? Ничуть.
    Зачем это делается? Чтобы «не травмировать людей, которые ничего не выиграли от свободы». Ради примирения. Чтобы не ссорить лишний раз. Не тревожить. Не раскачивать. И потому что история (та, в которой есть одно только величие) стала моральным основанием нынешней государственной правоты. А еще потому, что нынешние задачи власти прямо противоположны по духу целям перестройки и девяностых".

    "Если у вас отбирают память о главном, что происходит? Прежде всего, это ведет к отказу от исторической субъектности. Поскольку на месте вылущенных 1985—1991 годов зияет теперь дыра, это подсказывает, что историю сделали не мы сами, а кто-то за нас (и заодно порождает мысль, что и сейчас все решат за нас). Хотя на самом деле перестройку сделали «мы», наши родители. Немалая часть тех, кто сейчас составляет знаменитые 86%, голосовала тогда на референдумах и выходила на митинги, и да, многие вовсе не за свободу, а за колбасу и джинсы. Но и это все «мы».
    Или вот телевизор внушает, что мы живем в реинкарнации СССР. Но возьмем условный средний класс. Имея в собственности несколько квартир, машин и дачу, о которых и мечтать человек не мог в каком-нибудь 1984-м, получая зарплату в тысячу долларов, пользуясь неисчислимым количеством услуг и сервисов, такой человек просыпается утром и говорит: как хорошо было, матушка, при социализме! Все-то у нас было, горько причитает он, и вешает на своем рабочем месте какой-нибудь серп и молот. Но, выходя на улицу, на каждом шагу убеждается в обратном: мир живет и существует по законам капитализма. Массовый возглас «несправедливо!» — якобы отражение мирового тренда — в России вызван совсем другими причинами: это реакция на раздвоение сознания. Человеку с утра до вечера внушают, что мы все ближе к СССР, а затем он получает счета за квартиру, свет и газ как бы из другой страны. Если бы человеку объяснили, что «несправедливость» заложена в самой сути социально-экономической модели под названием «капитализм», но она же дает преимущества тому, кто научился в этой модели жить, — тогда, возможно, волнений было бы меньше. Причина разочарования — говорят одно, а живут по-другому, а не в том, что «либеральный проект не удался».
    Еще более радикальный результат: этот же человек начинает мечтать о войне как об очищении. Но и это объясняется вытеснением фундаментального в прошлом. Человек чувствует необъяснимую для него утрату. Стремясь с ней справиться, он желает радикального, крайнего действия, обнуления, чтобы наконец уже прийти к ясности. Агрессия берется из вытесненных вопросов: кто я, где я живу? За 25—30 лет постсоветский человек не соединил в своем сознании причину и следствие, не произвел элементарной логической операции: все, что у него теперь есть, — следствие того, что случилось со страной в 1985-м и 1991-м.
    И этот отказ универсален. Вот в следующем году юбилей октябрьского переворота, а вместо того, чтобы думать о причинах революции, все опять сводится к эстетизации, к танцам вокруг да около, к обсуждению того, что носили и что ели в тот год, устраивается игра в «Фейсбук и Твиттер 1917-го». Но если всерьез разбираться с 1917-м, нам придется говорить о взрослых вещах, например, о насилии.
    Или 1937-й: а что, собственно, тогда случилось? Победило насилие государства над человеком, и история прадеда, которую раскопал Денис Карагодин, — напоминание об этом. Но общество всеми силами отпихивается; не-не, давайте лучше забудем, так-то оно будет вернее. Забывать — это главное лекарство в России, только оно лечит симптомы, а не саму болезнь.
    Поль Рикёр писал о культуре забвения, но сознательного, уже после того, как человек все вспомнил и осмыслил. А это огромная разница: забыть, поняв, — или забыть, не поняв. По-настоящему забыть можно только то, что пережил; а то, что внутренне не решено, не выходит из головы. Вытеснение памяти или подделка этой памяти о 1917-м или 1937-м, 1985-м или 1991-м наносит не символический, а конкретный урон нашему сознанию. Оно все время остается полым. Как говорилось в известном анекдоте, «бывают просто сны». У постсоветского человека внутри просто пустота, и она тем страшнее и тем более пугающа, чем она пуще".

    Андрей Архангельский

    Источник.


    [​IMG]
     
    Ондатр нравится это.
  15. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.639
    Симпатии:
    2.604
    [​IMG]


    "То, что я увидела, в рамки моего опыта не укладывалось. В маленькой палате стояло две койки, две тумбочки и стол. Грязь, запах. Два старика — один неподвижно лежит на кровати, другой сидит на полу рядом с голой, не застеленной койкой, одет в какое-то тряпье, изможденный, все время дергается, лицо асимметричное. С ним-то отец и поздоровался очень громко. Старик крикнул что-то совершенно неразборчиво и взмахнул рукой, в которой была зажата погнутая алюминиевая кружка.
    Обитателями этого заведения были одинокие, тяжелобольные люди, кстати, далеко не всегда престарелые или даже пожилые, много было там и молодых инвалидов, главным образом с нарушениями двигательного аппарата. Понятно, что все они нуждались в первую очередь в уходе, так как не могли самостоятельно передвигаться, а зачастую даже и есть сами.
    Те, кто мог хоть как-то двигаться или имел дальних родственников, плативших, пусть небольшие, деньги, еще могли выжить. Беспомощные, прикованные к постели — умирали. От голода — кормить с ложки было не принято, или от гнойных пролежней, образовывавшихся от лежания по несколько суток на мокрых, загаженных простынях. Кричали, пока были силы кричать, а что толку. Медицинская помощь, если бы она и была, в таких условиях не имела никакого смысла. От этого нет лекарств. Некоторым, впрочем, приносили какие-то таблетки, да не все могли их проглотить. Каждый раз, подходя к дверям «Дома для инвалидов и престарелых», я буквально силой заставляла себя войти внутрь. И привыкнуть мне не удалось. Думаю, что такого рода заведения — это самое страшное и самое несомненное свидетельство деформации человеческого сознания, которое произошло в нашей стране в 20-м веке. Человек оказывается лишенным не только права на достойную жизнь, но и на достойную смерть.
    Меня пригласил к себе для беседы главный врач. «Вы не родственники, так и не ходите, — сказал он. — А то мне уже намекают «оттуда», что обстановка нездоровая, да еще Евтушенко звонил, интересуются разные люди... Нехорошо. Вы ведь понимаете, что я могу перевести вашего Шаламова в интернат для психохроников, с глаз подальше, тем более основания есть, он недавно протечку устроил, воду в туалете не закрыл.»
    Вскоре экспертиза состоялась. Они зашли в палату к В. Т. и спросили его, какое сегодня число. В. Т. не ответил, не услышал, а вероятнее всего — не захотел отвечать. И, задав еще пару вопросов — какой день недели и что-то еще — комиссия покинула палату. Я побежала следом, пыталась объяснить, что В. Т. плохо слышит, мне кратко ответили — сенильная деменция. И ушли. В переводе на человеческий язык это означает, что полуслепой и полуглухой беспомощный человек, живущий в изоляции, не имеющий не то что телевизора или радио, но даже календаря, и не знающий, какое сегодня число, страдает старческим слабоумием. Все.
    А вечером 15-го Шаламов исчез. Mы пришли в пустую палату, на батарее висела чистая пижама, в тумбочке лежали стопкой газеты «Московский литератор» и приглашения на вечера в Дом писателей. Пошли к дежурной медсестре — ничего не знаю, была не моя смена, приходите днем к главному врачу. Дальше я помню неотчетливо, по-моему, я ее слегка придушила, но так или иначе, она посмотрела в какой-то журнал и дала адрес: Абрамцевская улица, интернат для психохроников №32.
    Утром 17 января, была суббота или воскресенье. Удивительно, но нас впустили. Ко мне вышел дежурный доктор, выслушал мой лепет. Доктор оказался человеком. Он разрешил нам зайти к В. Т., хотя посещений в это время не было. День был очень морозный и ясный, большая палата насквозь прострелена солнцем (стало быть, окна были). На одной из кроватей лежал В. Т., на соседней — какой-то старик засовывал себе в рот пальцы, измазанные экскрементами. Потом доктор рассказал мне, что это был в прошлом крупный гэбэшный чин.
    Мы подошли к Шаламову. Он умирал. Это было очевидно, но все-таки я достала фонендоскоп. В. Т. умирал от воспаления легких, развивалась сердечная недостаточность. Думаю, что все было просто — стресс и переохлаждение. Он жил в тюрьме, за ним пришли. И везли через весь город, зимой, верхней одежды у него не было, он ведь не мог выходить на улицу. Так что, скорее всего, накинули одеяло поверх пижамы. Наверное, он пытался бороться, одеяло сбросил. Какая температура в рафиках, работающих на перевозке, я хорошо знала, сама ездила несколько лет, работая на «скорой».
    Я вернулась к дежурному врачу, спросила, получает ли Шаламов какое-нибудь лечение. В записи первичного осмотра значилось — беспокоен, пытался укусить врача. Диагноз все тот же, сенильная деменция. В назначениях я обнаружила антибиотик, стало быть, воспаление легких развилось почти сразу. Пошла к медсестре, оказалось, антибиотик сегодня еще не вводили, не дошла очередь. Опять вернулась к доктору, и, ясно понимая, что смысл в моих действиях чисто символический, попросила назначить внутривенное вливание препарата, стимулирующего деятельность сердца. — Пожалуйста, можете даже сами ввести. — Ввела, и антибиотик тоже. Еще раз повторю, я не считала, что это может изменить ситуацию, Шаламов был в агонии, но все-таки я решила сделать то немногое, что было возможно. Ничего не изменилось, да и не могло измениться. Тогда я стала читать молитву «На исход души». Не буду утверждать, что Шаламов перед смертью узнал нас, но надеюсь все же, что присутствие наше он успел почувствовать. Впрочем, не знаю. Через полтора часа В. Т. умер.
    Я вернулась в палату, заглянула в прикроватную тумбочку. Пустой портсигар тюремной работы (наверное, чей-то давний подарок, В. Т. не курил), пустой кошелек, рваный бумажник. В бумажнике несколько конвертов, квитанции на ремонт холодильника и пишущей машинки за 1962 год, талончик к окулисту в поликлинику Литфонда, записка очень крупными буквами: «В ноябре Вам еще дадут пособие сто рублей. Приедите (так) и получите потом», без числа и подписи, свидетельство о смерти Н.Л. Неклюдовой, профсоюзный билет, читательский билет в «Ленинку», все. Паспорта нет, а без него свидетельства не получишь. Опять к доктору. Оказалось, паспорт на прописке в ЖЭКе, так положено, всех обитателей интерната сразу прописывают.
    Отпевали Шаламова в церкви Николы в Кузнецах, именно эту церковь посоветовал отец Александр Мень.
    А теперь скажите, что он умер не в заключении.
    17 января 1982 года"

    Елена Захарова, из воспоминаний


    [​IMG]
     
  16. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.639
    Симпатии:
    2.604
    19429819_1248854115237640_3042079456349468066_n.jpg


    "— ...перекрыть подачу информации в то время было значительно проще, чем сейчас. Аккредитованные журналисты, работающие в Советском Союзе, должны были быть очень аккуратными, им приходилось сверять каждое слово в своих публикациях с советскими цензурными органами — в противном случае они просто лишились бы возможности работать в СССР. Показательные процессы были открытыми, и кстати, о них очень много писала официальная советская пресса. Так что все эти статьи о необходимости очищения партийных рядов от контрреволюционеров — вся эта риторика была хорошо известна на Западе.
    <...>
    ...к концу 1930-х коммунисты Запада начинают понимать масштаб происходящего в СССР, и многие из-за этого начинают пересматривать свое отношение к стране. Это лавинообразный процесс — он был связан, например, с тем, что у многих из них жертвы террора находились в кругу ближайших знакомых. Ведь арестовывали не только советских коммунистов, но и иностранных — особенно членов польской и немецкой компартий. Польских коммунистов практически истребили, немецких тоже — при этом в Советском Союзе жило очень много немцев, и через них информация о происходящем проникала за пределы СССР.

    — Из сохранившихся свидетельств тех же немецких коммунистов, которые бежали от Гитлера в СССР и там попадали в лагеря, следует, что они знали о репрессиях, но отказывались в них верить, считая это ложью нацистской пропаганды.

    — Безусловно, были люди, которые не верили, что такое возможно, но были и те, кто считал, что в действительности все еще хуже. Очень часто точка зрения людей на Западе на то, что происходило в СССР, напрямую зависела от их политических убеждений. Это, кстати, до сих пор так. Ну и с самого начала на интерпретацию происходящего в США и Европе влияла политика. Коммунизм был важной частью политического дискурса, и успех или провал советской системы мог оказать значительное влияние на политику внутри западных стран.
    К примеру, в 1930-х был период, когда многие американцы, причем не только представители радикально левых взглядов, но и многие левые центристы, так называемые американцы Рузвельта, верили в Советский Союз, надеялись, что советская модель может стать ответом на Великую депрессию. Многие из них ездили в СССР, наблюдали за ходом индустриализации и коллективизации — и как следствие ждали хороших вестей и очень долго отказывались верить плохим. А правые, наоборот, охотно верили.

    — То есть не верили в террор даже те американцы, которые в 1920-1930-х ездили в СССР?

    — Разумеется, люди реагировали по-разному. Но всем, кто ездил в СССР, показывали совершенно определенные вещи: образцовые заводы, колхозы и так далее.

    — И не показывали лагеря и принудительный труд.

    — Как правило нет, хотя был один замечательный случай. Немного позже, уже в годы войны, вице-президент США Генри Уоллес поехал в лагерь на Колыме. Он даже общался с комендантом лагеря. Все это время он был уверен, что находится в каком-то рабочем городке, принадлежащем какой-нибудь корпорации — он не понимал, что перед ним заключенные, не понимал, что наблюдает репрессивную систему в действии. И вот это настоящая слепота. Насколько я знаю, Генри Уоллес был единственным западным политиком, посетившим функционирующий лагерь на Колыме — один из крупнейших объектов ГУЛАГа, — и он даже не понял, что перед ним. Я встречала в [рассекреченных советских] архивах на описание этой встречи лагерным начальством: они пишут, что Уоллес задавал какие-то неудобные вопросы — то есть какие-то сомнения у него, очевидно, были, но им удалось что-то ему наплести.
    Очень часто люди видели то, что хотели видеть. При этом находились журналисты и дипломаты, которые понимали, что происходит, и рассказывали правду. Так что нельзя сказать, что был дефицит информации. Важнее, что интерпретация фактов очень зависела от идеологии".


    [​IMG]


    "— Экспериментировать с принудительным трудом начали раньше. Он использовался, к примеру, в годы военного коммунизма 1918-19 годов, когда людей сгоняли и отправляли на строительство дорог или баррикад, то есть тоже с первых дней советской власти. В лагере на Соловках, куда с начала 1920-х отправляли репрессированных социалистов, труд заключенных использовался еще при жизни Ленина. Но массовой эта система стала, когда Сталин решил, что труд заключенных пригодится на стройках индустриализации.
    Уже со второй половины 1920-х годов принудительный труд становится экономическим инструментом, заключенных отправляют, например, на разведку месторождений на Дальнем Востоке, на строительство шахт. А в 1930-х, с появлением огромного числа заключенных, система окончательно становится массовой. Коллективизация в этом смысле даже важнее индустриализации — потому что насильственное объединение крестьян привело к колоссальному росту числа заключенных: в лагеря отправляли всех, кто был против.

    — При этом причины репрессий 1937–1938 годов, скорее, политические.

    — На мой взгляд, эти события нужно рассматривать как попытку Сталина окончательно консолидировать власть, полностью избавившись от врагов. Важно понимать, что экономическая модель большевиков провалилась, причем провалилась с самого начала. Их идеи не работали. Научный марксизм предполагал, что если правильно применять законы истории, люди станут жить лучше и богаче. Этого не произошло. Так что уже в 1920-х годах начали искать виноватых.
    Для Сталина это было особенно важно, ведь именно он был автором больших преобразований тех лет — индустриализации и коллективизации. К 1936 году стало очевидно, что они провалились, а это прямой удар по престижу Сталина и по его позициям у власти. При этом провалиться они не могли по определению, ведь марксизм — это не теория, а точная наука. Поэтому начинается поиск диверсантов, контрреволюционеров, кулаков. Врагов и шпионов искали и среди национальных групп тоже — по всей стране вычищали людей с польскими и немецкими фамилиями и так далее. Репрессии 1937–1938 годов были направлены как против личных врагов Сталина, так и против «врагов режима», виноватых в неудачах системы. И их главной задачей было укрепление политической монополии Сталина — и других людей, оказавшихся у власти по всему СССР.

    — Для чего была нужна массовая истерия, доносы и так далее? Это инспирировалось руководством или, скорее, стихийно зарождалось снизу?

    — Советское руководство могло не давать прямых инструкций, но безусловно задавало рамки. К примеру, в регионы рассылались разнарядки: скажем, органы Ростовской области должны были отчитаться о поимке определенного числа врагов, допустим — десяти тысяч. Местные отделения НКВД уже действовали на свое усмотрение, искали заговорщиков, а чаще всего — придумывали, чтобы выполнить план. А некоторые граждане, которые, разумеется, знали, что органы ищут врагов, могли решить помочь властям, выдав за врага соседа, чтобы получить квартиру, — или начальника, которому решили за что-то отомстить. Так что это двусторонний процесс. Разумеется, Сталин не стоял за каждым доносом или арестом, но он выстроил и запустил систему, которую многие могли использовать в своих целях.

    — Что отличает сталинский террор от массовых репрессий в других странах? Можно ли говорить, к примеру, что репрессии в СССР в силу своей беспорядочности и непредсказуемости не могут считаться геноцидом — таким, как, например, Холокост?

    — Во-первых, сталинский террор не был до конца беспорядочным и непредсказуемым: в нем была определенная логика. Для представителей определенных групп населения риск быть арестованным был существенно выше — этнических групп (я уже упоминала людей с польскими или немецкими фамилиями), политических групп и так далее. Так что нельзя говорить, что это была полностью случайная выборка. Но вы правы, от Холокоста сталинский террор отличался тем, что он не преследовал цели полностью уничтожить ту или иную группу — это отличительная черта именно нацистского террора.
    Еще одно важное отличие заключается в том, что сталинский террор был направлен на поиск вредителей и коллаборационистов, и их искали везде — и в национальных республиках (например, украинский Голодомор), и в лагерях, и в партии. В Германии было не так. Если вы еврей, то все. А в СССР украинский кулак мог как-то договариваться с системой, хотя и не всегда, разумеется. Даже в лагерях сохранялось пространство для маневра — заключенные могли пытаться как-то улучшать свои условия, пробиться в лагерное начальство и так далее".


    [​IMG]


    "— ...в СССР, если говорить о том периоде, который вас интересует, сохранялась видимость судебного процесса. Всегда был приговор, всегда был суд — даже если этот суд длился всего десять минут. Были документальные свидетельства, была система делопроизводства — даже если сами дела были полностью вымышленными. Это важно потому, что такая система добавляла непосредственным исполнителям — тюремным охранникам, полиции, чиновникам — ощущение, что-то, что они делают, законно. В отдельные моменты — в конце 1930-х и в годы войны, или во время искусственного голода — не оставалось даже видимости, но в основном была сконструирована система, которая позволяла исполнителям верить, что они поступают правильно.

    — Как эти особенности повлияли на оценку сталинских репрессий на Западе? Общая точка зрения заключается в том, что сталинский режим все же не так ужасен, как нацистский?

    — Эта оценка продолжает меняться, и за последние десять лет она изменилась очень значительно. На протяжении десятилетий считалось, что сравнивать сталинский террор и Холокост нельзя, что это принципиально разные явления. Причин было много, одна из них заключалась в том, что вся советская риторика — прогрессивные лозунги свободы и равенства — гораздо понятнее Западу, чем открыто человеконенавистническая риторика нацистов. Так что долгое время судебные процессы Большого террора считались ошибкой, аберрацией системы, а не ее прямым продолжением. Важно и то, что Запад вместе с СССР сражался с Гитлером, и на протяжении десятилетий после войны многие продолжали воспринимать Сталина как союзника. По-настоящему это стало меняться только в последние годы. Для Запада победа во Второй мировой войне — это величайшая победа, это торжество свободы и демократии над абсолютным злом. А если выясняется, что мы победили это зло при помощи такого же зла, то мы предстаем не в самом лучшем свете. Вера в то, что СССР был лучше нацистской Германии, была частью нашей политики.
    Были и другие причины. О каких-то мы уже говорили (например, о том, что западные коммунисты симпатизировали СССР), но еще очень важную роль играло отсутствие архивов и отсутствие информации. Когда войска союзников вошли в гитлеровские лагеря, они не просто увидели, что там происходило — они фотографировали, и эти снимки все могли увидеть. Ничего подобного со сталинскими лагерями не произошло до сих пор — нет фотографий из ГУЛАГа, нет фотографий трупов расстрелянных в лесах в 1937-м. Советские архивы были открыты совсем недавно, и только после того, как западные историки начали публиковать работы на основе этих данных, началась переоценка. Как минимум, в академических кругах на зверства сталинского режима смотрят по-другому, понимание их масштабов за последние десять лет значительно изменилось. В начале 2000-х, когда я работала над книгой про ГУЛАГ, информации было значительно меньше.

    — В России идея о том, что сталинский и гитлеровский режимы имели много общего, существует на протяжении десятилетий — пусть не в массовом сознании. Ей, например, посвящен роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». При этом власти СССР, а затем и России последовательно борются с такой оценкой той эпохи.

    — В России другая проблема — весь ваш правящий класс считает себя преемником советской системы. Ваш президент называет себя чекистом. Он считает себя потомком ЧК, НКВД, КГБ — он сам так говорит. Разумеется, для него важно, чтобы система, частью которой было КГБ, не воспринималась как воплощение зла. То есть у сегодняшней российской власти есть прямая политическая заинтересованность в том, чтобы поддерживать образ СССР как системы во всех отношениях лучшей, чем нацизм.
    Кстати, отношение российских властей к истории за последние 20 лет тоже существенно изменилось. Когда я работала над книгой в конце 1990-х — начале 2000-х, когда я сидела в [российских] архивах, мне казалось, что никому вообще нет дела до истории. Меня все спрашивали — а легко было попасть в архивы? Легко — просто пришел и работаешь. Сотрудники архивов — за исключением, наверное, архива ФСБ — всегда были готовы помочь, было видно, что они хотят, чтобы эти документы опубликовали, и никто никогда не пытался помешать мне работать.
    В последние десять лет история в России снова стала политизированной, и в архивы уже так легко не попадешь, некоторым исследователям просто запрещено с ними работать. Изменилось поведение высшего руководства — десять лет назад не было никаких советских флагов на 9 мая. То есть сейчас существует официальная линия, которая направлена на формирование вполне определенной версии событий в памяти людей.

    — На ваш взгляд, может ли тема отношения к сталинским репрессиям и то, какое отношение к ним формируют в России, привести к углублению культурных, мировоззренческих различий между Россией и Западом?

    — Безусловно. На Западе сейчас практически не осталось людей — разве что среди правых и левых радикалов, но к ним нельзя относиться всерьез, — которые положительно оценивают Советский Союз. Никто в Западной Европе и США не хочет возрождения СССР. Формирование в России позитивного взгляда на это, конечно, приведет к разрыву с Западом одновременно на нескольких уровнях — не только культурном и интеллектуальном, но и на политическом уровне тоже.
    <...>
    Серп и молот не кажутся людям символом зла, а свастика, безусловно, воспринимается именно так. И связано это как раз с разницей в памяти об этих двух системах. Для Запада Гитлер — символ зла, его режим — это полная противоположность нашего общества. А СССР — скорее лишь извращенная версия нашего общества. Они были за равенство, они хотели хорошего, но что-то пошло не так. Советских символов сейчас становится меньше, и если бы я встретила на улице человека в майке с серпом и молотом, мне бы это не понравилось. Но я думаю, что в сознании людей советские символы никогда не сравняются с нацистскими.

    — При этом Сталина на Западе воспринимают в первую очередь как лидера сверхдержавы. Про Гитлера так сказать нельзя.

    — Не забывайте, что Сталин выиграл войну, а Гитлер проиграл. Если бы вышло наоборот, скорее всего, мы бы сейчас вспоминали о Гитлере в первую очередь как о лидере сверхдержавы.

    — Меня бы в этом случае не было на свете, и вспоминать мне было бы нечего.

    — Меня тоже! Про это тоже есть прекрасная книга — «Фатерланд» Роберта Харриса. Это роман о мире, в котором войну выиграл Гитлер. И там все вывернуто наизнанку: СССР проиграл, поэтому про ГУЛАГ знают все, а про Аушвиц — никто, очень хорошо представлен этот другой мир. Так что историю пишет победитель".

    Энн Эпплбаум

    Источник.


    [​IMG]
     
  17. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.639
    Симпатии:
    2.604
    "Голодное и страшное время развала Союза, вторая половина восьмидесятых, для меня и многих мне подобных было, пожалуй, еще и счастливым временем. Мы со сверстниками вырастали как раз в пору, когда у человека появляется интерес к серьезному чтению, и тут… Книги, которые были недоступны отцам и дедам, обрушились на нас и завалили. Поток, лавина, какие там еще бывают избитые метафоры? Это, пожалуй, было чем-то вроде долга перед теми, кто прожил жизнь в безвоздушном интеллектуальном пространстве Совка, — прочесть все, чего им прочесть не довелось. Мы и читали. Пытаясь за год освоить то, на что нормальный мир потратил столетие. Своих и чужих, убитых Сталиным и убитых Гитлером, и выживших, конечно, тоже. Бежавших из России и никогда в России не бывавших. Поэтов, романистов, историков, философов. Их нужно было расставить по полкам в квартирах и в головах. Отделить пустое от важного. Иными словами, вернуться в этот самый нормальный мир, потому что мир состоит из книг. Книги как кирпичи, из которых нормальный мир сложен. И приходилось глотать их, чтобы понять, о чем нормальный мир думает, о чем спорит, от чего отрезаны были наши старшие. Глотать, как глотают лекарство, чтобы отойти от красного морока.
    Плохо получилось, похоже, раз сегодня Россия оказалась там, где оказалась, — как раз наше время приходит, мое и сверстников, чтобы за это тоже отвечать. Но это история отдельная. Потом поговорим. <...>
    Есть том мемуаров Арона Гуревича «История историка». Жуткая совершенно книга о том, как выживал гениальный ученый, вынужденный жевать марксистскую жвачку, отрезанный от нормальных архивов, лишенный возможности читать книги зарубежных коллег и окруженный стадом глумящихся начальничков, идеологически подкованных и верных единственно правильному курсу. Гуревич — великий, он справился, но не всем же быть великими.
    Недавно в букинистическом магазине я наткнулся на книгу одного советского философа. Не хочу называть фамилии — он был хороший, просто несчастный, как все советские гуманитарии. Другой его книгой я в юности зачитывался, и спасибо ему за это. Я купил увесистый том, взялся читать и вдруг понял, что главным источником сведений о Ветхом Завете (а там много было о Ветхом Завете) для автора является роман Томаса Манна «Иосиф и его братья», в Союзе хоть и дефицитный, но все же более доступный, чем Библия.
    Вот это и есть беда гуманитария, настоящая гуманитарная катастрофа. Хотя о чем я — ведь и с евангельской истиной поколения знакомились по роману Булгакова. Где-то на полках припрятан у меня самиздатовский экземпляр «Мастера и Маргариты», не отпечатанный на машинке даже, а выбитый в бумажных листах устройством для изготовления перфокарт. Такие буквы из дырочек, двери в пустоту…
    Свобода, заглянувшая в Россию в конце прошлого века, избавила нас от радости узнавать о современной западной философии (тоже, впрочем, как современной — с отставанием примерно лет на двадцать) из разоблачительных брошюр, бичующих ошибки буржуазных мыслителей и слабое их знакомство с истинами ленинизма, а о Джексоне Поллоке, к примеру, из альбомов, где репродукции его работ приводились, чтобы показать полный упадок западного дегенеративного искусства. Дала шанс вернуться в мир людей, увидеть, чем этот мир живет и о чем думает.
    Сегодня, по счастью, книги хоть и запрещают, но все-таки редко, к тому же пока есть интернет (кстати, я честно не понимаю, как мы без него жили). Но из интеллектуальной современности наше государство нас потихоньку выжимает. Выпихивает на обочину, вынуждает думать о проблемах не вчерашнего даже дня, а позавчерашнего века.
    <...> ...мы вынуждены тратить свое время на нелепые, зато небезопасные споры с государством о вещах, которые предмета для спора не содержат. У бога дней много, но у нас-то — нет, и все это значит, что мы уже не успели подумать о чем-то по-настоящему важном и правильном для себя, для страны и для мира. Не сделали нужных вещей и уже не сделаем, растратили жизнь на ненужные. Еще раз осыпались в гуманитарную катастрофу, снова отстали.
    Может, кстати, поэтому и возможны война, смерти, сломанные судьбы.
    И новым подросткам, когда кончится этот морок, опять придется разбираться с лавиной чужих мыслей, делать нашу работу, пытаться догнать мир. Может, хоть у них получится..."

    Иван Давыдов

    Источник.
     
  18. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.639
    Симпатии:
    2.604
    "Кошка моей жизни Кири никогда не портила крысам шкурку: они опрятно заканчивались от асфиксии. 1994-й (кажется) год, во Владивостоке наводнение и пиздец, спасаясь от которых, все крысы города устремились на наш покатый Эгершельд: вода с него всегда стекает в море. Крысы пришли в подвалы нашего непотопляемого полуострова, а затем, обжившись и как следует приумножившись, из подвалов поперли в квартиры. Кирин рекорд - 17 крыс за день. Это были крысы всех возрастов и всех социальных категорий: от небольших подростков-гопников до седых пенсионеров и жирных пасюков в расцвете сил. Убитых иммигрантов Кири раскладывала по моей тогдашней однокомнатной квартире таким образом, чтобы у меня всегда была приятная неожиданность. Кири меня очень любила, как и я ее.
    Кроме потопов, явления временного, во Владивостоке отключали электричество (в те годы постоянно). Еще в нём не ходил общественный транспорт (днём еще немножко ходил, а вечером совсем нет). Я работала в ДВ отделении ТАСС, а после работы ходила учиться на устно-переводческий интенсив: каждый день по 4 часа, год, от зимы до зимы. То есть и летом тоже, но лето как-то промелькнуло, не запомнившись, а обе зимы выжгли свои автографы в моей памяти - навечно. Иногда у меня получалось доехать от переводчиков до вокзала, иногда нет. От вокзала всегда пешком - не очень много, 4 км. Если вместе с довокзалом, то примерно 8.
    Восемь км по темному ледяному городу, сильно желая жрать и греться, я пробегала за час. В пути иногда попадались участки с освещенными изнутри зданиями и жилыми домами: это означало, что сегодня им веерно подфартило. Минут за 10 до родной хаты становилось понятно, что родная хата в число счастливчиков не попала. У нас тогда вообще отключали каждый день, но наш портовской дом, отапливаемый портовской же котельной, хотя бы не вымерзал. И у нас всегда была горячая вода. Я наливала кипятку в ванну и, как ебанувшийся Иван Бездомный, лезла туда со свечой и с сосисками - свеча для понимания обстановки, сосиски чтоб сожрать их, согрев в ванне. Греть их отдельно у меня не было времени.
    Вернемся же к мертвым крысам.
    Они могли оказаться повсюду, и они оказывались повсюду. Поэтому свечу и спички я таскала с собой на работу и далее везде, а перед квартирой зажигала, заходила домой и освещала то место, куда, прокладывая путь за сосисками и затем в ванну, собиралась наступить.
    Иногда свет давали довольно скоро, иногда потом. Крыс я собирала в любом случае. Веником на совок и в ведро, приговаривая: "ты ж моя девочка, прекрасная умная кошка".
    С дивана убирала газетой.
    Но никогда не случалось мне убрать всех. Кири любила делать сюрпризы.
    Обычно я находила сюрпризы утром, проведя ночь бок о бок с крысиным трупом: он мог быть за диванным валиком, или между диваном и стеной, или вообще между наволочкой и подушкой.
    Но никогда, никогда! - ни один труп не был поврежден. Видимо, Кири хотела, чтобы я получила от поедания крыс весь комплекс удовольствий, начиная от сдергивания шкурки (кажется, нечто похожее сейчас происходит с покупкой нового телефона: ненавижу, когда продавец пытается сам снять с экрана защитную плёнку)".

    Лора Белоиван
     
  19. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.639
    Симпатии:
    2.604
    [​IMG]


    "...С запозданием отвечаю на твое письмо о семейных сведениях для генограммы относительно психических травм в семейной истории (для устройства на работу в госорганы).
    Твоя бабушка родилась в Фергане. По матери она Олейникова, по отцу - Шмелева. Как я уже и писал, ее мать была убита (зарублена топором) мясником на рынке, в этот момент твоя двухлетняя бабушка была у нее на руках. Это был ее второй ребенок. Таким образом, твой прадед остался один с двумя детьми. Его отец был расстрелян в Туркестане в 1927 году. На момент гибели жены он был уже капитаном танковых войск. Он прожил с детьми один не более полугода, с ним поселилась бежавшая в 16 лет из алтайского села в Туркестан бездетная женщина. В 1942 году семья переехала в Москву в связи с переводом капитана по службе. Здесь он умер от раннего инфаркта в 1951. Твоей бабушке было в это время 16 лет. Ранняя смерть отца и жизнь с мачехой - жесткой по характеру алтайской крестьянкой - определила и характер твоей бабушки. Твоего деда она встретила во время студенческой поездки на "подъем целины" в Западный Казахстан. Он был из бессарабской семьи депортированных. Ему было 4 года, когда их выселили из Молдавии в 1939 году. Отец его был отделен от семьи по дороге и пропал, вероятно, был расстрелян сразу. А мать и он оказались в казахстанском степном селе. Отсюда он в 14 лет уехал в город, поступил в училище, а на момент встречи с твоей бабушкой уже работал на местном ферросплавном заводе плавильщиком. В возрасте 50 лет у него открылась эпилепсия. Сам он объяснял ее происхождение подростковой травмой головы: возвращаясь из города в село к родителям, ученики систематически прыгали с поездов, проходящих мимо села и в один из таких прыжков он получил сильный удар. В целом он был очень здоровым человеком. Умер от передозировки препарата, выводящего из запоя. Твоя бабушка и дедушка несомненно любили друг друга. Дедушка с очень острыми чувствами относился к твоей матери - своей единственной дочери. Это были в целом хорошие люди. Главным психическим фоном их жизни, как мне кажется, было то, что они были первым поколением, выбравшимся на берег некоторого "благополучия", но жившие с глубоким чувством вины перед близкими. Твой дед неимоверно страдал из-за того, что его мать - молдавская крестьянка оставалась жить в казахстанской деревне. Твоя бабушка после выхода на пенсию страдала из-за того, что невольно "убила" мужа, доверившись наркологу. В последние годы жизни (когда уже началась очень сильная антиабортная церковная пропаганда) она, сильно выпив, говорила о трех абортах, которым нет прощения. Рождение твоей матери далось ей нелегко, она долго не могла забеременеть и согласно семейной легенде это произошло только после того, как через шесть лет совместной жизни твой дед (он, кстати, сам знал некоторые молдавско-болгарские "заговоры против болезней") отвел ее к "знахарке", которая что-то "нашептала". Бабушка была уверена, что это помогло".

    Александр Морозов, из переписки


    [​IMG]
     

Поделиться этой страницей