Чужая память.

Тема в разделе "Человеческий опыт", создана пользователем Мила, 6 авг 2015.

  1. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "1909 год. 19 марта (6 марта). Почти полгода не бралась за перо; сначала не до того было, а потом не хотелось писать. Мама умерла. Господи, я все еще не могу представить себе, что это такое, иногда мне кажется, что ничего не случилось, что все осталось по-прежнему и только в виде недоумения возникает мысль – «мама умерла». В такие минуты мне кажутся совершенно непонятными эти слова, как будто кто-то произносит их на совершенно незнакомом мне языке, и я их не понимаю и недоумеваю, что они значат. Иногда же я сознаю ясно все, что случилось, и невозвратимость потери, а больше всего жалость к мамочке, бедненькой, заставляет болеть мое сердце. Если бы еще ее жизнь была сладка, тогда, может быть, не было бы такой жалости, а то горе, горе, горе и горе целую жизнь. По ее рассказам могу я судить, в какой ад мещанства, пошлости, скопидомства и грубости попала она после замужества, она, с ее мягкою, нежною душой. Она и фатер – это две противоположности. В нем, безусловно, есть хорошие стороны, но много деспотизма, неинтеллигентности, мещанства. Прямо как вспомню я эти два месяца её болезни, так просто сердце переворачивается. Болезнь, потом смерть, похороны, поездка в Тихвин, затем Питер. Да, забыла еще вторичную поездку в Новгород. Надо было распродать всю обстановку, ликвидировать все дела. Жила я тогда эти две недели у В., куда поместили на квартиру наших мальчиков. За эти две недели я близко познакомилась с К. Славный он человечек. Когда-то, будучи еще в 7-м классе гимназии, я его любила первою, чистою любовью. Ах, какое хорошее это было время. Он, кажется, отвечал мне взаимностью. Потом я реже с ним виделась, и первый порыв любви прошел. Теперь я сама не знаю, люблю я его или нет. Иногда мне страшно хотелось бы быть с ним ближе, разговаривать, видеть его около себя. Иногда же я как будто совершенно забываю его. Я думаю, если бы он жил в Питере, то это бы разрешилось само собой, но т. к. он далеко, то нет материала, который дал бы мне возможность выяснить мое отношение к нему. Но только все-таки факт налицо, если даже нет любви, то, во всяком случае, есть теплое, дружеское расположение. По его письмам я могу судить, что и с его стороны можно наблюдать то же самое.
    А все-таки тяжелое у меня настроение: опять пустота проникает в душу, опять заполняет собою все внутри меня. Нет ни цели жизни, ни ближайших планов – ничего и ничего не хочется делать. Мне кажется, что мои старые идеалы правильны, но идти к ним я теперь не могу, просто-напросто не хватает душевных сил. Куда они делись, куда скрылись, Бог знает. «Где моя юность, где моя свежесть» – хочется иногда воскликнуть. Надо себя принудить делать то, что считаешь необходимым. Но как? Иногда просто не хватает силы воли заставлять себя что-либо делать. А если и заставишь, то ум работает вяло, результаты очень ничтожные – а чувство неудовлетворения, тяжести, своей никчемности давит и нагоняет такую тоску, что впору вешаться. Я раньше не знала, что такое тоска. Это не скука. Скука бывает от безделья. А здесь более глубокая причина. У меня тоска бывает тогда, когда в душе воцаряется пустота. Извне – впечатлений нуль: внутри ничего не могу создать, т. к. там воцаряется пустота. В результате тоска, тоска, тоска, которая как червь грызет мою душу и только во сне дает ей покой. Опять возникает мысль о самоубийстве, но теперь уже не желание жить удерживает, а страх перед смертью. Что-то будет дальше".
    1909г.


    [​IMG]


    "29 января (16 января). Поступила на курсы сестер милосердия. Самые-то курсы меня очень мало привлекают, но, м. б., по их окончании удастся устроиться на войну, а я сейчас больше всего хочу поехать на войну, хочу окунуться во всю гущу военной жизни, хочу перемены образа жизни, хочу работы, хочу людей, хочу в это историческое время быть ближе к самой жизни, к совершающимся событиям. Боже! За что ты меня наказал и создал женщиной. Не хочу я быть женщиной! Ей так тяжело жить на свете. О если бы перевоплотиться! Как только кончу курсы, буду всеми силами стремиться устроиться на войну. Хочу даже, чтоб меня там убили. Так хочется жить, так хочется! А приходится искать смерти! Страшно жутко! Скорбно! Сижу, пишу эти строки, и сверлящая душевная боль заставляет меня горько плакать над моей гибнущей жизнью. Что мне до того, что сейчас гибнут сотни, тысячи жизней, ведь в настоящее-то время гибнет моя жизнь, моя собственная жизнь и оттого мне так жутко и скорбно. Если б еще иметь деньги, тогда еще все бы ничего, а то эта проклятая нищета! Разве выйти замуж за В.? Боюсь, что этим я еще ухудшу свою жизнь и ни за что ни про что испорчу жизнь хорошему человеку. Вот за В. Н. я сейчас бы, с удовольствием вышла замуж и ему и себе дала бы много радостных дней. Да он далеко, да и, кажется, слишком занят делами. Боже! Думала ли я когда-нибудь, что мне будет так невыносимо трудно жить на свете?! Нет, надо на войну, на войну во что бы то ни стало".
    1916г.


    [​IMG]


    "30 ноября (17 ноября). Нет. Бог слишком жесток по отношению ко мне. Поманив меня возможностью избавления от тяжких и лишних мук, он меня обманул и к прежним страданиям прибавил новые – разбитые надежды. Сегодня я с ним рассталась навсегда, а надежда уехать рухнула, и вот я с сегодняшнего дня решила похоронить свою душу. Нет, неверно. Я не хочу ее хоронить. Не душу я буду хоронить, а свои прежние надежды и планы. Я не буду больше надеяться на то, в чем я до сих пор видела радость жизни, я похороню эти свои надежды и я постараюсь их забыть, крепко забыть. Я должна себе найти новые цели, новые надежды, обрести новую радость жизни. Для меня это вопрос жизни и смерти и значит, я должна найти выход. Но для того, чтобы я могла жить, отрекшись от старых надежд, мне все-таки много надо нового, чтобы не тяготиться жизнью. У меня сейчас смутно возникает в душе картина такой жизни, которая мне могла бы дать удовлетворение. Я прежде всего должна иметь свой клочок земли и на нем свой собственный дом и маленькое хозяйство, чтобы у меня всегда была и возможность и необходимость физической работы. В том месте, где я буду иметь свой угол, я должна иметь и службу, т. к. 1) я должна иметь заработок, 2) чтоб трудиться умственно. Так как я не выношу изолированности и одиночества, то я должна устроить жизнь так, чтобы всякий желающий мог найти в моем доме теплый угол и радушный прием. Летом и в свободное время я буду ездить путешествовать, а т. к. я буду одна, то средств на это у меня хватит. Кроме того, я заведу себе обязательно пианолу, хорошее пианино и граммофон.
    Надо еще будет постараться выработать в своей душе презрение к неудачам и, кроме того, небоязнь одиночества. Надо устроить свою жизнь так, чтобы не я искала людей, а люди меня. Для этого прежде всего нужно, чтобы твоя жизнь была для меня полна труда прежде всего и интереса, вызываемого трудом. Тогда мне в голову не придет скучать, тосковать. Будет хорошее настроение, бодрое, жизнеспособное. Тогда я не буду так страдать от отсутствия об<щества> и даже наоборот, бодрость, энергия и жизнерадостность привлекут людей ко мне. Довольно страдать. Прощайте, мои старые, милые, только поманившие меня, но жестоко истерзавшие мою душу надежды. Хороню вас и сегодня даже без особо тяжелой боли, ибо у меня уже все выболело в душе и сегодня кризис. Прощай, молодость! Спасибо тебе, ясная, за все хорошее, чем ты меня наградила. Ты мне дала так много радостных светлых переживаний, что если даже вся моя остальная жизнь будет одно сплошное терзание, я и тогда скажу: благословляю тебя, молодость и жизнь!
    Вступаю в новую полосу жизни. Обстоятельства! Судьба! Если вы существуете, помогите мне. Вся надежда только на себя да на Вас. Молодость! Прощай еще раз, незабвенная….
    А ты, мой милый! Зачем испортил сегодняшний день? Я тебя не упрекаю, а только сожалею о непоправимом. Тебе тоже говорю сердечное спасибо за твою любовь ко мне, за твое человеческое ко мне (в лучшем смысле этого слова) отношение, за все отчаяние и за все радости, которые мне дала наша любовь. Суждено ей было умереть, не расцветши полным цветом. Но спасибо и за то, что было. Спасибо тебе, мой родной".
    1916г.

    Елизавета Аргировская, из дневников.

    Аргировская (Григорьева) Елизавета Леонидовна (1889 – 26 февраля 1942) - медсестра, учительница русского языка, музыкант, умерла от голода в блокадном Ленинграде.



    [​IMG]
     
  2. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "15 марта (2 марта). Четверг.
    Встала я сегодня очень рано, ещё не было 7 часов, и принялась писать дневник. Меня сегодня, наверное, спросят из русского и из географии. Я боюсь. Только бы мне хоть мельком увидеть О. П. Е. Мне надо с ним поговорить, но не хватает на это смелости, а то он ещё, пожалуй, меня за дуру сочтёт. Я бы желала, что бы он сам как-нибудь заговорил об этом. Конечно это глупости, с чего он вдруг заговорит со мною? Но, всё-таки, мне этого хочется. Завтра у нас история, я вызубрю назубок, пусть он меня тогда спрашивает. Я буду всё время поднимать руку, что бы он видел, что я хорошо знаю урок.
    У нас было русское изложение. Я совершенно не знаю, как я написала, уж очень длинное изложение. За большой переменой Л. П., Н. М. и я бегали, как сумасшедшие и было очень весело. За немецким писали экстемпораль. После географии мы пошли домой Н. М., Н. К. и я, а за нами шёл О. П., а мы, вместо того, что бы свернуть, где всегда свёртываем, пошли всё прямо и прямо, куда он шёл.. Я теперь очень раскаиваюсь в своём поступке, потому что он Бог знает, что будет обо мне думать. Эта мысль мучила меня весь день. Вечером мама играла на рояле".
    1900г.

    28 июня (15 июня). Пятница.
    Утром ходили с Леной на откос. Жара была страшная. Мы там сидели на траве под деревьями, и было очень хорошо. За обедом мы получили почту. Эря пишет, что у Жени какая-то боль в пояснице и кровохаркание, хотя доктор уверяет, что это не от лёгких. Это нас очень взволновало, значит ему опять хуже. Лена заговорила со мной на эту тему и сказала, что это очень плохо. Я начала уверять, что это ничего, только невралгия. Этими словами я хотела только себя утешить, потому что на самом деле это меня беспокоит не меньше, чем её. Только она говорит об этом, а я всегда скрываю и боюсь об этом говорить. Кончилось тем, что мы чуть не поссорились, и Лена сказала, что со мной ни о чём нельзя говорить. Это меня огорчило. Кроме того захворала мама. У неё сильный жар. По-моему нет ничего хуже, когда больна мама. Мне было ужасно грустно на душе, я плакала, и целый день было ужасно тоскливо. Погода была такая чудная, мне хотелось наслаждаться всем, но не могла, потому что мысли не давали мне покоя. Вечером у нас были Миша Ермолов и Ник. Викт. Шверин.

    10 августа (28 июля). Суббота.
    Мама разбудила меня в 7 ½. Погода стояла восхитительная: ясно, но не так жарко. Дядя с папой поехали нас провожать. Приезжаем, а парохода ещё нет. У пристани стоит только 4-х часовой. Мы в полной уверенности, что он будет стоять у пристани, стали на него, так как на самой пристани было жарко. Вдруг наш пароход тронулся. Мы спрашиваем, — Куда?
    — На Сибирскую пристань.
    Мы в отчаянии. Папа побежал к капитану, но тот ничего не мог сделать, и мы должны были ехать. Ах, это было ужасно. Да, главное! Корзина с нашими вещами осталась на пристани, и мы боялись, что матрос снесёт её на пароход, и она уедет. Ужасно неприятно это было. Приехали мы на Сибирскую, оттуда побежали на Финляндскую пристань. Взяли билеты и…
    …капитан приказал пристать у Карповской дачи, что было очень приятно…
    …часам к 2-м приехали мы к Карповым, всё-таки тут очень хорошо! Сегодня не так жарко, так, что мы все гуляем.
    Оказывается, завтра у Карповых устраивается спектакль и «живые картины». Сначала мне было всё-таки неприятно, что мы не участвуем, но потом ничего. В «живые картины» нас всё-таки пригласили участвовать. Я буду нимфой и малороссиянкой, а Лена боярыней. Сегодня мы гуляли почти всё время одни, потому что Карповы готовятся к спектаклю. Мы качались на качелях, ходили в овраг. Нам отвели приятную комнату. Она мне очень нравится, такая большая, с видом на Волгу, прелесть! Вечером мы сидели на площадке.


    [​IMG]
    Максим Дмитриев


    3 октября (20 сентября). Четверг.
    Пошла в институт в довольно таки грустном настроении. Прихожу, говорят, эконом умер, вот так штука. 17-го был в церкви здоровый, а 19-го в обед скончался. Царство ему Небесное!
    У меня было ужасное настроение, за немецким с Л. Шамониной мы не здоровались, и не говорили ни слова, всё таки это неприятно. Ах, если бы у нас был дружный простой класс, со всеми можно было бы поболтать и не ссориться.
    Математики я боялась, пришла начальница и она меня вызвала прочесть составленную задачу. Она оказалась верной, я очень рада.
    Когда за большой переменой пришла Лёля Шамонина, она первая сделала шаг к примирению, спросила, читала ли я «3 000 лье под водой» Жюля Верна, как бы желая этим загладить свою вину, говоря, что я мало читаю. Потом, вообще, мы уже начали разговаривать, я очень рада.
    На физике было уже гораздо веселее, а перед историей и за ней мы всё время хохотали, да ведь как. Потом пошли домой, стоим и я как раз рассказываю Наташе, что мы делали за историей, как, вдруг, появляется О. П. Наташа испускает какой-то странный звук, и мы несёмся. О. П. идёт в некотором расстоянии от нас, а мы болтаем страшные пустяки, боюсь, он сочтёт нас за дур.
    Дома я сидела на балконе и читала. После обеда мы ходили гулять, хотели посмотреть Дмитриевскую квартиру, но она уже снята, жалко! Вернувшись домой, села за уроки.

    9 октября (26 сентября). Среда.
    Всё утро учила уроки, а потом принялась за сочинение. Ничего не знала, что написать, а потом написала, но очень скверно. Немножко я от досады поплакала, но только сначала, а потом ничего. После обеда мы ещё пошли на Покровку, а потом прямо к Эре, он накупил очень хороших вещей: шоколад, виноград и ещё др. конфект. Мама туда пришла с Соней Ермоловой, и мы пили чай. Часов в 8 мама с Соней и с мальчиками ушла, а мы остались и читали Надсона. Ах, если бы мне его дали в награду!!!!!! На сколько бы я сделалась лучше, читая его стихотворения, я всегда становлюсь как-то лучше.

    31 октября (18 октября). Четверг.
    Из немецкого меня опять спрашивала, не знаю, что с ней сделалось, отвечала ничего себе. За большой переменой поздравляли Гер. Эм. с 20-летней службой и с медалью.
    Мы ещё бегали вниз и пришёл О. П., он нас видел и смеялся, а потом что-то сказал, но я слышала только «барышни». За историей ничего особенного не было.
    После обеда мы сегодня с Леной бесились, бегали, как сумасшедшие, а потом пошли гулять.
    Я сегодня взяла у Лёльки «Что такое «обломовщина»» Добролюбова. Я его не хочу показывать нашим, а то, пожалуй, читать не позволят, и потому буду читать потихоньку. В сущности это не хорошо, да. Положим, это не скверная книга, а только, скажут, «рано», а мне кажется, я всё пойму.
    Во вторник мы положили в шутку Влад. Вас. в карман порт-монэ, сегодня посмотрели, а оно ещё там, он не заметил. Хотели вынуть, но не успели.

    10 ноября (28 октября). Воскресенье.
    Зима! Снег валит хлопьями, и большинство уже едет на санях. В 1 час мы поши в гимназию слушать декламатора, пришли – его ещё нет, пришлось ждать. У них громадная зала, больше, чем в Реальном. Лекция мне понравилась, хотя он сам говорит не совсем ясно, но, зато, декламирует, по-моему, очень хорошо. Читал он «Стрелочник», «Орёл и Змея» Полонского, «Вперёд» иностранную поэму, «Пустую церковь» — чью не знаю, очень хорошо сцену из «Ревизора», потом представлял разговор вагонов с локомотивом и читал ещё несколько басен. Домой вернулись прямо к обеду, после которого отправились к Карповым, где сидели, болтали, пили чай с конфектами. Я взяла у Сони Галахова и очень рада. Соня дала нам почитать «Записки старой Смолянки», кажется очень интересно. Я страшно рада – хорошая, интересная русская книга.
    Да! У Карповых у меня хватило смелости сказать Лене про историю, когда мы были одни, я всё таки рада, что переломила своё ложное самолюбие.
    Вечером говорили насчёт того, что теперь люди не так любят родину, государя. Как во времена Пушкина, Жуковского, это утверждала я. А, Лена доказывала, что и теперь есть такие люди, но не писатели, а которых никто не знает. Да, кроме того, тогда были знаменитые войны, государь прославлялся, а теперь этого нет.


    [​IMG]
    Дмитрий Селивановский


    14 ноября (1 ноября). Четверг.
    Был у нас сегодня только немецкий, а ни алгебры, ни физики, ни истории не было. Алгебру мы всё-таки просидели, потому что не знали, что не будет истории. За большой переменой Гер. Эм. ходила со мной и убеждала непременно пропускать почаще, и даже сказала, что бы я непременно осталась дома в субботу. Завтра скажу ей, что приду, так как сегодня почти что праздник.
    Лёля Шамонина читала вслух «Грешница» Алекс. Толстого, очень хорошая вещь.
    Пришла домой, тут ничего особенного не было. Странная я! Мучает меня ужасно, что я эгоистка, недобрая девочка, и что во мне недостаток веры, да ещё то, что я читаю, и на меня книги не производят особенного впечатления, это жалко и мне крайне неприятно.
    Ходили мы гулять и встретили Анну Ивановну Елеонскую, она говорит, что О. П. лежит, не знает, придёт ли завтра. Пускай приходит, а то мне его жалко, да и скучно без истории. Не могу я определить своих отношений к О. П., ведь я его люблю, но не так просто, а как-то особенно, хорошо ли это?
    Ждала я сегодня Карповых или Олю Елеонскую, и никто не пришёл.
    Да, вчера вечером мы дома говорили с Эрей на счёт того, что бы мне пропускать почаще, Господи, как я люблю Эрю и какое влияние он имеет на меня, я не могу так упрямиться и злиться, когда он со мной так хорошо говорит. Во всяком случае, Эря чудный человек, а какое у него сердце, как он глубоко чувствует горе других. У них есть одна гимназистка 7-классница, у которой умерла мама, после чего девушка осталась совсем одна и её приняли теперь в общежитие. Эря вчера из-за неё ходил туда, всё время её утешал. Да, я желала бы быть такой!!!
    Вечером мама играла на рояле, мы танцевали, а сначала так слушали, и мне в это время хотелось сделаться лучше, не завидовать и всегда говорить правду. Господи! Помоги мне!!

    20 ноября (7 ноября). Среда.
    Франц. не было, и мы начали учить немецкий. Шамонина читала Страхова о Тургеневе
    Страшная чепуха! Противоречия на каждом шагу. Она позвала Лёльку послушать, рассуждала с ней, а я всё время молчала, и мне это было так неприятно, что я чуть не плакала. Да, почему же это? Главное, и Лёлька потеряет ко мне уважение, а это мне так больно, так больно. Это настроение не покидало меня всё время. Тяжело было ужасно.
    За большой переменой читали Добролюбова «Тёмное царство». Я взяла Добролюбова домой и читала «Когда же придет настоящий день?» Читала и не вдумывалась как следует, так что уже теперь многое забыла. Ах! Как меня это мучит!!! Лёлька читала и увлекалась этим, а я совсем нет. Почему же это? Неужели я настолько неразвитее её? Да, это ужасно. Весь день эти вопросы не дают мне покоя.
    Стояла сегодня у окна в спальне, уже было темно, я вспомнила, как у этого же окна, несколько месяцев тому назад я любовалась восходом солнца. Совсем другая была картина. Светло. Зелёные деревья. Чудное небо, по которому плыли белые, розовые и оранжевые облачка. Открытое окно, свежий ветерок и на душе у меня тогда было спокойно, мирно, меня ничто не волновало, и я только восхищалась чудной картиной. Теперь стою тут, и хочется плакать, плакать без конца. Покажется смешным, что такие пустяки могут меня так волновать, но для меня это не пустяки, и я с ужасом думаю, что завтра, может быть, будет то же самое. Что-то я буду завтра писать в этой тетрадке? Помоги мне, Господи!! Да, стоит ли в самом деле мучиться из-за этого? Может всё и пройдёт и опять мне будет весело в институте. Дай то Бог!
    Мы сегодня купили Мише Ермолову игрушку в 25 коп., и всё-таки не дрянь, никто не подумает, что 25 коп.
    Надо ещё кончить Добролюбова, а то завтра отдавать надо".
    1901г.

    Анна Аллендорф (30 июня 1886 – ?) – учащаяся Нижегородского Мариинского Института благородных девиц.


    [​IMG]
    Максим Дмитриев
     
  3. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "4 ноября (22 октября). Суббота.
    Конституция! Свобода слова, собраний, печати – всё это дано манифестом 17-го октября 1905 года. Всеобщая радость и ликование! На улицах толпы народа с красными флагами, повсюду слышится пение Марсельезы. Учения нигде нет до понедельника, магазины закрыты, телеграф, почта, электрическая станция не работают. Так было 18, 19 и 20 октября. Со вчерашнего дня порядок, по-видимому, устанавливается. Но, что-то вообще будет!! Страсти ужасно разгорелись и, пожалуй, не скоро успокоятся. У нас это ещё не очень заметно, но в Москве и в Петербурге продолжают происходить кровавые драмы на улицах. Хоть бы всё успокоилось и люди зажили бы свободно, но мирно. Все эти дни у меня было тяжело на душе, потому что передавали ужасные слухи о Петербурге, будто бы там 25 000 убитых, а от Саши мы не имели никаких вестей: хотели послать телеграмму, да не могли, потому что телеграф не работал. Ужасно тяжело было смотреть на маму, как она беспокоится. Наконец 21-го получили из Петербурга телеграмму с уплаченным ответом, в которой Саша с Лидой спрашивают о нашем здоровье, оказывается они тоже очень беспокоились. Слава тебе Господи, что они сами здоровы!! Точно камень свалился у нас всех с души.
    1905г.

    26 августа (13 августа). Воскресенье.
    Утром были в церкви; не могу сказать, что проповедь мне понравилась: она не произвела на меня никакого впечатления.
    Приходил Виноградов и привёл своего сына к нам в пансионеры. Мальчик он ещё небольшой, всего 11 лет, во II классе Реального. Его приведут к нам уже на днях, так как родители уезжают в Варнавино. Ученье в Реальном начнётся только 22-го. Только бы не пришлось маме слишком много возиться с этим мальчиком. Когда Виноградовы ушли, мы отправились с мамой делать визиты, чему я была очень рада. Пошли сначала в Мариинский институт, но начальницу там не застали, посидели у Марьи Адольфовны, поговорили об ужасном покушении на Столыпина, о котором напечатано сегодня в газетах. Ужасная, ужасная вещь!! Бомбой разрушена дача Столыпина, убито 26 человек, ведь это ужас что такое! Ранено около 24-х человек, между прочим, пятнадцатилетняя дочь Столыпина, которой оторвало обе ноги и маленькая дочка, которой ранило живот. Бедные, несчастные дети, каково им теперь! Сам Столыпин не ранен. Я осуждаю убийц! За что столько невинных жертв!
    После института поехали к Арановской. Она рассказала ужасную новость. Карповы накануне полного банкротства, а у Арановской все деньги там, и, значит, они пропадут и она останется ни с чем. Жалко и её, да и Карповых тоже. Ольга Петровна этого не переживёт, я в этом уверена. Помоги им Бог как-нибудь!
    За обедом у нас были Эря с Зиной. Эря при Зине совсем другой: мрачный, грустный, молчаливый, на Нюльку не обращает внимания. Мне это всё жалко, потому что мы таким образом опять удаляемся друг от друга, а за то время, пока он у нас жил без Зины, мы с ним очень сошлись.

    12 октября (29 сентября). Пятница.
    Встала в 6 1/2, напилась кофе и отправилась на вокзал. Хорошо было замечательно! Воздух такой свежий, приятный, солнца ещё не было и только самые верхушки гор были им освещены.
    В Лозанне перешла в другой поезд и покатила в Женеву. Дорога очень красивая: всё деревни и дачи. Я всё выбирала дачу для нас и мечтала, как бы хорошо было нам поселиться здесь летом.
    На вокзале в Женеве меня встретил Владимир Петрович, так как неожиданно приехал барон и Наташа осталась с ним.
    Очень мне понравилась квартира: большая, светлые комнаты и масса солнца. Посидели мы сначала в гостиной, а потом Наташа отвела меня в свою комнату. Не скажу, что бы с Наташей у меня было много общего: приходилось постоянно подыскивать тему для разговора. В 12 часов нас позвали обедать. Обед был замечательно хороший, а после обеда был чай с пирожными. В 2 часа мы отправились с Наташей осматривать Женеву, причём встретили Валю Первову и ещё одну русскую барышню, и они нас сопровождали. Шли мы вдоль озера, и пришли в сад «Mon Repos». Посидели там немного и отправились в обратный путь. То, что я видела в Женеве, мне понравилось, хотя озеро куда хуже, чем в Montreux, зато улицы и здания лучше. Видела я университет и даже проходила через него. Занятия там начнутся 12 октября н. с., и вот Фредерикс мне предложили к тому времени к ним приехать на недельку и послушать лекции. Я, конечно, страшно рада этому.
    После прогулки мы уселись опять чай пить. Баронесса мне надавала массу книг. Мне, собственно, эти книги не нужны, так как я записана в библиотеку, но я их всё-таки взяла и притом нехорошо поступила: сказала, что читала «Les miserable» V. Hugo, хотя это неправда. Как это скверно, просто ужас!
    Дали мне на дорогу ещё плитку шоколада и потом мы с баронессой отправились на вокзал, причём, дорогой очень хорошо разговаривали.
    На обратном пути почти всё время читала. Приехала домой к ужину, но не ужинала, а купила себе хлеба и закусила. После обеда L. и Z. приходили ко мне в комнату, а потом я писала маме письмо.

    25 октября (12 октября). Четверг.
    Получила письма от мамы, дяди и Вали Миловидовой. Мама пишет, что Лена отправится в Петербург ещё к доктору-внушителю, который должен внушить ей кушать с аппетитом. Хоть бы это удалось!!
    До 10 часов занималась английским, а потом отправилась на набережную с книгой. На солнце опять жарко!
    Неприятно мне то, что здесь в пансионе я всё-таки не уживаюсь. Не знаю, от моего ли это характера зависит, или от тех людей, которые меня окружают. Я думаю, виновато и то, и другое. Они не идут мне навстречу, и я тоже не ищу ни с кем сближения. Мне с ними не особенно весело, а в своей комнате я постоянно чем-нибудь занята и не скучаю.
    После обеда меня спросили, хочу ли я идти на какую-то «vente» в Vevey. Мне не хотелось идти и я ответила неопределённо. Потом я было решила пойти, но все ушли уже без меня. Меня это обидело и, благодаря всему этому, настроение у меня было отвратительное.
    1906г.

    [​IMG]

    1 февраля (19 января). Пятница.
    Чудная погода, всего -1, солнце и совсем нет ветра. Пахнет весной и это удивительно приятно.
    После завтрака мы с Леной ходили гулять, а потом до обеда время прошло совершенно бесцельно: лень было за что-нибудь приниматься, и я бродила из угла в угол.
    У Таланцевых пробрала немножко Митю за лень и решила, вообще, обращаться с ним построже, а то он себе много позволяет.
    Александра Арсеньевна рассказала мне, что в Нижнем думают открыть женские педагогические курсы. Вот то было бы хорошо! Я бы непременно поступила, мне так хочется учиться!

    27 мая (14 мая). Понедельник.
    Сегодня +15 в тени, но при этом страшный ветер и на улице невозможная пыль.
    Утром мы с мамой ходили на Нижний базар и на Покровку за разными покупками. Вернулись мы только к 2-м часам и тут у меня разболелись зубы. Приняла aspirin и через 1 час у меня боль прекратилась. Удивительно это хорошее средство.
    Не знаю, когда мы поедем на дачу: моста через Чечену всё ещё нет и неизвестно, когда его поставят.
    Сегодня Зина говорила, что одна дама Новосильцева хочет здесь открыть мужскую прогимназию и приглашала её туда давать уроки. Может быть, и я предложу свои услуги по языкам. Только не хочется навязываться. Вот, если бы она сама мне предложила, тогда бы другое дело.

    19 сентября (6 сентября). Четверг.
    Опять все мои надежды рухнули! Все мои мечты пропали даром. Вчера вечером пришёл Эря и сказал, что в гимназии освобождаются уроки немецкого языка – уходит Баркова. Господи, что со мной случилось! Я так волновалась весь вечер, и всё думала об этом. Эря продиктовал мне прошение и посоветовал пораньше утром сходить в гимназию и поговорить с Вас. Вас. Адриановым. Заснуть я долго не могла, всё думала об уроках и о гимназии.
    Нынче утром проснулась в 6 ½ и тоже всё мечтала. В 8 ½ отправилась в гимназию. Сначала походила по Ильинке и, наконец, решила войти. Адрианова ещё в гимназии не было, и я посидела и подождала в швейцарской. Скоро он явился, и я подала ему прошение. Он сказал, что на немецкие уроки уже есть кандидатка. Для меня, значит, надежды больше никакой. Я встала и ушла. Пришла домой и страшно ревела. Теперь мне страшно досадно, что я не поговорила с Адриановым как следует. Адрианов счёл меня, наверное, за дуру.
    Буду стараться терпеливо нести эту неудачу и не роптать. Я твёрдо верю, что так должно быть нужно, иначе бы Бог этого не сделал. Буду стараться исполнять свои обязанности, не буду роптать, постараюсь довольствоваться тем, что у меня есть.
    1907г.

    4 февраля (22 января). Вторник.
    С большим удовольствием читаю я «Анну Каренину». Что за замечательный писатель Толстой, как он знает людей! Нашла я у себя схожую черту с Левиным: он тоже не пользовался настоящим, а постоянно ожидал чего-то особенного, какого-то счастья от будущего. Вот и я также: я постоянно мечтаю то о том, то о другом и не живу настоящим. Это, конечно, неправильно, Левин тоже чувствовал это и старался начать другую жизнь. Я тоже стараюсь, но не знаю, будет ли от этого успех.
    С Алёшей Ермоловым урок прошёл, как обыкновенно, довольно оживлённо. С Таланцевыми тоже приятно было заниматься, потому что было, что делать и не приходилось постоянно придумывать темы для разговора.

    22 ноября (9 ноября). Воскресенье.
    Утром мы были с мамой в церкви. Вернувшись домой и позавтракав, мы собрались было к Е. А. Зененко, но нас задержал один господин, который пришёл переговорить с мамой насчёт своего сына: он хочет поместить его в здешнее Коммерческое училище и отдать к нам в пансион. Пока это дело не решилось ещё окончательно, потому что этому господину хотелось бы платить 300 руб. за пансион, а мама назначила 360 руб.
    Когда он ушёл, мы отправились с мамой к Е. А. Зененко. И очень приятно провели время. Е. А. смотрела мою руку и предсказала мне, что в моей судьбе будет много перемен, и что моя жизнь после 30 лет будет счастливее, чем до 30-и.
    Вечером мы были у С. И застали там трёх коммерсантов, которые сыгрывались к своему вечеру. По нашей просьбе они поиграли и при нас, и доставили нам этим большое удовольствие. З. играл на рояле, Ф. на скрипке, а Т. на виолончели.
    После ухода коммерсантов мы просидели ещё довольно долго.
    1908г.

    Анна Аллендорф


    [​IMG]
     
    La Mecha нравится это.
  4. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "12 октября (29 сентября). Встал я сегодня действительно довольно рано, в 8 часов и немного погодя, после чаю, засел писать письмо домой. Вероятно, там беспокоятся, как и что я, особенно после моего последнего поспешного письма с просьбой о высылке свидетельства о болезни. Мама ведь почти вообразила, что меня и из университета уволили за опоздание, и в каждой строчке и выражении письма отыскала подтверждение этому в большей или меньшей степени.
    Не кончив письма, ходил на почту и сдавал деньги для отсылки в «Биржевые ведомости» по поручению хозяйки. На обратном пути зашёл к дворнику спросить о хозяине кое-что, чтобы всё-таки иметь о нём понятие и знать, как лучше заговорить с ним. Дворник сказал, что он приходит домой в 6 часов и обедает. Я и порешил идти в 7 часов; вообще ведь как-то люди после обеда бывают податливее и добрее. Придя домой, пил чай у хозяек, говорили больше про Ярославль. Я расспрашивал о лицее. Оказывается, там нет государственных экзаменов, а права те же, что и у окончивших университет.
    Много разговаривали о директоре лицея Шпилевском. Он, по их словам, не входит в дела, человек очень добрый, хорошо обращается со студентами, только идёт упорная и верная, по всей вероятности, молва, что старик Шпилевский молод душой и неравнодушен до женского пола, особенно до горничных и кухарок. Я думаю, что, если Вася кончит во втором разряде, можно будет уговорить доброго старика принять его в лицей — по крайней мере, хозяйки подтвердили моё предположение. В объяснении и доказательстве доброты Шпилевского они привели такой факт.
    В одном из Ярославских женских монастырей (и, может быть, там всего один) идёт всенощная, народу в церкви совсем нет, так как служба по случаю чисто монастырскому. Монахиня на середине церкви читает шестопсалмие на аналое. Вдруг вваливаются в церковь два пьяных студента. Один становится недалеко от порога на колени и с плачем начинает молиться; другой идёт к аналою, облокачивается обеими руками на него, и, повертывая голову к чтице, начинает её передразнивать: «Хум, хум, хум, хум! Не умеешь читать, дай-ка я почитаю». Монашка отодвигается, крестится и продолжает читать, слышится и «хум». Игуменья не знает, что делать, посылает просить другого студента, чтобы тот подействовал на товарища, но он, когда понял, что ему говорят, ответил со слезами: «У меня жена сбежала, не мешайте мне молиться». Обратились было к какому-то господину, зашедшему в церковь, за помощью, но тот поспешил ретироваться, вероятно, чтобы не попасть в свидетели.
    Между тем «хумкающий» студент направился на клирос, но тот его не сдержал, и он упал, полежал немного, оправился и снова направился уже в алтарь, там священники, боясь за престол, стали убеждать студента выйти. А другой всё плачет на коленях и молится, наконец, кое-как убедили, и товарищи под ручку вышли. Полиция, за которой было уже послано, поймала их на бульваре. Вот какая история! Если бы дать ей ход, оба соколика-студента должны были бы быть исключены, тем более что по городу уже пошли слухи, что престол был сдвинут, чаши разбиты и т. д. Ну, вот тут-то и выразилась доброта Шпилевского. Он вместе с инспектором ездил к игуменье, извинялся и упросил ту забыть историю. Приходили с извинениями и вытрезвившиеся соколы. Игуменья простила с условием, что студенты эти не покажут к ним носа больше ни пьяные, ни трезвые. Если всё это так — то у Шпилевского в высшей степени добрая душа.
    Сегодня подписался на «Курьер» на октябрь. Буду хоть читать, а то сидишь, точно за китайскими стенами, не знаешь, что на белом свете делается. Купил и два билета в Солодовниковский театр на «Садко» и «Фауста». Заходили Сашка и Степаныч. Степаныч всё не знает, что ему делать со своим уроком, надо знать французский язык, а он и читать не умеет. Написал только одно письмо, а два опять отложил на завтра. И скоро ли развяжусь я с ними? Ну, будем читать биографию Гегеля, а там и баиньки".


    [​IMG]


    "20 октября (7 октября). Сегодня я устал страшно и после вечернего чая, который пил часов в 8, завалился, не раздеваясь, спать; думал соснуть часок, два, а потом подняться и засесть за работу, хотя бы за эти записки. Часов в 10, вероятно, пришёл Степаныч и разбудил меня. Пришёл ночевать, так как не имел квартиры. Пьяненький после провода своей Марьи Емельяновны. Рассказал кой-какие курьёзы, которые с ним были на вокзале с жандармом, как он вместе с каким-то господином написал на этого «фараона» жалобу. Так и просидели мы с ним часов до 12, если не больше.
    Устроили, между прочим, шуточку над Гришкой. Он был в бане. Взяли и подложили под простыню ему бумаги газетной. Интересно, как он будет ложиться и заругается.
    С хозяйками имел довольно интересный разговор; они рассказывали мне о крепостном праве: как помещики, их знакомые, обращались с крестьянами, как жили дворовые, и как пришла «воля». Всё это интересно, но писать сейчас положительно лень, голову клонит сон.
    Утром я встал сегодня в 7 и пошёл к Большому театру — не попадёт ли мне на счастье билетиков. Пришёл, но уже поздно, вокруг почти всего театра уже стояла толпа, образуя кольцо, в шеренгу по одному человеку — все чающие получить билет. Я встал на конце в очередь, но до меня пристав, раздававший билеты, даже и не дошёл, их не хватило. Делать было нечего, пришлось идти, не солоно хлебавши. Но в другой раз, если пойду, так пойду уже пораньше. После обеда я должен был встретиться с А. В. Прошли мы с ней через Лубянку до самого Рязанского вокзала. Сидели в Лубянском пассаже. Сначала она сегодня была невесела, говорит, что с моей стороны нехорошо, что я стараюсь только о ней всё узнать, а о себе ничего не рассказываю, что я очень скрытен.
    Действительно, это правда. Я не знаю почему, но я ни перед кем ещё в жизни не высказывал свою душу целиком. Это уж я не знаю, особенность, что ли, моей натуры. А что касается чувства, проявленья нежностей, так тут уж я не говорю никогда правды; мне самого себя становится стыдно как-то, что вот я разоткровенничался. К чему и для чего? Всегда я говорю очень мало и весь не высказываюсь. Конечно, это не достоинство, но что же делать, если я таков. Сразу исправиться нельзя, и надо для этого благоприятные условия. С А. В. мы, кажется, будем друзьями. Право, она, мне кажется, даже умнее меня. По крайней мере, лучше пользуется своими знаниями, чем я. Мы с ней решаем очень интересные вопросы.
    Сегодня, например, спорили о том, может ли быть дружба между мужчиной и женщиной. Пришли к тому заключению, что может.
    Ей знакомство со мной тоже, по-моему, принесёт пользу. Она говорит, что до этого в Москве у неё не было ни одного знакомого студента, но что она этого очень желала. «Например, — говорит, — я была счастлива, если случайно на улице окажусь среди студентов. Теперь, — говорит, уже не то, теперь я говорю себе, что у меня есть знакомый студент». Кажется, верно, что она одинока и подле неё нет никого родного ей по душе.
    Сейчас у меня возник вопрос, не влюблён ли я и, нет ли опасности мне — влюбиться? Я думаю, что буду, безусловно, прав, если на оба вопроса отвечу: нет. Я не могу, конечно, ручаться, наверное, за будущее, но сейчас, право, ничего не чувствую к ней, кроме уважения, полного уважения к её уму и взглядам. Полюбить же я её даже, кажется, и не могу, она — не красива, самый заурядный тип лица. Нет, если бы я был в неё влюблён, я бы чувствовал, как чувствовал, например, когда виделся с Е. А. или с другими в разное время, занимавшими моё воображение.
    Когда мы шли по Мясницкой, встретили такую картину: перед нами на улице толпа народа, посредине улицы огонь и пожарная команда. Подходим ближе, слышим, разговаривают, что у строившегося направо каменного дома обрушились леса и убили несколько человек. Действительно, смотрим — часть лесов упала. Как это грустно. Очень возможно, что, кроме рабочих, убиты и те, которые случайно проходили в это время по улице. Завтра будет в газете извещение, прочтём.
    Ну, спать, скорее в подушку. Спокойной ночи, А. В., если ты только говоришь мне всё правду. Что-то поделывают сейчас в Даровском? Спят, чай все. Как это поётся: «Тускло, одиноко сонное село, снегами глубоко избы занесло».
    Нет пока ещё снегу, а скоро и он толстым слоем покроет землю, забелеет матушка-Русь в новом серебряном наряде. Люди закупорятся от злого седого старика — Мороза в свои плохонькие избёнки и, лёжа на печи, [станут] терпеливо дожидаться, когда весеннее солнышко проглянет. Эх, матушка-Русь, широка ты, но однообразна и уныла. А как, несмотря на все твои недостатки, я люблю тебя, «как сын, как русский — сильно, пламенно и нежно», то знает один Бог. Боже, сделай так, чтобы Русь скорее излечивалась от своих болезней и чтобы слава её пошла выше, выше звёзд небесных! Хоть бы мне сегодня во сне увидеть её в будущем великолепии.


    [​IMG]


    6 ноября (24 октября). Утром читал Алексеева и открыл, что я — потомственный почётный гражданин. Ха, ха, ха. Всё же не дурная вещь. Польстило самолюбию.
    У Беляева прочитал предисловие к произведению Ибсена «Когда мы мёртвые пробуждаемся…» Немировича. Он иначе понял, чем я. Говорит, что в этом произведении Ибсен — более чем где-либо — реалист. Мысль его та, что, когда мы мёртвые пробуждаемся, то узнаём, что мы совсем не жили. Значит, Рубек был мёртв, когда творил свою великую статую, был мёртв, живя с Майей, и «пробудился» только тогда, когда снова встретился с Иреной, когда понял, что ему бы надо любить её со всем пылом и страстью, что напрасно он не сделал её ещё прежде своей женой. Можно и так понять, всё зависит от того, в чём полагать счастье жизни. Я почему-то более склонен «пробуждением» художника считать наплыв на него творческих идей.
    И при точке зрения Немировича — дьяконисса занимает тоже какое-то неопределённое и странное место. Впрочем, Немирович, главным образом, рассматривает ту драму, которая произошла с Рубеком ещё до знакомства с Майей. Настоящее произведение Ибсена он считает только эпилогом к этой драме.
    После обеда завалился спать и спал до тех пор, пока не пришли Сашка, Сергей и Гришка. С Сашкой сыграли 1-ю партию, и он проиграл. Сергей уже, заметно, начал утрачивать свою весёлость, скучает и хандрит немного. С Гришкой ходили их провожать, а потом прошлись до храма Христа Спасителя. Погода начинает уже меняться, сегодня, вероятно, уже до —5°. Приятно было идти и ощущать, что мороз румянит твои щёки.
    Придя домой прочёл 70 страниц «Воскресения» Толстого, которое мне достал Гришка. Сейчас сел писать, но много нечего. Так как 3 часа, то думаю — самое лучшее, если лягу спать. Все уже давно-давно у нас успокоились и затихли, только с городских каменных улиц доносится гул едущих экипажей и возов: не спят люди и поздней ночью, всё работа идёт, как бы устроить всех, но не удаётся. Я сегодня в пессимистическом настроении духа.

    12 декабря (29 ноября). Скверное настроение! «Настоящее уныло», в будущем одно и тоже, ничего лучшего. О нём, лучшем, можно только мечтать. Прямо руки опускаются. Одолевает сонливость. «Я б желал забыться и уснуть». Тяжело, грустно, тоска давит грудь. Слава Богу, хотя Рождество скоро, хоть перемена обстановки. Боже мой, Боже мой, что такое человек, если все люди таковы, как я. Земля, земля, сколько ты видела слёз, безысходной тоски, вся-то ты улита потом, кровью и слезами. Эх, ма!

    …Буря бы грянула что ли…
    Грянь над пучиною моря,
    В поле, в лесу засвищи.
    Чащу вселенского горя
    Всю расплещи!


    Да скоро ли же это будет… Тяжела жизнь, иной раз даже и теперь, а старики говорят, что дальше ещё хуже будет. Надо учиться бороться, запасаться духом, чтоб встречать прямо в кулаки знакомое горе. А иначе пропадёшь, пропадёшь не за денежку. Эх, ма, дубинушка!"

    1900г.

    Георгий Аммосов (1879–1956) - студент-юрист.


    [​IMG]
     
  5. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "29 января (16 января). Снова я в этой Москве. Чем-то она опять окажется для меня: тем же, чем была, то есть почти прозябанием или ради нового года и века окажется она милостивее, и я буду чувствовать, что… <пропуск 8 листов>.
    …Прямо глупо — бастовать. Хотя бы уж одно то, что вносят в Университет разные политические течения и не дают заниматься наукой — разве это говорит за нормальное положение дел. Сколько бы плоха ни была организация — её можно терпеть, можно учиться, если только есть желание. Место других лагерей не под знаменем науки, не в Университете. Если мы каждый год будем бастовать, наша матушка-Русь всё будет лежать в невежестве и позоре. Стыд, стыд для студентов становиться шайкой разбойников, сломя голову лезть, не разбирая, куда и на что! Стыд распускать так вожжи, действовать, как неопытные, едва оперившиеся птенцы.
    Получил письмо от Васи и из дома.

    20 февраля (7 февраля). Сегодня был в Новом театре на «Снегурочке». Какая чудная вещь! Мне очень понравилось, тем более что подходит к моему настроению. Лель, Купава, Мизгирь, Снегурочка, Весна, Мороз — все чудные типы, в них я видел не сказочные персонажи, а живых людей с их страстями, стремлениями, муками и разочарованием. Лель и Купава — самые несложные типы; типы страстные, сердечные — они будут счастливы. Мизгирь и Снегурочка, на мой взгляд, далеко больше дают пищи для размышлений. Здесь я вижу целую трагедию, где разбивается жизнь гордых и сильных натур! Мизгиря я совершенно понимаю. Снегурочка для меня несколько неясна, как реальный тип, именно неясно её таяние. Дочь Мороза и Весны, надолго замороженная и не знавшая любви — она, наконец, просыпается для новой жизни, но тут не выносит своего внутреннего жара и погибает.
    Очевидно, натура её родственна с натурой Мизгиря, и она должна быть такой же сильной, как он. На деле выходит не так. Полюбив, Снегурочка вступает на какой-то гибельный для неё путь, который она бессильна пройти<пропуск 8 листов>.
    …Впрочем, семинария оставила одно только скверное воспоминание и лучше о ней не вспоминать. Вспоминается весь строй религиозной, какой-то тихой, спокойной, плавной жизни. Нет, характерен этот постный звон! Но как теперь я далёк от того настроения, какое прежде, помню, бывало постом, с его монотонными, усыпляющими службами, постной пищей, говеньем и так далее. Да, теперь звон этот не согласуется с моей душой, он будит, повторяю, только воспоминания. Нет во мне больше смирения и преклонения перед какими-нибудь «часами», священником в блестящей одежде, я знаю теперь, что я должен сам жить, разум — вот мой руководитель. Сердце — тоже для меня не пустой звук, очень часто я и его слушаюсь, но оно при воспоминании о церковной обрядности молчит и ничего не говорит мне. Теперь я узнал много такого, чего прежде в своём тесном кругу и узнать даже не мог, и эти новые знания пролили свет, новый свет на религию. Моя совесть теперь больше значит для меня, чем прежде; я стал свободнее и в религиозных вопросах слушаюсь только самого себя. Хорошо ли это или худо — судить не берусь, по-моему, так и нужно, и этого для меня достаточно… Бом, бом, бом — одни воспоминания, но милые, дорогие воспоминания.

    12 марта (27 февраля). Что мне делать со своими хозяюшками? Проходу не дают. Всё расспрашивают: не боюсь ли я ходить по улице, не останавливают ли меня городовые, не видел ли я где-нибудь толпы, не знаю ли о том, что будет дальше. И все эти вопросы на дню раз до десяти. Просто житья не стало. Теперь уж я говорю им только одно слово: не знаю, ничего не знаю, ничего не слыхал. И то лезут, неугомонные. Чтобы их Лёву забрали! Вчера ещё мать предлагала сыну проводить его до Университета. Тебя, говорит, будут бить, так пускай и меня тоже. Или как-то мать высказала желание: вот села бы вместо Лёвы слушать в Унив[ерситете], а Лёве бы потом выдали диплом. Хороша матушка!
    На этих днях был у Новгородцева. К сожалению, пришёл не совсем во время: он должен был ехать на какое-то заседание и потому уделил мне только минут 10. Просил в следующее воскресенье часов в 10, когда, говорит, у меня никого не будет, тогда мы поговорим подольше.
    Потом узнал на днях ещё печальную новость: оказывается, Морозов болен сыпным тифом и уже с масленой лежит в клинике; заразился у больного и едва ли, говорят, выздоровеет. Очень жаль его, бедного: хороший был врач, очень много работал и хорошо знал своё дело. Ещё, значит, одним серьёзным и дельным человеком меньше.
    Третьего дня на улицах всё ещё продолжались стычки с полицией; говорят, били толпу нагайками. Вчера уже ничего не было. Полиция, безусловно, сама виновата в том, что её окружают, свистят ей и бросают комьями. Сидела бы дома в своих казармах — скорее бы всё успокоилось и пришло в свою колею.
    Лекции, по слухам, идут на всех факультетах. Вчера профессора издали воззвание, в котором приглашают студентов к занятиям и разъясняют, что забастовка не должна быть в Университете и студенты бунтуют совсем не для Унив[ерситетского] дела, что все такие волнения ни к чему не приведут. Как-то подействует это воззвание? Жаль тех, которые сидят ни за что в Бутырках, как напр[имер], Праздникова".

    1901г.

    Георгий Аммосов


    [​IMG]
     
  6. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "21 марта (8 марта). Если серьезно вдуматься в то, что делается у нас в Порт-Артуре, то невольно придешь к грустному выводу.
    Все происходящее представляет собой не что иное, как сплошной ряд грубых нарушений самых элементарных правил, которыми должна руководствоваться осажденная крепость.
    Приведу несколько фактов, особенно резко бросающихся в глаза.
    Теория военного искусства учит, что во главе осажденной крепости должен стоять опытный комендант, свыкшийся и с самой крепостью, и с гарнизоном и вполне знакомый с местными условиями жизни. Равным образом войска, составляющие гарнизон, должны знать отлично как самую крепость, так и все ее окрестности, для чего в крепостях обыкновенно формируются специальные крепостные полки.
    Посмотрим, как эти основные правила применяются на практике у нас, в Порт-Артуре.
    Прежний комендант, генерал-лейтенант Стессель, получает новое назначение командира 3-го армейского корпуса, а его место занимает генерал-лейтенант Смирнов, человек никогда в жизни не бывавший в Порт-Артуре и вообще в Китае и совершенно незнакомый с местными условиями. Что же касается гарнизона, то специальных крепостных полков в Артуре совершенно не было сформировано, а те части, которые успели несколько привыкнуть к незнакомому краю (как, например, 3-я В.-С. стр. дивизия), в самом начале осады по каким-то непонятным соображениям уходят на Ялу. Вместо них присылаются незнакомые части (7-я В.-С. стр. дивизия), из которых некоторые полки прибыли в Порт-Артур только 26 января.
    То же самое явление замечается и среди некоторых отрядов специальных родов оружия, так, например, минная рота и крепостной телеграф, в которых уже давно ощущалась серьезная необходимость, прибыли в крепость только на этих днях. Офицеры и команда их почти поголовно люди совершенно новые в Порт-Артуре, и кроме того, громадный процент нижних чинов составляют новобранцы, совершенно неопытные и незнакомые со своим делом.
    Можно указать еще целый ряд аналогичных фактов. Так, командира эскадры, адмирала Старка, сменил недавно приехавший адмирал Макаров; прежний командир порта, адмирал Греве, уступил место адмиралу Григоровичу; командиром Квантунской саперной роты назначен подполковник Жеребцов, вместо подполковника Жданова, получившего какое-то другое назначение.
    Все эти вновь назначенные начальники отдельных частей в крепости были люди совершенно незнакомые ни с самим Порт-Артуром, ни с его гарнизоном, ни вообще с местными условиями жизни.
    Итак, практика шла совершенно вразрез с той теорией военного искусства, которую нас заставляли изучать в военных училищах и академиях.
    Здесь мне невольно вспоминается следующий факт, показывающий, насколько успели нас изучить японцы.
    За несколько дней до начала войны я разговорился случайно с приказчиком одного из японских магазинов Артура. Японец на мой вопрос, как он думает, что мы будем делать в случае объявления войны, хихикая, ответил: «Начнете одних генералов заменять другими». Тогда я на эти слова как-то не обратил особенного внимания, а теперь с каждым днем приходится на деле убеждаться, что японец был совершенно прав. До сих пор мы только и делаем, что меняем генералов.

    10 апреля (28 марта). Первый день Пасхи.
    Погода стоит прекрасная, но, несмотря на это, город далеко не имеет праздничного вида.
    Минная рота, несмотря на праздник, продолжает усиленно работать по постановке заграждений на рейде.
    Случайно удалось узнать из разговоров некоторые подробности столкновения броненосцев «Пересвет» и «Севастополь». Они представляются в следующем виде.
    Когда эскадра наша 13 марта вышла в море и шла одной кильватерной колонной, у броненосца «Севастополь» в машине произошло какое-то повреждение, и он принужден был на время выйти из общего строя.
    Броненосец «Пересвет», шедший за ним следом, хотел занять почему-то его место в колонне. Между тем «Севастополь», успевший к тому времени исправить машину, снова взошел в кильватер. В этот самый момент «Пересвет» налетел на него и ударил его тараном в бок.
    В результате: у «Севастополя» разворочен бок, а у «Пересвета» испорчена носовая часть.
    Оба броненосца еще чинятся.
    Между тем в порту опять несчастье: при подводке кессона под «Ретвизан» двое рабочих упали в море и погибли.
    Не сегодня завтра ждем японцев.

    [​IMG]


    23 апреля (10 апреля). Прошел слух о мелких, но удачных для нас стычках с японцами в Корее.
    Сегодня уехал в двухмесячный отпуск в С.-Петербург мой знакомый капитан 2-го ранга Д.
    Странно и как-то непонятно давать в настоящее время отпуск морским офицерам, да еще на такой странный срок.

    9 мая (26 апреля). Сегодня наместник генерал-адъютант Алексеев неожиданно со всем своим штабом выехал из Порт-Артура с экстренным поездом.
    Желающих уехать оказалось очень много, но так как поезд ушел внезапно, то вся эта публика невольно застряла.
    Я лично видел опоздавшего на поезд нашего дипломата Плансона.
    Какой испуг изображало его лицо и какой жалкий вид имела вся его фигура!
    Дипломат, очевидно, очень боялся остаться в том самом Артуре, который был занят нами «дипломатическим путем».
    Сегодня с севера прорвался поезд, под начальством 4-го Заамурского железнодорожного батальона подполковника Спиридонова, доставивший в крепость массу снарядов.
    Командование эскадрой передано адмиралу Витгефту.
    Завтра, говорят, пригонят в Артур 800 быков. Это является как нельзя более желанной вещью, так как мяса уже два дня нет в продаже.
    Получена следующая телефонограмма.

    Генералу Стесселю.
    26 апреля 1904 года
    Неприятель, по-видимому, двигается по Мандаринской дороге, где у дер. Западной Саншилипу обнаружено до 2 полков; у дер. Эршилипу обнаружены их передовые части; около 200 человек стоят биваком в лощине севернее дер. Аншилипу. Севернее мыса Терминал стоит до 30 судов; восточнее Мандаринской дороги противник в направлении на юг не продвигается. У реки Чань-су-хэ присутствие противника не обнаружено. У бухты Сиц-хао производится с нашей стороны разведка. Сегодня отданы распоряжения и сделаны передвижения.
    Генерал Фок.

    13 мая (30 апреля). Свежо.
    Сообщение по железной дороге окончательно прервано.
    Установка морских орудий на сухопутном фронте идет сравнительно быстро.
    Почты, а следовательно, и известий никаких нет. Слухов же масса.
    Говорят, что японцы усиленно высаживаются в бухте Керр.
    Слыхал, что есть приказание генерала Куропаткина: «НЕ ПРЕПЯТСТВОВАТЬ ВЫСАДКЕ ЯПОНЦЕВ, НЕ ВОССТАНАВЛИВАТЬ ЖЕЛЕЗНУЮ ДОРОГУ И ДАЖЕ ТЕЛЕГРАФА».
    Для нас, обыкновенных смертных, эти высшие соображения генерала Куропаткина по меньшей мере были непонятны...
    Сегодня мне передавали, что все последние брандеры были заново отремонтированы, причем особое внимание было обращено на передачу движения рулю.
    Стоимость каждого брандера определяют в 70-100 тысяч рублей.

    19 мая (6 мая). Чудный, ясный день.
    По случаю дня рождения ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА состоялся парад, на котором присутствовала масса публики и даже дамы.
    Когда под веселые и бодрящие звуки военного оркестра наши солдатики проходили церемониальным маршем, право, как-то не верилось, что мы в блокаде и что эту мощь могут сокрушить японцы: солдатики выглядели такими молодцами.


    [​IMG]


    23 мая (10 мая). Сегодня по городу усиленно циркулировали слухи о каких-то казаках, которым будто бы удалось пробраться с севера сквозь линии японской армии и привезти начальству разные новости. Говорят еще о почтовых голубях, прилетевших будто бы с известиями от нашей армии.
    Все эти слухи и толки оказались, однако, ни на чем не основанными.
    На горизонте утром были видны два неприятельских крейсера, а потом весь день до вечера сновали 11 миноносок. Очевидно, японцы соблюдают строгую блокаду и зорко следят за каждым движением нашего флота, по всей вероятности опасаясь его неожиданного выхода из гавани.
    Днем на рейде вытралили еще 6 мин. Кроме того, две взорвались совершенно самостоятельно.

    ПРИКАЗ
    по войскам Квантунского укрепленного района
    10 мая 1904 года
    № 237
    Всякий день почти я получаю глупые анонимные письма, большей частью даже неграмотные; письма эти наполнены всякими вздорными советами; советы эти вызваны трусостью и боязнью за свою шкуру; мне и времени-то нет читать подобные глупости. Если мне удастся хотя одного подобного писаку узнать и точно установить, что писано им, я объявляю, что выселю его вон из области за Цзиньчжоу и пусть несет свои советы японцам. Заявление, прямо обращенное ко мне, а не аноним, я всегда выслушиваю; за глупое заявление, разумеется, прогоню; за аноним же, если, повторяю, узнаю, буду поступать, как выше указано.
    Генерал-лейтенант Стессель

    29 мая (16 мая). Сегодня заболел начальник штаба укрепленного района генерал-майор Рознатовский и помещен в Красный Крест. Вместо него в штаб назначен полковник Рейс.
    Слыхал, что весь подвижной состав и в том числе все паровозы уведены из Дальнего, только несколько железнодорожных платформ остались в добычу японцам в Талиенване.
    Одно время было решено, что войска 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерала Фока войдут прямо в Артур, но потом предпочли сначала занять позицию у горы Юпиладза.
    Войска медленно начали стягиваться и распределяться на новых местах.
    Сегодня узнал, что по распоряжению генерал-майора Кондратенко перед самым боем на Цзиньчжоусскую позицию почему-то были отправлены 2 пушки Канэ, масса мин и проводов из минной роты, но нам не пришлось извлечь никакой выгоды из этих орудий и мин, так как их не успели установить, и все это досталось совершенно даром японцам. Впрочем, одну пушку Канэ, которую не успели еще сгрузить с платформы, благополучно привезли обратно в Артур.

    5 июня (23 мая). Ясный, теплый день.
    Около 6 час. утра две японские миноноски, пользуясь туманом, подошли удивительно близко к нашим берегам. Когда туман рассеялся настолько, что их можно было заметить, наши батареи, не ожидавшие такой смелости от японцев, приняли их миноносцы за своих и огня не открыли.
    Вечером опять 4 миноносца долго стояли против Крестовой горы.
    Случайно узнал, что все морские офицеры, принимающие участие в работах по доставке или установке орудий флота на батареях, кроме своего морского большого содержания, получают почему-то еще и суточные деньги.
    Флот по-прежнему пребывает в гавани в полном бездействии.
    По слухам, японцы укрепляются на Цзиньчжоусской позиции, и, кроме того, они уже успели проложить переносную железную дорогу от залива Керр, где у них происходит выгрузка разных материалов.

    10 июня (28 мая). Тихо. Погода отличная.
    Сегодня распределяли по укреплениям войсковые части.
    Генерал-лейтенант Стессель сегодня в первый раз за все время посетил 5-й форт.
    О японцах ничего не слышно.
    В 4 часа дня на 6-м форту застрелился капитан крепостной артиллерии Колядинский.
    О причинах ничего не известно, и можно лишь предполагать, что самоубийство вызвано постоянным нервным напряжением и отсутствием всякого сообщения с внешним миром.


    [​IMG]


    17 июня (4 июня). С утра шел сильный дождь. К полудню, однако, погода прояснилась.
    Наш минный транспорт «Амур» ходил куда-то ставить мины и, наткнувшись не то на камень, не то на затонувший пароход, получил пробоину, кажется, впрочем, незначительную.
    Сегодня благополучно вернулся из Инкоу посланный туда под командой лейтенанта Долгобородова наш миноносец «Лейтенант Бураков». Им привезено известие о большом сражении у Ляодуна, которое окончилось для нас, как говорят, не вполне счастливо. Наши потери доходят будто бы до трех тысяч человек.

    18 июня (5 июня). Сегодня с нашего поста у бухты «10 кораблей» сообщили, что у местных китайцев найдена масса вещей, взятых ими, по всей вероятности, с русских военных судов.
    По расследованию дела оказалось, что один из наших миноносцев, потерпевших аварию, был взорван своей же командой, но очень небрежно, и вследствие этого он не затонул, а остался сидеть на камне. Китайцы-рыбаки, найдя его недалеко от берегов, начали понемногу разворовывать оставленное на нем имущество. В числе прочих вещей, найденных рыбаками, была секретная книга флагов и много различных документов. Все эти вещи были у китайцев немедленно отобраны.
    Генерал-лейтенант Стессель сообщил обо всем происшедшем адмиралу Витгефту.

    21 июня (8 июня). В 2½ часа ночи наши приморские батареи открыли огонь по миноноскам и большому пароходу, по-видимому минному транспорту, шедшему от Ляотешаня.
    Стрельба скоро прекратилась.
    Проезжая поздно ночью по Новому Городу мимо знаменитого нашего ресторана «Звездочка», я был очень удивлен, увидев, что ресторан весь освещен, слышится музыка, хохот и крики...
    Оказывается, это кутят наши морские офицеры...
    Тут же видны были и «дамы полусвета», застрявшие на время осады в Порт-Артуре.
    Удивительно неунывающая и беззаботная публика наши милые моряки!..
    Впрочем, не праздновали ли наши моряки авансом вперед будущий свой прорыв с эскадрой во Владивосток, о котором в последнее время так много говорят в крепости?!

    23 июня (10 июня). В ночь на 10 июня несколько японских миноносок пробрались под самый берег Электрического утеса и занялись расстановкой мин у нас на рейде. Наши сторожевые миноносцы, стоявшие в бухте Тахэ, этого не заметили. Капитан Жуковский, командир батареи Электрического утеса, видя на рейде подозрительные миноносцы, донес об этом в порт, но стрельбу по ним открыть не решился, так как был отдан приказ из порта, что охрана рейда возложена в эту ночь на наши миноносцы.
    Рано утром я поспешил на батарею Электрического утеса, чтобы быть свидетелем выхода нашей эскадры. Я приехал вовремя. Суда с 6 часов утра начали выходить из порта на внешний рейд, где под Золотой горой становились на якорь. Всего их было одиннадцать.
    Паровые катера усиленно тралили вокруг нашей эскадры. Вдруг раздается оглушительный взрыв и в каких-нибудь 100 саженях от броненосца «Цесаревич» взрывается целый куст мин. Клубы черного дыма медленно поднимаются и расходятся в воздухе...
    Не успел еще рассеяться дым от первого взрыва, как раздается два новых взрыва, но уже гораздо меньшей силы, около крейсеров «Диана» и «Аскольд».
    Почти одновременно с этим, совершенно самостоятельно, взрываются целых четыре мины в море, против «Белого Волка».
    Причины этих взрывов были для меня совершенно непонятны, так как море в это время было совершенно спокойно и ветру не было.
    Счастье было для нашей эскадры, что она при своем выходе не наткнулась на эти мины, поставленные почти против самого прохода, иначе мы опять легко могли бы увидеть новую ужасную катастрофу, подобную недавней трагической гибели броненосца «Петропавловск».
    Паровые катера продолжали траление рейда до 12 часов дня, но мин больше найдено не было.
    В это время на горизонте появились 18 японских миноносцев, которые, очевидно, следили за нашей эскадрой.
    Только в 2 часа дня эскадра, после напутственного молебна, начала сниматься с якоря. Вперед ее шли паровые землечерпалки и катера и усиленно тралили.
    На горизонте в это время видны были два крейсера и до 18 миноносок.
    Выйдя в открытое море, эскадра наша начала выстраиваться в кильватер, имея во главе «Новика», за ним шли «Диана», «Аскольд» и т. д. Миноносцы шли слева. Как только эскадра вытянулась в кильватер, японские миноноски открыли огонь по нашим миноносцам. Через час перестрелка эта кончилась. Около 5 часов дня наша эскадра начала понемногу скрываться за горизонтом.
    Все мы еще раз послали нашим морякам лучшие пожелания и облегченно вздохнули. Всякий из гарнизона ясно сознавал, что Артур ежедневно может быть атакован японцами с суши. Тогда положение нашего флота было бы совершенно безвыходным.
    Около 9 ¼ часов вечера с моря вдруг донеслась страшная канонада...
    Всех охватило страшное волнение...
    Я тотчас поспешил на Электрический утес, и тут, с его вершины, глазам моим представилась картина, которую я, верно, никогда не забуду...
    Был тихий вечер.
    Эскадра наша в нестройной кильватерной колонне возвращались к Артуру. Японцы ее преследовали, все время атакуя своими миноносцами ее арьергард.
    Слышен был рев орудий большого калибра.
    Первые наши суда, достигнув внешнего рейда, кинули якоря, так как было слишком рискованно ночью входить через проход, загроможденный потопленными судами и брандерами. Остальные суда в беспорядке последовали их примеру.
    Когда эскадра стала уже на якорь у подошвы Золотой горы, японцы повели снова лихую, отчаянную минную атаку. Я лично видел, как два атакующих миноносца развивали такую скорость хода, что уголь не успевал сгорать в топках и выкидывался светящимся снопом из их труб. Можно было наблюдать, как эти две светящиеся точки, далеко видные в море, быстро приближались к нашей эскадре, которая буквально ревела от своей ускоренной стрельбы из больших и малых орудий. К этому реву на море присоединялось громыхание береговых батарей. Канонада была невероятная, и тихая летняя южная ночь как бы усиливала ее своей тишиной...
    После такой ужасной и безнадежной стрельбы миноносцы как будто исчезали, но спустя немного времени появлялись снова.
    И так продолжалось целую ночь...
    Японцы вели одну атаку отчаяннее другой, а наша эскадра отстреливалась да отстреливалась. Миноносцы же наши ночь провели у перешейка.
    С разбитыми нервами и усталый физически от бессонной ночи я покинул Электрический утес около 5 часов утра".

    Михаил Лилье - военный инженер, участник обороны Порт-Артура, мемуарист


    [​IMG]
     
  7. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    "14 января (1 января). Новый год особо не встречали — был с женой в театре «Эрмитаж», смотрели «Пигмалиона» Шоу. Съездил навестить двух Синявских: мальчика Жоржа 14 лет и барышню 16-ти. С их отцом я познакомился в Фергане; он их отправил в Москву учиться. Жорж сбежал на войну числа 22 декабря, оставив об этом записку. Поехал с товарищем украдкой с санитарным поездом дворянской организации. Сели в него под Москвой на станции Кубинка; ехали на площадке, не спали, отморозил ухо. На другой день в Минске их нашел главный врач поезда, отвел к начальнику станции, тот отправил в Москву; приехали сюда 24-го, 25-го утром пришел домой. Говорит: хотел лишь посмотреть позиции; вернулся охотно: ехать было очень плохо.
    Вечером у меня товарищ — М.А. Муравьев из Казани. Там 9000 раненых. Развезти их по уездам не успели — встала Волга. Его двоюродный племянник едет на войну в третий раз: раз был легко ранен, второй — был у немцев в плену полчаса, они его ограбили и сильно побили.
    О газетном «герое» казаке Крючкове слухи: он видел, как русский солдат нес австрийское знамя; убив его, овладел знаменем; два других солдата, видев это, убили его самого.
    Мой двоюродный брат И.А. Коперин считает, что к немецким пленным слишком мягкое отношение: их надо было вешать или рубить им пальцы.
    Расспрашивал знакомых (Карлиных), как они встречали Новый год в ресторане «Метрополь». Говорят: шампанское подавали в кувшинах, а в счете писали «напиток» (вино запрещено).
    Были вечером в гостях у сестры. Судили там о русском крестьянстве. М.А. Щапова утверждает, что оно нерадиво и лениво, оно и бедствует от этого, а не от недостатка земли. Мой двоюродный брат – учитель И.А. Смирнов считает его усердным, но у него мало земли, нет капитала и сбыта. Я и сестра считаем, что один прирост земли ему не поможет: нужны ему и большая культура, и специальное образование, и больше земли, и капитал, и лучшее уменье обращаться с деньгами.
    Солдатам в госпиталях хорошо, в «командах для выздоравливающих» – теснота, грязь, бестолочь. Найти в них после госпиталя места трудно; поэтому госпитали сохраняют у себя места за выпущенными трое суток; они еще могут вернуться, не найдя места".

    "23 января (10 января). В Техническом училище объявлен призыв 1915 года – 888 человек, а в училище около 2,5 тысяч; завтракал там – дешево: котлета 16 коп., кофе – 6.
    Слухи, что в армии не хватает патронов, снарядов, оружия; борются штыками. Но готовят к весне большое наступление.
    Будто бы в воскресенье была на Тверской манифестация за мир. Это новость – ни от кого не слыхал разговоров о своевременности мира. Был только какой-то слух о подозрительных сношениях с немцами Петрограда (это, вероятно, о связях императрицы с ее родными).
    Слухи, что частные фирмы получают из Германии товары; мануфактура Цинделя будто бы заказала 25 000 кусков ситца на поставку в 1916 г.
    У знакомых Крашенинниковых на войне два сына. Один был ранен, пролежал в окопах с трупами 5 суток, обморозился. Теперь поправляется в Москве, еще очень слаб, но его уже опять шлют на фронт. Особые комиссии проверяют все лазареты и жестоко требуют быстрой выписки. Будто бы много пленных немцев померзло в поездках".

    1915г.


    "16 февраля (3 февраля). В Москве газовый голод, так как железные дороги реквизировали для себя уголь, отправленный газовому заводу. Центральные улицы в темноте; на окраинах светло – их недавно осветили электричеством. На квартирные газовые кухни дают газ с 11 до 2 и с 4 до 7 часов.

    18 февраля (5 февраля). В квартирах холод: дрова, стоившие 10 руб. сажень, стоят 50. Продуктов мало; мы услыхали, что на Сухаревском рынке есть смоленская крупа; купили пуд, но остались без хлеба.

    21 февраля (8 февраля). С продовольствием все хуже. В Думе вчера – почти революционные речи. Перед булочными – очереди в 100-200 человек; хоть бы скорее ввели хлебные карточки. Кажется, перестали пускать солдат и сестер за продовольствием без очереди.
    Государство принудительно задешево скупает продовольствие, которое у него часто гниет. Производить его невыгодно, значит, на будущий год его будет меньше.

    13 марта (28 февраля). С убийства Распутина в декабре уже ждали революции; она пришла. Ближайшая причина – нет хлеба; что нет другого продовольствия, уже стало неважно. Чтобы получить 1-2 фунта хлеба, надо было стать в очередь перед лавкой за 2-3 часа до открытия. Чтобы получить больше, надо было становиться всем членам семьи. В очередях по 150-200 человек. Когда подходит очередь, хлеба часто не оказывается.
    По слухам, мать шестерых детей повесилась, не имея чем их кормить. Пошли слухи о беспорядках в Петрограде. Там перестали выходить газеты – значит, там забастовка. Вчера опубликован указ от 25.2 о перерыве занятий Государственных думы и совета.
    Сегодня с 10 часов прекратился трамвай. В Техническом училище студенты объявили забастовку. Вечером я в Городской думе. Слухи: в Петрограде стрельба, войска переходят на сторону Государственной думы; она отказалась разойтись. Ее председатель Родзянко послал государю телеграмму, в ней: «промедление смерти подобно... смените старую власть...» Думу хотели разогнать, подошедший полк защитил. Премьер Голицын подал в отставку, государь из начальника штаба Алексеева и министра Протопопова выбрал первого.


    [​IMG]


    14 ноября (1 ноября). Императорская власть сметена единодушным порывом народа; так она всем опротивела, что никто не подумал ее защищать. Сорганизовалось Временное правительство из беспартийных, кадетов и социалиста Керенского, которого его товарищи туда не пускали. Потом упросили и социалистов войти туда. Тогда они захотели выгнать остальных. Перед толпой и солдатами стали все танцевать от Керенского до Львова и Гучкова. Все уступали и убеждали, но не действовали. Даже наш рядовой инженер П.П. Юренев, попавший в министры, оказался энергичнее.
    Дошло до восстания большевиков 3-5 июля. Правительство попробовало быть строгим, вызвало Корнилова, но испугалось и его предало.
    И вот в конце октября новое восстание в Петрограде и Москве; оно оказалось легким, так как власть сумела восстановить против себя весь народ, разрушив и тот остаток порядка, который остался от императорской России.
    Почти никто не поддержал Керенского ни в Петрограде, ни в Москве, хотя против большевиков многие, если не большинство.
    В Москве с началом восстания (26 – 28.Х) образовался при эсеровской Городской думе, избранной 25 июня с головой Рудневым, Комитет общественного спасения; туда кадеты, несмотря на их желание, допущены не были, кроме товарища головы П.А. Бурышкина. Комитет начал сопротивляться большевикам, но его поддержали лишь юнкера. Наступила война; юнкера заняли позиции, солдаты их выбивали. Сейчас за юнкерами лишь Кремль да район около Арбата.
    Население и часть гарнизона пассивны. Солдатам помогает, кажется, ничтожная часть рабочих. Но если нет сочувствия большевикам, то еще его менее – Комитету; ведь неизвестно даже, за что он борется, Временного правительства уже нет, в организацию нового никто не верит. Масса думает: из Керенского ничего хорошего не вышло, попробуем большевиков. Интеллигенция потеряла доверие и к умеренным социалистам (от меньшевиков до эсеров) за их заигрывание с большевиками, за неумение быть твердыми, а народная масса – за неумение если не улучшить экономическое положение, то хоть задержать его падение. Пока анархия растет; настанет необходимость диктатуры, и народ примет диктатора, пусть жестокого, но дающего порядок. А вдруг она кончится восстановлением императорской власти и реакцией?
    Пока, с 28.Х по 11 .XI, Москва такова. Днем на улицах экипажей почти нет. Трамвай стоит. Пешеходов порядочно — бегают по знакомым узнавать новости. Патрули по 2 — 3 солдата с ружьями. Съестные лавки торгуют, ворота заперты, за ними дежурства жильцов, организованные домовыми комитетами. Издали слышны отдельные ружейные и орудийные выстрелы; где они — не знаем. Почты, телефона нет. Три большевистских газеты выходят.
    С пяти часов на улицах пусто и темно. Спят не раздеваясь, боясь грабежей, погромов и обысков.
    У нас в доме лишь один мужчина, семь женщин и один мальчик, дежурить некому. Правда, в семье дворника три мужчины, две женщины, но они дежурить не станут — «нам ни к чему».

    16 ноября (3 ноября). Стрельбы нет. Комитет и юнкера сдались вчера вечером. Чувствуем облегчение: защита Кремля уже несколько дней стала бесполезной. Пешеходов много, появились ломовые, открылись магазины, кроме съестных. Вчера было заседание Басманного комитета кадетской партии; решили считаться с властью большевиков и при надобности помогать ей по обеспечению порядка, безопасности, продовольствия. Днем собрание преподавательской коллегии в Техническом училище; решили на днях открыть училище.
    Трамваев, уличного освещения, телефона, полиции нет. Дворовая сценка: пять-шесть девочек с палками учатся «воинскому строю» под руководством мальчика; очевидно — «женский батальон».

    18 ноября (5 ноября). Басманный комитет кадетской партии решил участвовать в выборах 12 — 14.11 в Учредительное собрание и просить районную думу об обеспечении свободы слова и печати; теперь выходят газеты, большевистские, меньшевистские и эсеровские; они все промеж себя ругаются. Большевикам хотелось бы представить бывшую борьбу как борьбу рабочих с буржуазией, а прочие социалисты говорят: нет, это ведь ни с вами дрались; и это верно.
    Сколько видно, «красная гвардия» — это рабочие, но самые молодые, 95% еще без усов. Рабочих постарше туда тащили, но они (например, сын няньки Менкелей, кондуктор) упирались и прятались.

    20 ноября (7 ноября). Мой магазин открылся; 6 служащих явились без разговоров. 18.Х союз торгово-промышленных служащих объявил забастовку в книжных магазинах с требованием коллективных договоров между союзом и хозяевами. В нем ряд неприемлемых пунктов: прием и увольнение лишь с согласия союза, пенсии, увеличение жалования в 2 — 4 раза и т.д. Забастовка сама собой заглохла.
    Вечером заседала районная дума. На наше заявление большевистский председатель ответил: свобода печати восстановится, а другие свободы и не стеснялись".
    1917г.

    Николай Щапов - доктор технических наук, профессор, гидротехник, историк, фотохудожник



    [​IMG]

    Фотографии Николая Щапова
     
  8. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    1918г.


    "13 февраля (31 января). Хлеба нам дают по 1/4 фунта в день на карточку. Если мои внуки будут удивляться, как мы остались живы и откуда мы брали столько денег, чтобы все-таки пропитаться, пусть извлекут себе из этого полезный урок: прежде всего никогда, ни при каких условиях не отчаиваться и поэтому ничего особенно мучительно не бояться. Но, может быть, мы еще умрем с голоду, но тогда и внуков не будет.

    14 февраля (1 февраля). В 53 года я не чувствую себя старой. Мне все кажется, что я «поправлюсь», окрепну и тогда «смогу опять жить». Но в какой же жизни? И как мне оправиться и окрепнуть? Надо бы освоиться с мыслью, что всему уже конец, а с этим не осваиваются. Мелькнет это сознание и пропадет. <...> Мне бы надо было какую-нибудь работу, обязанность. Какой-нибудь смысл, оправдывающий мое существование. Ленива я или слаба? Я уверена, что лень у меня сильнее слабости. И нет привычки трудиться.
    Ах, если бы я могла писать! Уеду в Михайлов и начну писать, попробую, поупражняюсь... А если вернется моя способность? Какое счастье!
    Но надеяться на это трудно. Я думала, что в этих тетрадях, которые я сейчас исписываю, я могла бы расписаться. Но я добросовестно искренна. Самое легкое вдохновение уже не допускает искренности, потому что она ничто перед вдохновением, всегда новым, всегда неожиданным, дающим то, чего в себе не знаешь, но носишь — не зная. Это рождение, а не анализ. Разве можно заранее хорошо знать то, что родится. Если оно и похоже на ложь, то это ложь живая и вернее мертвой правды.
    Вдохновение. За одну строку, продиктованную им, я бы с радостью отдала всю свою тепленькую правдивость и знала бы, что сказала то, что может загореться и в другой душе, а не добросовестно согреться и сгнить в моей собственной. Когда человек бездарен, он может быть черезвычайно последователен, логичен и прав, нрав до бесконечности. Но и правота его, и логика, и последовательность, все бездарно, как он, недолговечно и может быть сметено одним взмахом вдохновенного крыла.

    14 ноября (1 ноября). Очень я приспособилась писать в теплых перчатках, ничуть они мне не мешают.
    Читаю Гоголя, и вот окончание «Мертвых душ»: «Русь, куда же несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земле, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства».
    Почему он тогда это написал? Как пророчество.
    <...> Сегодня много думала о Феде. Вчера, когда была у него, он показался мне очень изменившимся, стареньким, но очень напряженным, бодрым, полным своей живой веры. Мне хотелось сказать ему что-нибудь очень ласковое, и я ушла с грустью: сказать мне не удалось, как-то не вышло. И я унесла свое чувство с собой. Отчего вдруг бывает прилив любви к человеку, которого видишь часто? Сегодня Лева возил на санках дрова. Я видела в окно, как он, нагнувшись от усилия, в полушубке и серой шапке, вытягивал санки из-под ворот, и любила его до боли. Ставя самовар, разогревая кашу и овощи, я была счастлива, что сейчас он придет завтракать со мной и я его накормлю, как дорогого гостя. Но самовар я поставила плохо, и Анюта была мною недовольна.

    25 ноября (12 ноября). Федя сказал: напиши что-нибудь в Единение. Я все думаю об этом. Но разве я еще в состоянии что-нибудь написать? Это все равно, что заплести косу из сбившегося колтуна. Ни себя, ни жизни, ни людей я уже не знаю. Мыслям своим не верю, чувства мои сосредоточились в одну тоску и тревогу за Нину, в одно упрямство пережить разлуку с ней. «Напиши что-нибудь». Но написать, это знать. А что я теперь знаю? Только свою нищету, свое ничтожество, тот обман, который давали мне моя прошлая обеспеченность и сытость.
    Так холодно, что я сижу в двух халатах, сверх двух вязаных фуфаек, в теплых туфлях на две пары чулок, в длинных гетрах и митенках, но согреться не могу. Подержала руки в теплой воде, они отошли, но сейчас опять замерзают. Как же я буду штопать свои чулки? Я поминутно откладываю перо и засовываю руки в рукава Мишиного халата. А не хочется бросать писать. Но надо куда-нибудь идти, чтобы ходьбой согреться. Но скользко! боюсь. Мука ходить по гололедице, а сегодня тает. И куда идти? Сидеть над тетрадью — как спокойно и хорошо! И этого нельзя?

    1 декабря. Мы сегодня с Алешей удивлялись, почему время так скоро идет. Летит! Ну, у него, у Алеши, жизнь более или менее интересная: он занят и занят своим искусством, творит, имеет успех, удовлетворен. Он вроде Феди! А я? Я делаю то, что меньше всего любила и больше всего избегала: я целый день думаю о том, как и чем кормиться, как что-нибудь сэкономить, спрятать, уберечь, найти, купить, выдумать... Все еда и еда! У меня нет тени удовлетворения. О личной жизни, о своей любимой работе, о развлечении — у меня нет и мысли. Я боюсь ближайшего будущего как самой реальной осязаемой опасности. Я разлучена с Ниной и даже не имею о ней вестей. А для меня время тоже бежит, как и для Алеши, и дни мелькают один за другим. Только что было воскресенье, а сегодня оно опять!
    Вчера был очень уютный, приятный вечер. Сперва был Вася и пил чай. В сущности, мы, конечно, все пили чай, и пили с ожесточением. Лева — потому что только что мылся и принял ванну. Лодя — потому что поздно вернулся со службы, устал и озяб; я — потому что холодно и глотать очень горячее прямо наслаждение; Вася — потому что, конечно, у него были свои причины, но он «гонит» чай, по выражению Левы, в любое время. Вот мы все «гоняли» чай и выпили два самовара досуха. Потом Лева и Вася ушли, и тут-то оказалось, что в кухне топится плита, потому что подошло тесто и надо месить и ставить хлеб. Мы с Лодей забились в теплую, теплую кухню, грели свои туфли, халаты, грелись сами и мешали Анюте. Хлебы пеклись, и в кухне удивительно вкусно пахло.
    От одного запаху страшно захотелось есть, и Лодя стал подбираться к тому, чтобы я испекла картофельных блинов. От этого я отказалась, но Лодя опять стал пить чай и потом мы с ним съели по луковке с хлебом и солью, да Анюта еще сунула ему чего-то. Эта топящаяся плита оживила весь вечер и сделала его приятным и необычным. Хлеб удался.

    2 декабря. <...> Нас хотят выселить или уплотнить. У меня нет права иметь даже маленький собственный уголок. Ох, как я боюсь этого выселения! Как мне жалко, жалко лишаться своего угла! Как хочется устроить хоть как-нибудь, чтобы остаться.
    <...> Ходила в кооперацию и надеялась что-нибудь купить. Дали 4 куска мыла и 6 фунтов соли. Есть тертый шпинат. Зачем он мне? Это не сытно. Больше ходила для того, чтобы согреться, отогреть ноги.
    И вот передо мной целый вечер, длинный вечер одиночества, тишины и свободы... Я еще даже не знаю наверное, что меня выселят или уплотнят. Я еще ничего не знаю и могу чувствовать себя как хочу. Эти последние минуты «незнания» становятся мне дороги, а прежде они были или неприятностью, или тревогой, или даже горем. Экономия неприятных чувств.

    27 декабря .По докладу нар. ком. труда т. Шмидта об установлении десяти праздничных дней отдыха, кроме воскресных дней и дней, посвященных воспоминаниям об исторических событиях, Моск. совет проф. союзов постановил считать за праздники: рождество два дня, пасху два дня, духов день, благовещение, преображение, вознесение, успение и крещение. Установлены десять праздников по старому стилю. Накануне рождества и пасхи занятия кончаются в 12 ч.
    <...> Как хорошо, что я стала писать свои воспоминания! У меня есть определенная мысль. Я не бережу свои раны, отвлекаясь. Я и не подозревала, какое у меня было удивительно праздничное, даже блестящее прошлое..."

    Авилова Лидия Алексеевна - писатель, мемуарист.


    [​IMG]
     
  9. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    1919г.

    "10 февраля. И вот, хочется быть бодрой и веселой. Так надоело мне угнетение, подавленность духа и добровольное заключение в моей тесной комнате среди мокрых стен с температурой 2-3°! Так надоело. Жить этой нищенской жизнью! Сколько месяцев я сплю одетая, под тяжестью одеял и шубы, которые я с трудом натягиваю на себя, так это тяжело, утомительно. Как утомительно, что все, что я беру в руки, — мерзло, сыро, невыносимо! За каждым пустяком, который мне необходим, надо куда-то лезть, что-то разгораживать, отмораживая себе руки. Как ужасно утомительно, что скатерть на моем столе мокрая, спички отсырели, папиросы отсырели, сахар отмокает, сахарин разбухает, хлеб плесневеет, с окна течет под кровать, подушки ледяные, конверты сами собой запечатываются, перья ржавеют, даже книги портятся.

    5 марта. Вчера была на Мясницкой, на Кузнецком, в Газетном. О, что это за вид! Мясницкая в таких сугробах, в которых могли нырять наши предки в своих возках. А Петровка! Все эти заколоченные досками окна магазинов! И всюду, всюду шуршат и скрипят салазки, салазки, салазки... Медленно прополз служебный вагон трамвая с зажженным фонарем, точно в погребальной процессии. Желтый огонь под ярким лучезарным солнцем. Протарахтело несколько автомобилей, тяжело ухая в ухабы. Как злые насекомые промчались мотоциклетки со свистками, с выстрелами, с треском...
    И опять скрип и шуршание по снегу салазок, скрип шагов, негромкие голоса... То, чего раньше на улицах не было слышно...

    23 марта. Лева притащил 1 1/2 пуда картофеля и столько же сухих овощей, да еще мороженой свеклы, луку... Второй день мы пьем морковный чай, и, к моему удивлению, это не только не скверно, а прямо хорошо. Цвет чая естественный, чайный, вкус... просто никакого и поэтому очень легко не заметить, что пьешь. Конечно, запаха чая нет, но нет и другого запаха. Гораздо лучше земляничного, фруктового, черносмородинного. Чая нет, а моркови много. Ко всему можно приспособиться!

    17 мая. С 15 мая мы сидим в темноте. Электричество окончательно бездействует. Свечи стоят 70-80 руб. фунт. Поневоле надо рано ложиться. Но теперь темнота не так страшит, как зимой, хотя весна необыкновенно холодная. Вчера ночью, говорят, было 3° мороза. Днем — 2-3° тепла. Ветер, пасмурно. Опять в квартире сырость, а наши часы, очень чувствительные к сырости, начали бить с дрожанием, охрипшим голосом.
    <...> Я записалась в члены проф. союза писателей. Получила охранную грамоту...

    Лидия Авилова


    [​IMG]
     
  10. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    1917г.

    "11 марта (26 февраля). Сегодня 26-го все газеты не вышли. Весь город наполнен войсками. «И кого ты тут караулишь?» — говорит женщина своему солдату. И так видно, что он не знает, кого он караулит: враг свой.
    Только он один говорит одно, а когда будет вместе с ротой, то он будет другим. Патрульный солдат не пропускает рабочего: нельзя за малым. «А другое что можно: за большим?» — «То, — отвечает солдат, — можно, а это нельзя». И не пропускает. То, другое (большое), может быть, совершится в эти дни и разрешит положение. Действия правительства нетрудно разгадать: когда внутри обострится до последней степени, назначит диктатуру и заключит мир (в обществе очень распространена легенда об одном пункте договора с союзниками: если внутри будут серьезные беспорядки, то Россия может заключить сепаратный мир). Сила движения в том, что крайняя правая (и одной правительство) не хотят воевать и крайняя левая (рабочие); двигаясь к цели, заключению мира, в конечной цели они совершенно расходятся: одни желают абсолютной монархии, другие социальной революции.
    Фабриканты говорят, что забастовка не экономическая, а политическая. А рабочие требуют только хлеб. Фабриканты правы. Вся политика и государственность теперь выражаются одним словом «хлеб». Как вначале вся жизнь государства была в слове «война!», так теперь в слове «хлеб!». Так что историк первую часть эпохи назовет Война и вторую Хлеб.
    Рота солдат, проходя по Садовой, прислушивается.
    — Двенадцать часов? — говорит унтер.
    — Двенадцатый выстрел! — отвечает солдат. Так и солдаты настроены: ожидают выстрелов.
    В бюро нашем кутерьма: потерялась шифрованная депеша о забастовке на патронном заводе, беда, просто беда, ищем, ищем, головы потеряли.
    Есть такое общее ощущение, что эта забастовка с лозунгом «Хлеб» прорвала фронт мировой войны, и вся эта теория, кадетская ученая программа войны рушится. То была война, а то хлеб, то армия, а то «хлебармия».
    Интересно вспомнить то время, осенью, когда я, интеллигент, явился на биржу хлеб свой продавать и чувствовал, что нелепо это, нехозяйственно, бесполезно — я один продаю!
    Общее мнение теперь, что хлеб есть, и градоначальник вывесил объявление, что хлеб в Петрограде есть. И так вообще по Руси: «хлеб есть», но хлеба не дают.
    Знакомые барышни стоят в очереди за хлебом: — Вы как сюда попали? — Мы шли на выставку Союза художников, смотрим, очередь коротенькая, и стали. Мы всегда, как увидим коротенькую очередь, за чем бы ни шли — остановимся. – Как птички... Приходим на выставку с кусочками черного хлеба — хлеб этот для дома, для семьи, а вот картины для себя: то хлеб, а то совсем другое, и та барышня милая, что стала в очередь из-за хлеба для семьи, мила.

    14 марта (1 марта). <...> Наскоро пишу я записку, кто я такой, что нужно делать после меня с имуществом, и в конверте запечатанном опускаю в боковой карман. Швейцариха радостно меня встречает и рассказывает все новости, которые я, впрочем, тоже знаю: о Думе. «Присоединяются, присоединяются!» — радостно повторяет она, — а царя больше не будет».
    Глядя на нее, я вспоминаю, что говорил Андрей Белый о состоянии духа, вышедшего за пределы черепа, я думаю — не думаю об этом, но знаю: за черепом швейцариха. И на улице тоже так: всюду слышна стрельба, а лица радостные, как на Пасху, все, как швейцариха.
    По пути на студенческую сходку в Университете я захожу в Министерство позавтракать. Чухонка отказывается: чиновников она больше кормить не будет, за что кормить чиновников? Она понесет обед солдатикам. Один старый чиновник говорит ей: «Кто еще знает, как повернется, советую покормить и солдат, и нам сейчас дать хоть немного». Она вдруг что-то соображает, дает нам по кусочку телятины. «Вот так-то лучше!» — говорит старичок. Из любопытства прохожу по зданию Министерства: все пусто, нет ни души. Зато в Университете, как в 1905 году. Только теперь еще тут солдаты, и студенты их называют «товарищи». Нарастающая тревога... Чувствуется, что не праздник это тем, кто делает, что это все тыл: тут радуются, а там?.. И кажется, что толпа уж не такая радостная.
    Швейцариха открывает мне дверь, я хочу разогнать свои нехорошие чувства о радость ее и говорю ее словами, что все присоединяются. Но она мрачная говорит: — Кто знает, будет ли нам от того лучше? Пораженный, смотрю на швейцариху, в чем дело? И она мне подробно рассказывает, что жил в этом доме пристав и убежал, а теперь солдат с ружьем пришел к ней за приставом, [выдать пристава] и грозил ей. Швейцариха теперь совсем не такая, как утром, и повторяет: «А хорошо ли, что так сделали?»
    И уверены, что не будет выстрела, и нет — вдруг началось. В сердце творчества — в Думе.
    Рябой солдат уверен, что Смиренский от радости умер (что выпустили). Как арестовали Хабалова, обстрел Зимнего Дворца, раздача оружия малолетним, начинают разбивать ренсковые погреба. Вопрос — где царь? Легенда слабая: «Царь сдался». Обстрел Зимнего Дворца. А Протопопов будто бы скрылся в Зимнем Дворце, но ему предложили сдаться, потому что из-за него разобьют дворец, и он сдался и впал в обморок, и его на носилках унесли в Думу.
    Жуткий вопрос, что делается в остальной России — никто этого не знает. И кто-то говорит: «А радость какая, будто Пасха».

    7 апреля (25 марта). Солдат без оружия, жалкий, потрепанный ходит по улице и просит хлеба, говорит, что с фронта. И всего таких еще до революции было два миллиона — сколько их теперь?
    Работа органическая нигде не налажена, и со всех сторон предупреждают о возможности новой катастрофы. Усиливается раздражение на Совет рабочих и солдатских депутатов.

    13 апреля (31 марта). Россия была до сих пор страною таинственной, с народом-сфинксом, как было принято говорить.
    Теперь неизвестная страна показалась. «Земля!» — воскликнули на корабле. И вот корабль причаливает к этой новой земле.
    Когда тревога, похожая на состояние души во время кораблекрушения, миновала и мы увидели, что жить еще можно, и оглянулись вокруг себя, то услышали, что все вокруг заботятся о хлебе насущном, становятся в бесконечные очереди перед хлебными лавочками, пробуют раздобыть сахару, масла, мяса. Было похоже на кораблекрушение, после которого мы попали на землю необитаемую и стали придумывать средства жизни на этой новой земле.
    Раньше мы жили в стране неподвижной.

    10 мая (27 апреля). <...> Через ряд комнат я прохожу в регистратуру сдать подписанные бумаги. Барышни уже ничего не делают и обсуждают вопрос, какими улицами безопаснее пробраться домой. Два делопроизводителя, один археолог — старичок, большой консерватор, горячо говорит другому, который под влиянием времени попал в оппозицию: «И все-таки у нас хлеб есть!» — «Что же из этого толку, — отвечает другой, — если повсюду на фабриках и в городах голод». — «И все-таки, — твердит археолог, — у нас хлеба много, я только это хочу сказать, что у нас хлеба много». — «А Суд горит!» — «И все-таки хлеб у нас есть!» — горячится старичок и пространно развивает свой план экономической организации. Свои бумаги я распоряжаюсь отправить Министру Земледелия и покидаю службу. Многие выходят со мной раньше времени, но многие и остаются на своих местах. Пустынная набережная, где стоит наше Министерство, теперь наполнена людьми, все смотрят на дым пожара, одни говорят, что горит Арсенал, другие, что Окружной Суд. Странно играют часы в моей тихой квартире свою немецкую песенку, невыносимо, невозможно сидеть дома одному. Я звонюсь к приятелю художнику: «Что вы делаете?» — «Сижу с акварельными проектами». — «А знаете, что происходит?» — «Нет, ничего не знаю». — «Сейчас я приду к вам». И я иду к нему в гости, чай пить. На улицах много людей, главное потому, что нет трамваев. На четырнадцатой линии я слышу разговор кого-то с дворником: «Завтра будет объявлено осадное положение». — «От кого же осадное положение?» — спрашивает дворник. Итак, его вопрос такой смысл имеет: враг, против которого осадное положение, — все.
    — А кто введет? — спрашивает дворник. — Правительство. — Правительство?
    В этот момент вдруг совсем близко от нас (на 16 линии) раздались те звуки машин смерти, которые я слышал на войне. Только теперь было гораздо страшнее, потому что там я шел на это, а здесь я шел пить чай к художнику..."

    Михаил Пришвин
     
  11. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    1917г.


    27 июня (14 июня). Скосили сад — своими руками. Чай пьем в скошенном саду, а с другого конца скошенное тащут бабы.
    Идем пугать баб собакой, а на овсе телята деревенские. Позвать милиционера нельзя — бесполезно: он свой деревенский человек, делает свое дело, пашет или возит навоз, кум и сват всей деревне и против нее идти ему нельзя. А денег получает 100 р. в месяц.
    Сосед мой читает французскую революцию и повторяет: «Робеспьер, Робеспьер!» — вероятно, он это относит не к бабам и нашим милиционерам, а к тем, кто устилает путь в ад добрыми намерениями (Керенский).
    Неудобства самоуправления: урядник — власть отвлеченная, со стороны, а милиционер свой, запутанный в обывательстве человек. Председатель земской управы Мишуков был старостой у Стаховича, можно себе представить, сколько у него местных личных интересов! И так из государства с границами далекими, как горизонт, постепенно переходишь в мелочную волостную республику.
    Приезжают два члена земельной комиссии описать мою землю, два малограмотных мужика, один спрашивает, другой записывает, спрашивает небрежно, без плана, записывает на грязном лоскутке бумаги кривульками, путаными рядами, вверх, вниз, сбоку нечиненым карандашом, слюнявя и облизывая пальцы. Объясняю им, как что нужно разграфить бумагу и над графами заголовки подписать. Шемякин суд.
    — Дожидаемся, — говорят, — дезинфекции. Что такое «дезинфекция», объяснили: «Конторские книги».
    Соседу рассказываю про дезинфекцию, он смеется и говорит: «Робеспьеры, Робеспьеры!»
    С каждым днем налетают бабы: у Лидии Михайловны взорвали лук, посаженный для себя возле самого дома. Непонятно, куда делись, чем занимаются теперь маленькие девчонки, которые раньше ходили на полку огородов по имениям и хуторам.
    Вот еще большая новость: отказываются от земли. Суслово чуть не разодралось из-за земли с Левшиными. Упросили Левшинские Лидию Михайловну написать Земельному Комитету, что передает землю свою Левшинским. Комитет согласился. А вот, когда пришло время пахать, отказываются: тот не идет, другой не едет. И постановили всем обществом: от земли отказаться. Это новое доказательство, что земля, которой ждут эти люди, не земля Адамова, место применения труда, а земля Революции — Соблазн.
    Толстой не прав, говоря, что человека трудящегося, семейного, скромного не может коснуться «анархия», потому что за такого человека будет большинство, которое состоит из таких же людей. У нас в Хрущеве единственный настоящий труженик дворовый человек Иван Митрев. У него не было аршина земли. Снял кусочек в аренду под огород. Из года в год стал разделывать и торговать овощами. За десятки лет нажил денег, стал арендовать пахотную землю, купил десять десятин. Уверен я, что и его обидит так же, как помещика, то самое Толстовское большинство, если один только большевик приедет и скажет против него на митинге.
    Дело в том, что честное большинство образуется всегда уже после обиды и существует не в действительности, а только в воображении авторов романов с хорошим концом.

    11 июля (28 июня). А может быть, буржуазная культура давно уже включила в свою культуру социалистический фактор и социалисты наши просто восстанавливают русский сарафан?

    23 июля (10 июля). Тихая минута. Промчалась весенняя зима и буря, снова зеленеет сад, и черный бычок наш с меткой на лбу ходит вокруг кола и жует. Я сижу на террасе своей и, облокотившись о перила, будто плыву на корабле, и несется корабль быстро во времени.

    16 августа (3 августа). Коля сеялку не дал, я поехал к Андрею, и тот пришел на поле и научил меня сеять руками:
    — Леши, а хочешь и не леши — рука меру знает, горсть укажет. Из-под низу вей, кидай, с гордостью, с гордостью, полную горсть бери, махай, пускай не задерживая. Под ветер иди! Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!
    Раньше удивлялся на вымирающих стариков, сеющих руками, а теперь сам хожу. Как это было красиво смотреть и как тяжело нести на шее пуд ржи.

    27 сентября (14 сентября). Власть оголяется. Это не власть, а только скелет ее, кости. А кости власти — честолюбие и самолюбие. На скелете нет не только чувства долга, чувства родины, самопожертвования, но даже камер-юнкерского и коммерческого мундиров. Честолюбие в надежде и больше ничего.
    За властью теперь просто охотятся и берут ее голыми руками. Так настанет время, что и землю будут брать голыми руками, и, как говорит Никита: «Земли будет много! да некому ее обрабатывать». Это будет земля оврагов.
    Власть голая, не одетая в земные творческие одежды, власть без земли и земля без власти.
    Буржуазия. Без всякого сомнения, это верно, что виновата в разрухе буржуазия, то есть комплекс «эгоистических побуждений», но кого считать за буржуазию? Если взять даже какую-нибудь самую малоземельную деревушку с 20 саженями надела, то там человек, имеющий одну лошадь, есть буржуй по отношению к безлошадному. (Из-за чего несет общественные работы: «Давай лошадь!») Но если взять психологию безлошадного, то он является двойным, тройным буржуем: тот уже пережил это чувство, а у того оно в состоянии младенчества, легкости. Кто же буржуй? (Буржуазией называются в деревне неопределенные группы людей, действующие во имя корыстных побуждений.)
    В начале революции было так, что всякий добивающийся власти становился в обладании ею более скромным, будто он приблизился к девственнице. Теперь власть изнасилована и ее ебут солдаты и все депутаты без стеснения.
    На демократическом Совете 14 сентября. Предпарламент.
    Ошибка Чернова: Заигрывание с народом.
    Плох тот автор, который ищет себе читателей, и плох журналист, который [считает] читателей бесплатными приложениями.
    Беспорядок на улице перед театром. Офицер говорит: — Чего толчетесь, Керенского смотреть? Вот не видали добра!
    Давно журналисты в оркестре: журналисты в сундуке. Люди: это деятели 1905 года — вот [например] Владыкин, вот С. Маслов из моего родного города Ельца. К ним прибавить тех, кто вновь продрался в интеллигенцию, «полуинтеллигенты», солдаты, кооператоры, столичная большевистская чернь...
    Керенский действительно выдающийся человек. Чернов не мошенник, нет — это просто маленький человек от литературы, — раз он может с пафосом кричать о категорическом императиве; нет! это не крупный мошенник Каменев — камень. Большевик. Кто же это кричал? большевик запрятался сзади и кричал: «Это не я!»
    Для будущего драматурга будет очень легко изобразить небольшой эпизод мировой войны, который представляет собой демократическое совещание: потому легко, что оно даже и совершается в здании Драматического театра.
    В оркестре, как бы из подполья, сто человек хроникеров, стенографистов, журналистов с точностью записывают происходящую драму.
    На меня, приехавшего из провинции, сильнейшее впечатление производит выступление Керенского. Я делюсь своим впечатлением с журналистами, и они, конечно, смотрят на меня как на провинциала: они сотни раз слышали Керенского и на них его слова не действуют. Мало-помалу и мной овладевает то же странное состояние: это не жизнь, это слова в театре, хорошие слова, которые останутся словами театра.
    Конечно, многие из присутствующих, говорящих об обороне страны, готовы пойти на фронт и положить свою жизнь за родину: но что из этого? Нужно не «я готов умереть», а «мы готовы»...
    — Все ли тут согласны? — спрашивает Керенский, — я не могу здесь говорить, если не уверен, что тут присутствуют люди, которые готовы назвать мои слова ложью!
    — Есть такие, — хором отвечают большевики.
    Керенский борется с большевиками, происходит драматическая сцена. Публика, кажется, готова разорвать большевика, кричат: «Где он?» — ищут.
    И вот один поднимается и вызывающе смотрит. Потом шум стихает. Большевик садится. А Керенский продолжает говорить о защите родины.
    Керенский большой человек, он кажется головой выше всех, но только если забываешь и думаешь, что сидишь в театре.
    В действительной жизни власть не такая, она страшная. Эта же власть кроткая, как природа, приспособленная художником для театра.
    <...>
    Мы, живущие чувством обыкновенных сынов родной земли, не можем понять, оправдать, вынести всю эту низость человеческой звериной природы. Они могут, они это не замечают, они презирают.
    Мы не понимаем и говорим: это не революция, а смута, потому что революция есть этап мировой истории, а смута — это дело домашнее, это китайская революция. Но большевик, настоящий, идейный, он весь только и держится этой особенной верой, что наша революция есть факт мировой, этот новый строитель всей мировой жизни. Вера эта не воплощенная в личность, вера Наполеона, это интернационал, дважды два четыре.
    Так воцарился на земле нашей новый, в миллион более страшный Наполеон, страшный своей безликостью. Ему нет имени собственного — он большевик.
    Смута или революция.
    Вы говорите: это смута, потому что мы ничего не достигаем и все теряем. Но их не страшит потеря, даже полная гибель страны. Нация не может умереть. И если сейчас даже будет торжество капитализма, то ведь это на время, а потом опять пожары. С точки зрения большевика оборона вовсе не отрезается, но она признается фактом обыкновенной жизни, как ежедневная наша пища. Энтузиазм большевика идет мимо обороны, и горе тем, кто противопоставит этому энтузиазму интернационала энтузиазм обороны: это мещане, которые материальность ставят своей конечной целью".

    Михаил Пришвин
     
  12. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    1917г.

    "12 ноября (30 октября). Раньше я не понимал сердцем, почему наши «идейные» старики так ненавидят «Новое время» и как можно так ненавидеть газету. Теперь я совершенно так же ненавижу «Новую Жизнь» и все ее Иудушкино племя. И если так будет продолжаться дальше, то политическая злоба отравит сердце. Вот попробуй теперь сказать, как раньше: «Я стою выше партии!»
    Долетел голос в трамвае:
    — Кто идет за правду, а кто за деньги.
    В Думе устанавливается терпимость к большевикам, значит, слякоть, и Марья Михайловна в отчаянии вопит:
    — Я уйду в Жиронду.
    — В Жиронду, Марья Михайловна, к кадетам!
    — В Жиронду!
    О Керенском ничего не известно. Грешный человек, желаю, чтобы его убили, и потом войско его создало легенду и пошло по-настоящему, без разговоров. Мы измучены несогласием соглашений, необходимо что-то высшее партий.
    Большевики не партия, а дух, порожденный столкновением партий и их словесным бессилием. Против этого духа помрачения должен подняться дух земли и все очистить.
    Позор, принятый в Думу через большевиков, должен быть искуплен, иначе нет у нас отечества. А на это чувство гнева отвечают предложением компромисса.
    О Москве ходят темные слухи, соседка барышня рассказывает:
    — В Кремле засели большевики, а на Воробьевых горах меньшевики.
    И время от времени я слышу это повторение:
    — А на Воробьевых горах меньшевики.
    Хозяйка моя спрашивает, можно ли завтра ехать за мясом: говорят, завтра бой будет.
    — Не ездите.
    — Да... положение... — И отойдя в кухню: — Хуже губернаторского.
    Принесли ужин, и опять:
    — А то поехать?
    — Лучше не ездите, да там сами увидите.
    — Ну, хорошо: будем ждать текущих событий. Хозяйка моя монархистка и так уродлива, что все боятся ее и принимают не то за ведьму, не то за сумасшедшую, и она может смело говорить правду красногвардейцам.
    Сбегал на 14 линию к Ремизову. Едва пропустили. Пропуск спрашивают через окошко в железных воротах. Узнали, пропустили вооруженные охотничьими ружьями дежурные домового комитета. Каждый дом — маленькая крепость. Потом из освещенной электричеством квартиры, от самовара и общества давно знакомых милых людей переходишь в ночную тьму — как жутко! Черно, черно, как чернила, и мелкий дождик идет. Редко встретится испуганный, тоже перебегающий к себе человек. Через железные ворота домов иногда долетают голоса дежурных: «У меня шестизарядный, системы...»
    Какая ужасная жизнь! «Господи, умили сердца!» — молятся в церквах.
    В редакции сегодня сказали, что одну женщину убили за то, что она продавала «Волю Народа», что газету отобрали и жгли на Невском.
    Радуешься возвращению домой, и слышу, хозяйка говорит:
    — Что день грядущий нам готовит?
    — Ничего не узнал: неизвестно. Завтра, вероятно, кончится.
    — Ну, тогда я не поеду за мясом, буду ждать текущих событий.
    У Ремизова старик Семенов-Тяньшанский по-старчески учительно, как новую им открытую истину говорил:
    — Мы находимся во временах Кромвеля и французской 1-й революции, а они хотят ввести пролетарскую республику. Нам нужна революция во имя [свободных] прав личности: то, что провозглашено в манифесте 17-го октября. Социализм — это антипод свободы личности.
    Просто сказать, что попали из огня в полымя, от царско-церковного кулака к социалистическому, минуя свободу личности.
    И так сейчас множество ученых, философов, художников и всяких мыслящих людей сидят в крепостях своих домов и думают, думают.
    А кончится все животной радостью... Фунтик сахару достанется случайно человеку — и то как радуется, воспоминание, как ел при царе, одному воспоминанию радуется.

    21 ноября (8 ноября). <...> На сегодня, слава Богу, я освобожден от дежурства у ворот с винтовкой, из которой не умею стрелять, и могу вечером записать о дне прошедшем. Ничего яркого: всеобщая забастовка против большевиков. Даже сосед мой, художник, перестал писать картину. Он писал и во время войны, и во время революции, днем при свете масляными красками, вечером при электричестве акварелью, при открытой форточке, через которую слышались выстрелы. Он был моим утешителем. Теперь сказал:
    — Не могу.
    На улице мороз и снег лежит. Бывало, радуешься и слышишь:
    — С обновкой, с обновкой.
    А теперь думаешь об армии, что она голодная и холодная.
    За день на трамваях и на улицах много раз слышишь язвительные замечания насчет 3/4 фунта хлеба на два дня:
    — А обещали!
    И видел я на Невском много лошадей, которые подохли от истощения.
    Неужели так скоро будет и с нами? Кто выручит нас, кто разделит между нами наследство умирающей матери, неужели мы доведем до суда? Если дойдет до суда (Европы?), я от своей части отказываюсь.
    Талант — это быт внутреннего свободного человека, это дом свободы.
    Мы все смеялись над племянницей моей Соней, как она весной прыгала по революции, восхищалась красными флагами, пела вместе с толпой «Вставай, поднимайся», и прозвали ее Козочкой.
    Как она раз после одного выстрела из пушки прибежала к нам в восторге:
    — Вот такое ядро над головой пролетело! И показала руками диаметр в аршин. Как мы смеялись!
    Теперь Козочка больше не прыгает: она ничего не боится, но ей все противно на улице и стрельба теперь ненавистна. Раз видела где-то в театре красивого кавказца и от душевного голода влюбилась в него. Идешь с ней по улице, вдруг вся преобразится и сияет радостью.
    Увидела где-то своего легендарного кавказца.
    Наверно, не тот, но все равно похоже, лишь бы имел вид кавказца.
    В церкви много народа, священник молится:
    — Господи, умили сердца!
    А на улице за оградой церковной кто-то спрашивает:
    — Ну, пришли хоть к какому-нибудь соглашению? Отвечает другой:
    — Никакого не может быть с ними соглашения. В церкви молятся:
    — Умили сердца!
    А я молюсь за церковной оградой: Господи, помоги все понять, все вынести, и не забыть, и не простить!
    Скорбная приходит ко мне Козочка: ей бы только прыгать да песенки петь — семнадцать лет! а вот она такая взволнованная, брови рожками, лоб наморщенный — задумала Россию спасать, спрашивает:
    — Кто у нас Марат?
    — Ты хочешь, как Шарлотта Корде?
    — Да, я хочу. Кто Марат: Ленин, Троцкий? Кто похож на жабу?
    — На жабу никто не похож, деточка, но, может быть, не побрезгуешь убить Шимпанзе?
    — Обезьяну? Нет, обезьяну не хочу.
    Пристала и пристала: подавай ей настоящего Марата, похожего на земляную жабу.
    Думал я думал, что с голодной бешеной девкой делать, и достал ей билет на Шаляпина, прослушал с ней певца, и забыла про Шарлотту Корде.
    Отвел Шаляпин сердце девочки или долетела молитва из церкви:
    — Господи, умили сердца!
    Радуюсь я за Козочку, <2 нрзб.>, слава Богу, миновала чаша ребенка, а для себя, потихоньку твержу неустанно, но верно свою молитву, обращенную к неведомому, но верю, твердо верю настоящему Богу: «Господи, помоги мне все понять, все вынести, и не забыть, и не простить!»"

    1920г.

    "6 февраля. <...>
    ...Иду по улице, ветер, слышу, елки на чьем-то дворе шумят, и вспомнилось мне, как, бывало, раньше такой шум елей услышишь и Сибирью повеет, а Сибирь представляется как великая русская дебрь с неиссякаемым богатством и с этим вместе вся Россия, как золотое дно, и с ними свобода моя и какая-то неиссякаемость. Теперь сразу нет ничего, и ели так шумят, куда все девалось? И тут же: вот что значит единая неделимая Россия: и ветер не такой, и шум деревьев не такой... Главное, что, как, бывало, эту всю страну представишь, то и человека русского с нею, куда ни кинешь мысль — всюду он — свой... а теперь он ничтожный, отдельный, маленький и в плену, как в сети, кувыркается, и пространства все заключены.

    9 февраля. Радость русского человека самая первая, что можно было постранствовать, в Соловецкий монастырь или в Киевские печуры Богу помолиться, или по широким степям так походить, или в Сибирь уехать попытать счастья на новых местах, узнавая, как люди живут.
    Теперь будто частая сеть накинута на все это необъятное пространство и нет в нем страннику места. У оврага, занесенного снегом, стоит треснувшее оледенелое дерево, и далеко, далеко слышно, как от ветра злого скрипит оно на всю Скифию, и видно при свете волчьего месяца, как хлещут одно о другое его оледенелые ветви. Волчья жизнь вокруг, нет места страннику, только волки подходят к скрипучему дереву.
    Нет, куда тут странствовать, вернуться бы в дом блудному сыну — вот вторая половина русской радости: из большого пространства вернуться в дом родной к родному уюту и сесть на доброе дело. Но где же этот дом, где домашний уют. <1 нрзб.> стоит желтый в родном городе, в нем побывали, видно, солдаты: окна выбиты, двери растащили на растопку соседи и бросили; один прохожий остановился на углу, помочился, пошел и другой за ним остановился — удобное место; и так все, кому есть нужда, подходят к этому месту только за этим, поганое место.
    Диктатура босоты, порожденная государственной винной монополией... откуда-нибудь из спокойного места до того, наверно, понятно, отчего так все у нас вышло и что будет дальше, как и чем кончится эта диктатура босоты, порожденная государственной винной монополией".

    Михаил Пришвин


     
  13. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    1917г.


    "4 января (22 декабря). Четверг. В деле Распутина грязь состояла не в самом Распутине, а в том, что были пресмыкающиеся, обращавшиеся к нему с разного рода просьбами, и были подлецы, которые по его запискам и рекомендациям спешили эти просьбы исполнять. Если бы этого не было, он был бы безвреден. Какое кому дело до верований, до того, что находились великосветские дамы, считавшие его воплощением Бога‑Саваофа? <...>

    14 января (1 января). Воскресенье. Что то даст нам наступивший год? Надо надеяться, что часть этого года будет мирной. А внутри? Всякие ползучие слухи отравляют меня и приводят в какое‑то подавленное состояние. Все время ждешь, что вот‑вот должна совершиться какая‑то катастрофа. Я хочу даже у себя в квартире вывесить объявление: «Просят не сообщать непроверенных известий».
    Никто у нас не был, и я никого не видал. Встали мы после встречи Нового года поздно. Работать я не мог; читал беллетристику в сборнике «Стремнины», очень бездарную. День, надо сказать, пропащий.

    23 января (10 января). Вторник. Был на Передвижной выставке, помещающейся на Никитской в старинном большом барском доме графов Паниных. Получил удовольствие от жанров В. Маковского и пейзажей Дубовского и Волкова. Но много и мазни в новом вкусе. Вечером было собрание редакционного комитета «Исторических известий» сначала у В. И. Герье – по поводу годовщины основания журнала и деятельности Исторического общества. Говорили о появившемся сегодня в газетах новом длинном, написанном в стиле лекции, но ясном и точном новом заявлении Вильсона по поводу заключения мира. Как‑никак, а в сущности переговоры о мире уже начались. Вероятно, они и придут со временем к концу, может быть, впрочем, и после какого‑нибудь крупного сражения – во всяком случае, в недалеком будущем. Герье я нашел довольно бодрым и свежим, очень интересующимся политическими новостями. После чаю у него мы переправились к Д. Н. Егорову и там просидели довольно долго, обсуждая разные журнальные дела. Сегодня вышла последняя (двойная) книжка журнала. Так первый год его существования закончен.

    13 марта (28 февраля). Вторник. Продолжаются сильные морозы. Перед началом лекций в Академии Д. И. Введенский сообщил новость, которую услыхал в магазине Елова: Дума распущена. Газет нету. Горячие дебаты по поводу этого события в профессорской – но, увы! больше с той точки зрения, что как же теперь рассчитывать на новые штаты и на прибавки! Читал лекцию об успехах Москвы в XIV и XV вв. при довольно многолюдной аудитории. Затем на практических занятиях разбирал семестровые сочинения о феодализме в удельное время. На вокзале также нет газет. В вагоне, где мы сидели с А. И. Алмазовым, начиная с Пушкина вошло много народа. Были офицеры, весело разговаривавшие с дамами, слышались шутки, смех и самые беззаботные разговоры. Две барышни говорили, что едут в Москву в театр. Только девица, сидевшая неподалеку от нас, наклонясь к двум севшим против нее железнодорожным служащим, тихо сказала: «В Москве забастовка». Я, услыхав эти слова, тотчас же подумал о трамваях и не ошибся. Выйдя в Москве с вокзала, мы с А. И. [Алмазовым] заметили, что трамваев нету. Пришлось совершать путь пешком. По Мясницкой, как и раньше при трамвайных забастовках, шло много народа, заполнявшего тротуары по обеим сторонам улицы. Чтобы двигаться свободнее, я от Мясницких ворот пошел по линии бульваров, имевших совершенно обычный вид. Только на Страстной площади мое внимание обратили на себя часовые с ружьями у Страстного и Тверского бульваров. Разговоры на улице самые спокойные и обыденные; большие хвосты с громким, оживленным говором у булочных, что также стало обычным за последние дни. Только придя домой, я от Лизы услышал грозные вести, до крайности противоречивые: что Дума была распущена, но отказалась разойтись, что два полка стали на ее защиту и вступили в бой с двумя другими полками, что Протопопов назначен диктатором, что рабочие захватили Петропавловскую крепость и Арсенал и т. п. В том же роде известия сообщил мне по телефону А. И. Яковлев. Вечером назначено было заседание ОИДР. Хотя я очень устал от маршировки от вокзала до дому, все же отправился. На улице новость: зажжены фонари, не зажигавшиеся уже более двух недель. Перед заседанием такие же сбивчивые известия о происходящем в Петербурге. Наиболее правдоподобное известие сообщил М. К. Любавский, что Родзянко, ставший во главе Временного правительства, получил назначение на пост премьера и что таким образом конфликт улажен. Полная, томительная неизвестность. В Университете уже появились прокламации с призывом к Учредительному собранию от социал‑демократов. Несомненно, что произошла революция – но какая именно, никому в Москве неизвестно. Итак, ясно, что Москва – большая провинциальная деревня, в стороне от событий. С чувством полного бессилия как‑либо участвовать в их ходе мы слушали реферат Веселовского об источниках XIX главы Уложения и разошлись в начале 10‑го часа. В 10 я был дома, подавленный неизвестностью. Всю ночь и во сне даже думал об опасности происходящего, что бы ни происходило, для наших военных успехов. Неужели из‑за внутренних событий кампания нами будет проиграна? Ужасно подумать.

    16 марта (3 марта). Пятница. Я собирался пойти в Архив МИД, чтобы навести некоторые справки для рецензии на книгу Гневушева, но пришел Алексей Павлович [Басистов] «в окрылении», как он заявил, и просидел у меня до 6‑го часа вечера. Затем пришли Котик и двое Липушат с красными бантиками на куртках, в страшнейшем оживлении и возбуждении, и рассказывали, как они «ловят городовых». Волна революции докатилась до детей, у которых она принимает игрушечные формы. Говорил по телефону с Вл. А. Михайловским, также пессимистично настроенным. У меня состояние духа такое же, как перед войной и в самом ее начале. К вечеру слух об отречении государя за себя и за наследника, а также и об отречении великого князя Михаила Александровича.

    17 марта (4 марта). Суббота. Слух об отречении подтвердился. Государь отрекся за себя и за наследника. Манифест составлен, не знаю кем, в выражениях торжественных, теплых и трогательных. Вслед за ним помещен и отказ в. кн. Михаила, условный, до изъявления воли Учредительным собранием. В. кн. приглашает весь народ повиноваться Временному правительству. Итак, монархия Божию милостью у нас кончилась, точно умерла; если монархия возникнет вновь по решению Учредительного собрания, то она будет уже «Божию милостию и волею народа»: «Per la grazia di Dio e per la volonta del Popolo», как у итальянцев. Только, судя по крикам газет, это едва ли будет. Левые обнаруживают республиканское направление и будут по своей всегдашней прямолинейности непримиримы. Я днем работал над рецензией, но неотвязчивая тяжелая дума о будущем России все время владела мною и давила меня. Чувствовалось, что что‑то давнее, историческое, крупное, умерло безвозвратно. Тревожные мысли приходят и о внешней опасности, грозящей в то время, как мы будем перестраиваться. В газетах прочел о том, как в церкви уже приняты новые выражения: «О державе Российской и ее правителях» или «О великой державе Российской». Да, опасно наше положение, и как бы нам не оказаться не великой, а второстепенной державой, слабой республикой между двумя военными империями: германской и японской. К чему приводили перестройки государства по теориям, мы видим по примеру Франции в течение XIX века. Не дай нам Боже только последовать примеру польской республики! <...>


    [​IMG]


    21 марта (8 марта). Среда. В газетах продолжается вакханалия, напоминающая мне сцены из реформации XVI в., когда ломали алтари, бросали мощи, чаши, иконы и топтали ногами все те святыни, которым вчера поклонялись. Прочтешь газету – и равновесие духа нарушается. Мысль идет к текущим, или вернее, к мчащимся событиям, и бурно мчащимся. Переворот наш – не политический только, не революция июльская или февральская. Он захватит и потрясет все области жизни и социальный строй, и экономику, и науку, и искусство, и я предвижу даже религиозную реформацию. В частности наша русская история испытает толчок особенно сильно: новые современные вопросы пробудят новые интересы и при изучении прошлого, изменятся точки зрения, долго внимание будет привлекаться тем, что выдвинулось теперь, будут изучаться с особенным напряжением революционные движения в прошлом. Положительное, что сделано монархией, отступит на второй план. Надолго исчезнет спокойствие тона и беспристрастие. Разумеется, со временем все войдет в свое спокойное русло, но вопрос, как долго ждать этого. Наука наукой останется и после испытанной встряски. Методы не поколеблешь общественным движением. Наука – одна из твердых скал среди разбушевавшегося моря.

    12 апреля (30 марта). Великий четверг. Тяжелые известия в газетах. Ген. Брусилов жалуется на бегство солдат с фронта. Солдаты переполняют поезда, врываются в вагоны без билетов, чинят насилия над железнодорожными служащими. Ген. Алексеев – Верховный главнокомандующий – отрядил кавалерийские полки на большие узловые станции для ловли таких солдат и возвращения их на фронт. Разве это армия? Это просто толпы крестьян в серых шинелях, разбегающиеся домой на праздники. В Москве грабежи и убийства. Дня три тому назад ограблена и убита экспроприаторами семья Безпаловых за 30 000 р. Сегодня известие об экспроприации в кассе Военно‑промышленного комитета на 26 000 р. Явились 7 вооруженных в автомобиле, скомандовали: «Руки вверх», стащили деньги и были таковы. Много работал над рецензией. Вечером у всенощной с Миней в нашей церкви, а затем у Д. Н. Егорова за разговором о разных предметах.

    1 мая (18 апреля). Вторник. Утром гулял по переулкам, чтобы избежать толпы народа на улицах, празднующего 1‑ое мая (по заграничному стилю). Издали, несмотря на раннее утро, доносилось пение: «Вставай, подымайся» и т. д. Затем до 4 часов работал над статьей и кончил § III. Был у Д. Н. Егорова, где встретил М. К. Любавского. Он очень нервничает и считает свою кандидатуру в ректоры невозможной. Вообще считает себя лишним человеком. Спрашивал меня о моих последних трудах для моей «биографии». На мой вопрос, «не для некролога ли?», он ответил, что для представления завтра в факультет на предмет выборов. Вот уж действительно никак не мог подумать, что перечень моих работ потребуется еще куда‑либо, кроме некролога! Чего‑чего не приходится испытать в жизни! Опять начинай сначала! Вечер провел дома за книгой Клочкова о Павле I. Читал Мине главу из «Мертвых душ». Никакого праздника 18 апреля не ощутил. Праздником для меня может быть только заключение победного мира.

    4 мая (21 апреля). Пятница. Конфликт разразился. Толпы манифестантов кричали: «Долой Милюкова и Гучкова!», «Долой правительство!». Правительство грозит коллективной отставкой, на что не имеет права, потому что оно пока не ответственное министерство, а верховная власть. Если оно уйдет в отставку и передаст власть Совету рабочих и солдатских депутатов, мы ввергнемся в бездну и хаос! Мне временами кажется, что Россия обратилась в грандиозный сумасшедший дом, в необъятных размеров Бедлам, или, может быть, я теряю рассудок.
    Кончил Псковскую статью и начал ее переписку. Последний семинарий на Высших женских курсах – окончили разбор Псковской грамоты; занимались в полном спокойствии. Грушка говорил, что будто бы английский посол [Д. Бьюкенен] заявил, что, если Россия нарушит союзные договоры, он немедленно ее покинет, она будет объявлена вне закона как изменник, и будут предприняты карательные экспедиции со стороны японцев на восточную Сибирь, а со стороны англичан на Мурман и Белое море. Если это правда – каково было выслушивать подобное заявление! Можно ли дойти до большего унижения!
    Временное правительство – все же некоторый последний устой и символ порядка. Но оно власть без власти. Его никто не слушает и знать не хочет. Милюков, обращаясь к толпе с балкона Мариинского дворца, называл ее «народом» и говорил, что правительство сильно его, «народа», доверием. Но где же этот таинственный народ? Не случайная же это толпа перед балконом? Впрочем, в «Русских ведомостях» его речь передана в иной, более разумной версии.

    26 мая (13 мая). Суббота. Сделав небольшую прогулку утром в девятом часу, затем весь день до 6 ч. работал над биографией. Около 7 ч. отправился к Богоявленским, где были Егоровы и Богословские. Миша [Богословский] был в студенческой тужурке. Наша интеллигенция, в особенности, например, так называемый «третий элемент» – разного рода служащие в земствах – отличалась большим идеализмом: делать для народа, служить народу и т. д. Только и слышалось. И вот теперь этот самый народ, ради которого она отрекалась от собственных благ, ругает ее «буржуями» и преисполнен к ней самых враждебных чувств. Крестьяне и слышать не хотят о земстве и требуют уничтожения земств уездных и губернских. Где границы между идеализмом и близорукою глупостью?

    5 июня (23 мая). Вторник. Утро за биографией и за корректурой последних гранок Псковской статьи. Затем относил корректуру в типографию. Часу в 7‑м ко мне зашел в крайне расстроенном состоянии профессор Академии Д. И. Введенский. Оказывается, что в Академии получена бумага, чтобы профессора, назначенные в Академию с нарушением действующего устава, подали прошение об отставке. Он опасается, как бы ему не пришлось потерять место. Я его всячески утешал и успокаивал, говорил, что я сам только что пережил тяжелые дни удаления из Университета и что я стою и буду стоять на том, чтобы всякие бывшие нарушения формальностей были исправлены, но чтобы наш состав оставался нетронутым, без всяких изгнаний. Иначе что же будет: то правые изгоняли левых, теперь левые будут изгонять правых, т. е. действовать тем же методом, которым так левые в свое время возмущались. Довольно той резни, которая произошла в Московском университете. Д. И. [Введенский] совершенно убитый человек. Жаль еще то, что ему предстоит ждать выяснения своего вопроса до августа, и он все будет думать и думать об одном. Размышлял о наших социалистах, возводящих на пьедестал «пролетария». Западные социалисты стремятся достигнуть равенства, сравнявшись с богатыми людьми, разбогатев, наши желают равенства, разорив богатых и сведя их на положение пролетариев. Вечер провел у Богословских".

    Михаил Богословский - историк, академик


    [​IMG]
     
  14. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    1917г.


    "12 июня (30 мая). Вторник. Тяжкие известия из армии о бунтах, происшедших в полках, которые за неповиновение предназначены были к раскассированию. Бунт, что особенно горько, возбуждался несколькими офицерами‑большевиками. В Петрограде пулеметный полк насильно освободил офицера, посаженного под арест за пропаганду «пораженческих» идей, и сделал демонстрацию, выражая сочувствие кронштадтцам за их неповиновение Временному правительству. Вот новости, которые почерпнешь утром, чтобы переваривать их в продолжение дня. Усиленная работа над биографией. Приходил Миша [Богословский], с которым мы отправились в Университет справиться о времени приема студентов. Был у меня, но на короткое время, Вл. А. Михайловский.

    15 июня (2 июня). Пятница. Неприятные новости в газетах об оставлении своих должностей главнокомандующими Юденичем и Драгомировым. Особенно жаль первого, которому принадлежат все наши успехи на Кавказе. Утро за работой; в ней хоть несколько забываешься от подобных известий. Заходили с Миней в Румянцевский музей к Ю. В. Готье. Посмотрели и этнографическую коллекцию музея, наиболее для него интересную.

    20 июня (7 июня). Среда. Весь день на пароходе. Погода дивная, ясная, тихая. Палуба на пароходе – одном из самых плохих – открытая, и мы провели день под лучами солнца. Мне удалось отыскать себе место в общей каюте, и вообще, большинство демократической публики слезло в Калягине. Стало просторно. Палубы вымели от подсолнухов, в колоссальных размерах поедаемых нашей демократией, загрязняющей их скорлупой все места, где она находится. При грызении подсолнухов выражение лица делается необычайно тупым и бессмысленным, а челюсти в непрестанном движении и работе. В зерне подсолнуха, должно быть, зерно нашей «свободы». В Угличе, церквами которого мы любовались с берега, опять село много солдат, крайне грязно одетых. Некоторые вызывающе нагло держат себя перед офицерами. Непременно надо подойти к офицеру не иначе, как с папироской в зубах, заложив руки в карманы. Чести, разумеется, никто уже не отдает. Под вечер двое солдат, один из которых очень молодой, заспорили с капитаном по поводу того, что помощник капитана обещал им доставить их на берег на лодке, за 15 верст не доезжая Мологи, а капитан, сменивший помощника на вахте, этого не исполнил, как он говорил, по вине самих же солдат, прозевавших свою деревню. Молодой солдат говорил капитану: «Мы рассчитывали, что вы поступите с нами как товарищ, а вы поступили как буржуй, вы бы сказали, что вы большевик или меньшевик», на что капитан сказал, что он «средневик». Молодой солдат был еще наглее и громко кричал, что «надо смахнуть», на что капитан, очень почтенного вида человек, также повысив голос, заявил, что он сам солдат, что никаких угроз не боится, в глаза смерти смотрел, а «смахнуть» и сам сумеет в лучшем виде. Да, если таких солдат на фронте много, наше дело проиграно. Вид этой разнузданности и наглости отравил все путешествие, всю красоту верхней, чисто великоруской Волги, с ее тихими берегами, с белыми церквями расположившихся на берегах сел. В малом виде в этих противных сценах отражался тот великии развал, который происходит теперь в нашей громадной армии. Эту ночь мне удалось спать, и я почти не слыхал, как мы подошли к Рыбинску.

    28 июня (15 июня). Четверг. По‑прежнему превосходная погода. Купанье утром в Волге. Чтение до 6 вечера. Прогулка в Кораново. Вечер на скамейке с соседями. Приходил милиционер с предупреждением, что в окрестностях скрывается шайка дезертиров, от которой хорошего ждать нечего; они заняты облавой на нее. Сообщение, не доставившее нам удовольствия. Сегодня перед обедом в открытое окно моей комнаты влетела птичка, долго не могшая вылететь. В тревоге она летала под потолком, садилась на стены, наконец, устремилась в окно, но ударилась о стекло, упала на ступеньки террасы и через несколько минут была уж мертва. Какой быстрый переход от полной жизни к небытию!

    7 июля (24 июня). Суббота. Опять ясно. Утро и до 5‑го часа за работой. Были на усадьбе Теляковского и осматривали этот старинный барский дом, кажется, в трех поколениях принадлежащий Теляковским. Сколько вкуса, тонкого и изящного! И неужели все эти уголки теперь должны исчезнуть перед пропотелым «спинжаком» товарища Семена и все должно быть заплевано подсолнечной скорлупой. У барина в усадьбе, у священника в его домике, у мужика в его избе есть своя, ему именно свойственная и им созданная обстановка, его именно отражающая. А «товарищ» в этом отношении ничего пока не создал.

    18 июля (5 июля). Среда. До обеда работал совершенно спокойно и довольно много сделал. Перед самым обедом принесли газету от 4‑го с потрясающими известиями: министерский кризис. Военный бунт в Петрограде! Из министерства ушли кадеты, не соглашаясь – и это делает им большую честь – на отделение Украины, на которое согласились ездившие в Киев для переговоров с гетманом Михайлой Грушевским министры‑социалисты Церетели и Керенский и на все соглашающийся Терещенко. Кадеты, конечно, ушли и по другим причинам, между которыми не последнее место занимает Финляндия. Все время они оставались во Временном правительстве в меньшинстве. Всегда участь кадетов – уходить и оставаться в меньшинстве! Большевики воспользовались кризисом, чтобы выступить с оружием, что предполагалось еще 18 июня. Возмутилось несколько полков, подлежавших расформированию. Есть слух, что Львов (вот оберколпак!) сидит уже под арестом, Керенский избег ареста, удрав за 20 минут до него, вероятно, в Ставку. Комитет Государственной думы (Родзянко и пр.) разогнан. На улицах стрельба. Волна докатывается до своего левого берега, ударившись о который, неизбежно должна будет отхлынуть вправо. С этими мыслями я выехал с Миней в Рыбинск, откуда вернулись вечером. Была сильнейшая гроза, но мы укрылись от нее на пароходе, а затем тихий, красивый вечер на Волге, любуясь которым, можно было хоть несколько забыться от утренних впечатлений.

    20 июля (7 июля). Пятница. Стоит великолепная жаркая ясная погода. Работаю меньше, чем обыкновенно. Сегодня газеты принесли известия о том, что мы все давно, в особенности после разоблачения Гримма, знали, в чем, по крайней мере, были твердо уверены: что Ленин, анархисты и большевики находятся в связи с Германией и действуют на немецкие деньги. Теперь опубликованы документы, их изобличающие. Им переведено из Германии и лежит на текущем счету 2 000 000 руб. Посредниками в этих сношениях были все евреи. Часть их арестована. Сам Ленин, конечно, скрылся. Колпаки, разумеется, все проглядели и не знали того, что было ясно как день. Советы разных депутатов паскудно стараются прикрыть попавшихся, потому что у многих из их членов, разных Цедербаумов и Апфельбаумов, выступающих под чужими именами, рыла в пуху. Раз большевики уличены, с ними надо покончить; но колпаки и здесь обнаружат присущее им непротивление злу! Побоище в Петрограде прекратилось с провалом его инициаторов, но происходят военные бунты в Киеве и Нижнем [Новгороде]. Разглядеть большевиков было нетрудно с самого начала, и тогда же, пока еще они не успели растлить армию, надо было принять против них меры. Наши незлобивые голуби правители все прозевали и сколько вреда принесли этим России! Вся их правительственная энергия была направлена на месть деятелям старого порядка.

    25 июля (12 июля). Среда. Либеральная часть общества, та, которая отстаивает принцип свободы, индивидуализм, собственность, осталась у нас в меньшинстве. Что ж делать! Приходится лояльно подчиняться правящему большинству – пусть правят, проводя свои принципы на благо России. Мешать, фактически, это либеральное общество социалистам не будет. Им открыта широкая дорога. Единственный случай во всей Европейской истории. Итак, в добрый час! С отделением от нас Финляндии, Польши, Литвы и Украйны и, может быть, с широкой автономией Остзейских провинций немцы добились осуществления своего плана: создать между собою и Россией группу мелких государств – буферов, всецело от них зависимых, а конечно, и Финляндия, и Польша, и даже Украйна будут в их руках – Украйна в австрийских. Неужели таково будет начало наших социалистов во внешней политике?
    Катастрофа под Тарнополем получила большие размеры, чем казалось. Фронт прорван на 120 верст шириною. Пришлось очистить не только Тарнополь, но и недавно завоеванный Галич. В руки неприятеля досталась громадная добыча из всяких запасов, до 600 вагонов, санитарные поезда и т. д. Все наше продовольствие сосредоточено теперь на фронте, оттого мы и голодаем – и вот все это без выстрела отдается немцам. Доблестно сдавались в плен целые полки с красными знаменами, на которых было написано: «Смерть буржуям», «Земля и воля», «Долой войну» и т. д., т. е. то же, что и в Петрограде 3 и 4 июля. Что, если по всему фронту так будет?
    Председатель Московской думы иудей Минор произнес наглую и пошлую речь о стоне и слезах народа, ведущего войну из‑за капиталистов и империалистов, о голодании и нищете деревни (!!) и пр. Тяжко. День пасмурный. Тучи и утром дождь. Северный ветер. Благодаря этому я много работал.

    31 июля (18 июля). Вторник. Опять много и упорно работал над биографией, принимающей очень обширные размеры, при которых мне ее не кончить. После чая рубил дрова. Мысли о событиях, от коих только и отрываешься за работой, когда начинаешь жить в Голландии в 1697 г. Голова Керенского наполнена была исключительно теорией и доктриной; но, соприкоснувшись с действительностью, он стал поворачивать на государственно‑практический путь, и это уже не тот социалист, которым он начал, хотя все‑таки выкрики бывают. В прочих головах членов советов рабочих, «батрацких» и прочих депутатов, т. е. в головах той шайки, которая ими руководит, одни узенькие теории, у иных даже простые шаблоны и никакого практического смысла, никакой способности видеть действительность. Просидев много лет в подполье, где они учились по плохоньким переводам с немецких брошюрок, они разучились присматриваться к настоящему миру Божьему и его понимать. Некоторые почитали книжек о Французской революции, например, большевик‑писака Мартов (тоже псевдоним, вероятно), и жарят оттуда сравнениями. Прочие кое‑что кое о чем слыхали. От кого‑то. В общем, такая болтовня, такое все одно и то же, такой бедный запас терминов, что удивляешься, как можно было тянуть с ним четыре месяца. «Им имена суть многи, мой ангел серебристый, они ж и демагоги, они ж и материалисты… Чужим они, о Лада, немногое считают, когда чего им надо, то тащат и хватают» – припоминаются гениальные слова графа А. Толстого. Миня ездил кататься в лодке с гувернером и мальчиками с соседней дачи.


    [​IMG]


    19 октября (6 октября). Пятница. Утро за подготовкой к завтрашней лекции. Семинарий на Курсах, где разъяснял текст новгородских писцовых [книг]. В профессорской жаркая схватка между Пичетой и Сторожевым. Вечер дома за чтением. Наступил вдруг мороз. Термометр ниже 0°. Мы теряем совсем Балтийское море и возвращаемся к границам Ивана Грозного.

    4 октября (11 октября). Среда. Утром удалось несколько позаняться биографией Петра, хотя работу должен был прерывать лечением разболевшегося зуба и идти в амбулаторию, находящуюся у нас внизу. Был в Университете на просеминарии для разных объяснений. Вечер дома за чтением Маколея. Канатная танцовщица [А. Ф. Керенский] опять проплясала на канате в Совете Республики, вызывая аплодисменты. Пущены были идеализм и чувствительность, и успех был обеспечен. Трезвые и дельные указания в речи ген. Алексеева, по‑видимому, прозвучали понапрасну. Мечты о «добровольной» дисциплине солдат, сознательно идущих в бой, конечно, вздорные мечты. Может быть, это будет лет через сто, а теперь говорить об этом рано.

    25 октября (12 октября). <...> По поводу доклада и собственно без всякого соприкосновения с докладом говорило несколько ораторов, потрясавших руками, выкрикивавших и тому подобными выражениями проявлявших свой пафос. Говорилось о «товарищах», об их темноте и бессилии, о том, что их нечего бояться, что они мираж, наваждение и болотное испарение и т. д., словом, все то же, что пишется в каждом № «Русских ведомостей». Ничего нового никто не сказал; все было одно и то же, об одном и том же. Но каждый старался как‑нибудь сострить или переострить других. Лучше всех сострил князь Евг[ений] Трубецкой, который как‑то по‑семейному, по‑домашнему с большою теплотой утешал собравшихся и говорил, что все обернется к лучшему. Не то же ли было в Смутное время? Ведь кто осаждал Троицкую лавру? Из осаждавших только 1/3 была поляков, а остальные 2/3 была «сволочь», вроде теперешних большевиков. «Это по‑княжески», – заметил Ю. В. Готье. Острота князя была встречена дружными аплодисментами. «А обратите внимание, – продолжал он, – среди нас кто: все умственные и культурные силы, архипастыри церкви, краса и гордость русской земли – генералы Брусилов и Рузский». При этом вся зала встала, и раздался гром аплодисментов, долго не смолкавший. Говорил еще – и очень тягуче и слишком кабинетно – Кизеветтер. После этого я ушел. Несколько раз упоминалось имя Корнилова, и каждый раз при этом раздавался взрыв аплодисментов. На мой взгляд, Совещание могло бы оказаться полезным, если бы оно послужило зародышем образования широкой либеральной партии в противовес партии социалистов. Мне думается, что наш государственный организм оздоровел бы, если бы такая, но именно очень широкая и большая партия с самыми общими и широкими либеральными принципами возникла.

    29 октября (16 октября). Понедельник. Мучительная поездка к Троице. Весь поезд (Ярославский) был битком набит «товарищами солдатами». Вагон II класса точно так же. Кроме «товарищей», в моем отделении ехали еще дама с грудным младенцем и с нянькой. Младенец всю дорогу неистово кричал. Дама очень смущалась, что он беспокоит пассажиров, но я ее успокаивал, говоря, что младенцу орать свойственно, что крик его самый здоровый и пр. Тем не менее, несмотря на крик, на солдат и на громкий разговор двух «товарищей» рабочих об их организациях, я читал сочинение одной из курсисток. Двери в вагоне были завалены багажом солдат, и выходить можно было только с трудом, на противоположную станции сторону.

    2 ноября (20 октября). Пятница. Утро посвящено было подготовке к лекции в Университете. Семинарий на Женских курсах. Представленные работы отлично исполнены. Вечер дома за подготовкой к лекции. В ночь на завтра должна начаться забастовка городских рабочих. Им сделаны все уступки, но они, ясно совершенно из политических побуждений, хотят все же бастовать. Это одна рука вызывает планомерно выступление большевиков в Петрограде и забастовку городских рабочих в Москве. Господи, на каком безобразном интернациональном воляпюке говорят эти товарищибольшевики. Совет рабочих и солдатских депутатов начинает издавать «декреты» и выражается так: «Принимая во внимание, что предприниматели, саботируя производство, провоцируют стачки, совет декретирует» и т. д. Что станется с русским языком после таких упражнений. Уже эта одна порча языка есть их великое преступление против России. Милюков, коего я вообще далеко не поклонник, произнес отличную речь по внешней политике, совершенно разбив наказ «товарищей» особому их делегату Скобелеву на Парижскую конференцию.

    6 ноября (24 октября). Вторник. <...> Вернулся домой рано, в 10‑м часу, и читал Маколея.
    В Петрограде явный мятеж гарнизона против правительства, поднимаемый «товарищем» Троцким, выпущенным из заключения под залог и безнаказанно ведущим свое дело. И нет у правительства силы пресечь это беззаконие! Канатный плясун [А. Ф. Керенский], ходивший все время на задних лапках перед товарищами, кажется, дотанцовывает свои последние дни. Ушел из военных министров шарлатан и негодяй Верховский, объявивший себя интернационалистом. Это министр вроде Чернова в земледелии. Что же это делается с русскою землею? И неужели не явится избавитель?

    7 ноября (25 октября). Среда. Утро за работой над Петром. Биография Петра получает для меня теперь новый смысл. В то время, когда мы так позорно отдаем все то, что при нем приобреталось с таким упорным трудом и с такими потерями, отрадно остановиться на этих славных страницах нашего прошлого, когда Россия проявляла в Петре свою бодрость, энергию и мощь. Это была не та дряблая, гнилая, пораженная неврастенией и разваливающаяся Россия, которую видим теперь. Может быть, если моя работа когда‑либо увидит свет, она будет небесполезна в годину унижения и бед, показывая нашу славу в прошлом. Может быть, она посодействует нашему возрождению, внеся в него крупицу здорового национального чувства! Но это, конечно, мечты. События в Петрограде развертываются. Восстание началось открыто. Керенский же занят выработкой «юридической квалификации» движения большевиков, которую он развивал в Совете республики. Итак, вместо энергичных, быстрых и решительных действий– все та же словесность. Опять словесные танцы на канате, опять жонглерство. Он оправдывается «свободами» и говорит, что правительство не спешило с большевиками, давая их замыслам принять определенные формы и надеясь, что они одумаются. Наивно! Если восстание и не удастся, сколько зла, смуты и прямого материального ущерба принесет одна его подготовка, на которую правительство смотрело сквозь пальцы, вместо того, чтобы ее в корне и зародыше пресечь. Я был в Университете, где сначала экзаменовал трех студентов, а потом занимался на просеминарии. Видел Грушку, Поржезинского и Дурново. На обратном пути видел покупку вечерней газеты нарасхват. Есть известия о захвате в Петрограде Государственного банка, но какие‑то смутные. Вечер за Маколеем.

    8 ноября (26 октября). Четверг. Газеты не вышли; мы опять в полнейшей темноте, что делается в Петрограде. Самые противоположные слухи: по одним, берет верх Временное правительство, по другим – большевики; по одним, во главе войск, верных Временному правительству, стоит Кишкин – вот истинный спаситель России, по другим – Кишкин сидит под арестом. Ко мне утром заходил один студент Духовной академии, сообщивший, что премьер‑министром провозглашен товарищ Ленин, а Бронштейн‑Троцкий – министром иностранных дел, а Верховский – военным министром. Кизеветтер, которого я видел в Университете, куда отправился на семинарий, рассказал о причине невыхода газет: «Русские ведомости» получили от большевиков письменное распоряжение прекратиться впредь до новых распоряжений. Студентов на семинарии было меньше обыкновенного. Холод в Университете отчаянный: в профессорской 9°. Отличная сухая и ясная погода, державшаяся весь октябрь, сегодня изменилась к худшему, падает мокрый снег хлопьями. Кое‑где на улицах караулы из юнкеров. Но Кизеветтер сообщал, что командующий войсками полковник Рябцев занят только внешней охраной порядка, не держит ни той, ни другой стороны, а выжидает, чья возьмет в Петрограде. Городской голова [В. В. Руднев] также. Вчера он в Думе сказал, что большевиками разогнан Совет республики. Москва опять в этом переломе никакого активного участия не принимает и пойдет за Петербургом.

    11 ноября (29 октября). Воскресенье. Всю ночь и весь день стрельба из ружей, пулеметов, револьверов, а временами и орудийная. К нам на двор залетела шальная пуля, пробила окно в сторожке и застряла в раме. Так что и на дворе, где Миня бегал беспрепятственно, оказывается, небезопасно. Я целый день был за работой над Петром. Вечером к нам заходила В. А. Карцева, и, пока она сидела у нас, было два страшно сильных выстрела из орудия. У нас звенели стекла. Таких же несколько выстрелов было в 12 часу ночи, когда мы уже легли спать. Богоявленские сообщили по телефону известие, что Керенский «взял Петроград» и «крейсер «Аврора» сдался». В своей последней речи в Совете республики Керенский назвал Ленина «государственным преступником», а Ленин в своей первой речи в Совете съезда депутатов (?) назвал Керенского государственным преступником. Курьезно! Идет война двух государственных преступников. В Смутное время второй самозванец появился, когда погиб первый. Теперь второй самозванец согнал первого с престола. В истории основное бывает сходно с различиями в частностях.

    14 ноября (1 ноября). Среда. Пятый день междоусобной войны. Опять пушки, ружья и пулеметы. Часу в третьем была усиленная канонада и настоящий рев пулеметов. Что это обозначало, неизвестно. Неизвестность, в которой мы живем, увеличилась еще тем, что прекратилось действие телефона, так что сношения с внешним миром, какие были, пресеклись. Заходил к нам ночной сторож, сказавший, что наш переулок обстреливает какой‑то субъект в зеленой куртке. Но обстреливает необыкновенно усердно, иногда доходя до какого‑то ожесточения. Я много работал.

    16 ноября (3 ноября). Пятница. Утром была еще редкая стрельба; но затем все стихло. Такая тишина была уже чем‑то удивительным; уши за 6 дней привыкли к выстрелам. Стали доходить слухи со Смоленского рынка через ходивших туда прислуг, что юнкера сдались. Пришедший к Карцевым служащий при их магазине татарин Ях‑я рассказал, что видел даже, как юнкера сдают оружие. Слухи эти подтвердились. Пришел Д. Н. Егоров; встречен был нами очень радостно. Затем заходил к нам С. В. Бахрушин, рассказавший о вялых, неэнергичных и прямо предательских действиях командующего воисками Рябцева. Есть известие из Петрограда, что Керенский разбит под Петроградом и бежал, переодевшись в матросское платье, и теперь разыскивается. Итак, разыскивается находящийся в бегах верховный главнокомандующий. Канатный плясун кончил свою карьеру, как и подобало канатному плясуну: свалился с каната и разбился. Чем же психологически объяснить такое наваждение, что он морочил русское общество восемь месяцев? Потом, конечно, объяснят эту непонятную нам, слишком близким очевидцам, загадку. Очевидно, что московские власти, прослышав о неудаче Керенского в Петрограде, решили и здесь сдаться. Тогда зачем же было оказывать сопротивление большевикам вооруженной рукой с горстью юнкеров, зная о настроении московского гарнизона? Жаль юнкеров; много молодых жизней погибло напрасно; а главное – как тяжело, должно быть, начинать военную карьеру сдачей оружия! Итак, Россия докатилась до крайнего левого берега; левее идти уже некуда. События идут своим неумолимым ходом. Удержать волну, предотвратить ее удар о левый берег оказалось невозможным. Надо, чтобы русский крайний социализм обнаружил все свои творческие силы и исчерпал себя до конца. Пресечь этот эксперимент могут, впрочем, немцы, которые, конечно, воспользуются нашими междоусобиями в своих целях. Носились слухи, что они прорвали наш минский фронт и захватили Минск, что взяли Ревель. Все это очень тревожно. Я отвлекался от работы, которой, однако, не прерывал. Описывал дни 7–12 марта 1698 г.".

    Михаил Богословский


    [​IMG]
     
  15. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    1917г.


    "30 марта (17 марта). Пятница. Вчера, в два часа дня, я присягала новому правительству. В здании консерватории делалось что-то невообразимое, учеников было столько, что зала не могла вместить всех. Сперва позвали всех православных, которых оказалось человек тридцать. Священник прочел нам слова присяги, и все мы, с преподавателями включительно, повторили за ним, сложив пальцы как для крестного знамения. Потом все расписались. В общем, вся эта процедура была просто комедией. Потом повалили евреи (их около четырех тысяч) и заняли весь зал. Их раввин, Дыхно, еще не приезжал, и я отправилась домой обедать, встретив его по дороге.
    Я прямо боготворю Керенского, вождя нашей революции. Сколько энергии, жара, искренности! Милый, чудный Керенский!
    В консерватории касса взаимопомощи и бюро труда уже основаны, так что можно получать талоны на ботинки, кондиции на лето, пособия на покупку нот и т. д.

    6 апреля (24 марта). Пятница. Все теперь покатилось по-старому, и даже кажется странным, что у нас революция.
    Вчера утром, часов в 11, я отправилась на бульвар, было жарко. Но была задержана огромной толпой на Екатерининской, где происходили аукционы по случаю сборов на жертв революции (в день их погребения в Петрограде). Продавали цветы и всякие пустяки за 300, 400 и 500 рублей. Всюду торчал народ, на балконах была давка. Конечно, особенно много жертвовали богатые финансисты, вышедшие от Робина и Фанкони. После каждого пожертвования военный оркестр играл туш.
    Жара была страшная, меня сдавили со всех сторон. Все были необычайно возбуждены. Вдруг на автомобиль влез старик Радецкий, журналист. Настала вдруг полнейшая тишина, и все зашептали: «Речь, речь!» Действительно, он сказал речь, говорил, что мира не должно быть, пока не будет раздавлен враг окончательно, что всюду надо соблюдать порядок и все должны организоваться. Дальше сказал, что он провел много лет в тюрьме и сумасшедшем доме, куда его засадила полиция. Под конец охрип и запутался в собственных словах.
    Я спустилась ниже, к площади, и там увидела аэропланы, все украшенные красным, на которых тоже продавали значки и устраивали аукционы красивые рослые летчики. Толпа все прибывала, а богатые финансисты все жертвовали громадные суммы. За что-то пожертвовали тысячу рублей. Жертвовали просто и охотно. По временам кричали «Ура» и гремела «Марсельеза».
    С Соборной подвигалась огромная толпа с флагами. Шедший впереди оркестр играл похоронный марш «Вы жертвою пали». Потом шли рабочие с флагами, матросы, солдаты. Затем, громыхая, проехали ученики Сергиевского Артиллерийского училища. Всюду распоряжались милиционеры. Как радостны и веселы были все лица. Это был прямо сплошной праздник.

    20 апреля (7 апреля). Вчера мы были на грандиозном митинге всех учащихся среднеучебных заведений. Происходило это в Городской Думе. Там была такая ужасающая толпа, что сперва ничего нельзя было понять. Наконец мы кое-как пробрались ближе к кафедре ораторов. Сперва влезли на стулья, как делали другие, потом гимназисты придвинули какие-то большие столы, покрытые красным сукном. Мы на них взгромоздились всей компанией и все прекрасно видели, но под конец так заболели ноги, что мы больше не могли стоять и поднимали то одну, то другую ногу.
    Говорили речи педагоги, родители, депутаты от рабочих и солдат, комиссар из Москвы, председатель от порта (которому сделали овацию — до того он хорошо говорил), учащиеся. Митинг длился до семи часов. В конце начался спор, кому из министров послать приветственную телеграмму. Хотели, конечно, Керенскому — но мы не дождались конца и с удовольствием вышли на вольный воздух.

    4 мая (21 апреля). Пятница. Теперь командует Черноморским флотом адмирал Колчак; весь флот его обожает. Про него пишут в газетах, что весь он — энергия, огонь, ртуть. В каком-то журнале появился его портрет, с двустишием следующего содержания:

    Тебя, как первую любовь,
    России сердце не забудет!

    9 мая (26 апреля). Среда. Теперь мы с мамой заняты важным делом: она написала статью, и мы целыми днями сидим и переписываем, чтобы разослать рукописи в разные газеты. Статья эта касается анархиста Ленина и его соратников, прибывших из Германии в запломбированном вагоне, что очень подозрительно, и имеющих теперь массу последователей. С тех пор как они стали пропагандировать свои теории, всюду начались разные смуты и беспорядки. А на празднике 1-го мая, когда все так радостно несли ликующие красные знамена, последователи Ленина, которые есть также и здесь, шли с черными флагами и надписями «Хлеба народу!» и «Волю народу!». Такие черные флаги развевались во всех городах. Ленин в своем органе «Правда» прямо оплевывает Временное правительство и кричит: «Долой всех министров!». Противный Ленин, стремящийся внести в Россию полную анархию. Его бы следовало убить как бешеную собаку, а также его Зиновьева, приспешницу Коллонтай и Черномазова.
    Статья называется «Кто они?» (т. е. ленинцы), но мне кажется, что газеты побоятся ее напечатать, т. к. она погромного характера. Жаль. Ленина и его сторонников мы все ненавидим, т. к. они всюду сеют разлад и портят революцию, призывая к гражданской войне и свержению Временного правительства.
    Вчера вечером была назначена сходка для обсуждения важного вопроса следующего содержания: на последней бурной сходке в субботу, когда отменили экзамены, то одна наша певица Бочковская обозвала сходку «жидовским собранием» и еще что-то прибавила. Ее решили наказать за это, и для решения была назначена сходка. Решили выбрать из присутствующих восемь надежных учеников, которые выбрали бы наказание для недостойной Бочковской (я считаю, что интеллигентный человек не должен чувствовать к евреям какого-то недостойного отвращения и расовой ненависти, а просто относиться к ним равнодушно, как ко всем остальным нациям). Но тут поднялся вопрос, выбирать ли этих судей из евреев, русских или все равно кого, не обращая внимания на нацию, — этого никак не могли решить и долго спорили. Многие говорили, что раз оскорбление нанесено евреям, то судьи должны быть исключительно евреи, но на это возражали весьма основательно, что русский элемент найдет решение суда очень пристрастным. Если же судьи будут только русские, то евреи найдут, что решение будет слишком снисходительным. Многие предлагали выбрать поровну, другие были против и советовали выбрать независимо от национальности. Этот спорный вопрос поставили на баллотировку, но мне так надоела эта длинная канитель с ежеминутными просьбами «Прошу слова», что я ушла. По-моему, будет самое лучшее, если она публично извинится, — конечно, это огромная рана для самолюбия. Другие же, ярые ее враги, предлагали исключить ее из консерватории, но это уж слишком, тем более что она сказала кому-то, что пение для нее все, и если она уйдет из консерватории, то покончит жизнь самоубийством.


    [​IMG]


    29 мая (16 мая). Вторник. Я полна радости и счастья... Вчерашний день — один из лучших и радостных в моей жизни: приехал Александр Федорович Керенский, надежда всей России — и я его видела! Все были в каком-то религиозном экстазе, и толпа превратилась в дикарей. Бешено орали «Ура!». Когда подъехал его автомобиль и вся толпа, прервав солдатскую цепь, бросилась к нему, то я одно время чувствовала, что теряю сознание, т. к. мне так сдавили грудь, что сперло дыхание и в глазах завертелись огненные круги. У всех был удивительный подъем. Как его любят, как боготворят! Многие стояли и плакали от восторга и умиления. Я никогда не забуду выражения его энергичного лица: озабоченного и скорбного и вместе с тем бесконечно доброго. А какая у него обаятельная улыбка! И сколько он должен был сделать хорошего, чтобы заслужить всеобщее обожание. Про него никто не может сказать ничего дурного, даже его враги, даже ленинцы.
    Мы узнали о приезде Керенского в большой аудитории университета, где слушали очень интересную лекцию Гутника «О продовольственном вопросе». Какой-то клочок бумаги ходил по рукам, и все, прочтя его, делали радостные лица, волновались и смотрели на часы. Когда он дошел до нас, то и мы стали тоже волноваться и шептаться. На нем было написано: «Просим всех товарищей явиться к 12-ти часам на Ланжероновский спуск для встречи А. Ф. Керенского». А лекция кончилась только в 12, и мы, боясь опоздать, ушли до окончания, чем вызвали ропот неодобрения у аудитории.
    Когда мы подошли к Ланжероновской, то увидели огромную толпу около Городского театра, где заседал фронтовой съезд. Пришлось ждать очень долго, как мне показалось. Всех давили, теснили, солдатская цепь все время осаждала публику. Наконец точно ветер пронесся над толпой, все зашумели и закричали: «Едет, едет!». Прорвав цепь, публика бросилась к автомобилю, в котором стоял Керенский с офицерами и моряками. Он был в коричневом элегантном френче с широкой красной лентой через плечо, с надписью «Социалист-революционер». Все окружили автомобиль и оглушительно кричали. Он хотел что-то сказать, но все так орали, что ничего не было слышно. Наконец он вошел в театр. Хотела остаться, чтобы увидеть его снова, но передумала и пошла домой.
    Как оказалось потом, мама стояла напротив нас, но мы ее не видели среди толпы. Она вернулась домой в пять часов, оживленная и радостная, и рассказала, что она еще три раза видела Александра Федоровича на балконе театра, откуда он сказал короткую речь. Творилось что-то неописуемое.
    Все газеты полны только им и его приездом и поют ему восторженные дифирамбы. «Незнакомец» прямо с ума сошел и, по-моему, впал в детство от восторга. Керенский сказал где-то на митинге, что нигде его так не встречали, как в Одессе. Я думаю! Одесситы экспансивные и такие восторженные. Многие ему целовали руки и даже ноги, притрагивались к его одежде... В особенности были растроганы наши защитники, бородатые серые солдатики, которые стояли и от полноты чувств вытирали слезы мозолистыми кулаками. Это зрелище было прямо умилительно. Дай Бог, чтобы он здравствовал и чтобы горячо любимая им родина обрела наконец хоть относительный покой. Каким удивительным и вполне заслуженным почетом он пользуется. Вот кто завоевал всеобщую народную любовь! В какой-то газете я прочла, что портреты Керенского можно увидеть в каждой крестьянской семье, где он почитается как святой, и ему даже молятся. Дошло до того, что его изображение вытеснило даже портреты Иоанна Кронштадтского, столь почитаемого в простом народе. А Ленин отождествлялся у них с Антихристом, злым духом, посеявшим разлад и смуту на Руси. Керенский — Христос, Ленин — Антихрист — два антипода. Милый, дорогой Керенский, гений и главный двигатель Русской Революции.
    Всюду царит необычайное воодушевление, прямо удивляешься. Все сразу подешевело. Наша революция справедливая и не похожа на кровавую французскую расправу. Она — великая бескровная. Всем она до сих пор кажется дивным сном.
    Социализация земли — по-моему, это вполне справедливо: земля должна принадлежать крестьянам, хлеборобам, а не богачам-помещикам.
    Не понимаю я анархистов. Казалось бы, что это люди как люди — и интеллигентные, и, может быть, умные, а проповедуют совершенно серьезно такую чепуху, что тошно делается. В их суждениях нет ни логики, ни здравого смысла — прямо бред сумасшедших, утопии. И неужели они не подкупленные провокаторы? Трудно поверить.
    На митинге кухарок, который был на днях, кричали все время о демократической свободе, а потом все кухарки заголосили «Боже, Царя Храни»...

    6 июня (24 мая). Среда. Сегодня весь день провели за тем, что писали письма о Ленине в журнал «Жизнь и Суд», издаваемый Бурцевым, где устраивается анкета о большевиках.
    Были на митинге в городском театре. Говорила какая-то женщина так нудно, противным голосом, без конца повторяя: «фактор, организация, концентрация, пролетаризация», — удивляюсь, как она в конце концов не запуталась, употребляя все время такие мало понятные термины. Уверена, что рабочие, солдаты и матросы, сидевшие там, ничего не поняли...
    Отказываюсь понимать два сорта людей: монархистов и анархистов.

    10 июля (27 июня). Вторник. Организован батальон смерти из женщин. Они призываются теперь воевать с 18-ти летнего возраста. 18-го было наступление. Керенский сделал прямо чудеса и воодушевил солдат. Он все время был в зоне огня и с опасностью для жизни поднимался на аэроплане над позициями противника. За последнее время бродили упорные слухи о том, что он убит, потом будто бы что подал в отставку. А противная К. распространяет слухи, будто у него пять любовниц-евреек, что он морфинист и вся его рука исколота шприцом.
    Большевики всюду терпят поражения. Так им и надо.
    Теперь, кажется, очень немногие сознательны, кто понимает, что свобода — это не бесчинство и не самоуправство. А для большинства свобода и разбой — синонимы. Наш русский человек очень хороший, но если ему дать полнейшую волю, то он может натворить много бед, как расшалившийся ребенок, не знающий удержу. Но неужели же дадут восторжествовать большевикам, ленинцам и всякому сброду, прикрывающемуся именем анархистов?
    Не знаю, как другие, но я верю в светлое будущее России и русского народа. Это талантливый, одаренный народ, не использовавший еще своих сил, лежавших под спудом и прижатых много веков абсолютизмом.

    19 июля (6 июля). Четверг. Ленин, Зиновьев и компания арестованы. Коллонтай бежала в Финляндию. Все страшно настроены против большевиков и ловят их даже в трамваях".

    Елена Лакиер (1899г. - ?) - студентка Одесской консерватории, машинистка и переводчица. В 1920-м покинула Россию.


    [​IMG]
     
  16. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    1917-19 гг.


    "3 августа (21 июля). Четверг. Сегодня смеялись до изнеможения, купив «Жизнь и Суд»: увидали напечатанными все наши четыре письма на анкету о Ленине, подписанные, конечно, вымышленными фамилиями. Для курьеза переписываю их сюда.
    Вот энергичные слова противника большевического толка:
    «Удивляюсь, что до сих пор не нашлось человека, который уничтожил бы эту гадину, преподнесенную нам Вильгельмом и вскормленную русской охранкой»; (подпись) Бенедикт Лещинский. Это — мама.
    Не менее энергичный прапорщик Игнатов пишет:
    «Люблю от всего сердца свободную Россию, а потому почувствовал бы нравственное удовлетворение, прочитав, что Ленин повешен на фонарном столбе с надписью на лысине «провокатор». (подпись) Прапорщик Игнатов. Это — я.
    А вот мнение, подписанное рядом женских имен:
    «Очень сожалеем, что дорогой Александр Федорович отменил смертную казнь — иначе Ленина следовало бы уничтожить как вредного человека для молодой революции. Он — или русский провокатор — или немецкий шпион». (подписи: С. Сущинская и еще 11 вымышленных). Это — бабушка.
    Наконец, пишет В.Рябцов:
    «Бедный наш русский народ! Сначала навязали нам Распутина, теперь Ленина. Один другого стоит!» (подпись) Василий Рябцов — опять мама.
    Конечно, очень дурно обманывать, но мы это сделали с благой целью, — в этом наше оправдание.
    По словам редакции, они получили свыше 13 000 писем, причем за Ленина 7 голосов, против него — 13 014. В заключение редакция пишет: «Глас народа — глас Божий. Ленин, его тактика и его единомышленники осуждены русскими людьми, и действительно, самое лучшее для них уйти навсегда с горизонта русской жизни. Не мутить его».
    Немцы давят Рижский фронт и, по слухам, эвакуируют Петроград.

    11 октября (28 сентября). Четверг. Каждый день в газетах очень неутешительные известия: всюду погромы, убийства, кровавые расправы, поджоги. В Бендерах солдаты разгромили винный склад и вылили спирт и вино на землю. Потом им стало жалко, и они начали пить вино вместе с землей — почти все умерли от дизентерии. В Бельце и Харькове творится что-то невообразимое. Самые большие беспорядки в Бессарабии. Пока что погромная волна еще не докатилась до Одессы, но со дня на день ожидаются беспорядки и здесь.

    2 ноября (20 октября). Пятница. Сегодня никто из нас не выходил на улицу, т. к. вооруженная манифестация большевиков. Их все больше и больше; там, где вчера был один, сегодня несколько десятков. Агитируют без устали и добиваются блестящих результатов. Они будоражат население и призывают к набегам и погромам. Что-то мне говорит, что это добром не кончится и что от России ничего не останется.
    Теперь на улицах каждый день грабежи: снимают пальто, шляпы и даже ботинки и белье. Бедные граждане принуждены сидеть по вечерам дома и ложиться спать в десять часов. Театры пустуют.

    11 ноября (29 октября). Воскресенье. Вчера не было газет, т. к. большевики запретили их печатать. Все министры арестованы и сидят в Петропавловской крепости. Керенский на свободе и работает, чтобы снова восстановить порядок. Вот если бы он также энергично припрятал Ленина и остальных евреев с русскими кличками и темным прошлым по тюрьмам и конфисковал бы подлую «Правду», то ничего подобного не случилось бы теперь. Он был слишком мягкосердечен и добр и думал, что русские — идеальный и просвещенный народ.
    Последнее известие: Керенский идет на Петроград со множеством войска, преданного ему. Все министерства и общественные учреждения заняты большевиками. На улицах происходят кровопролитные бои между правительственными войсками и большевиками.
    В газете появилось такое объявление: «Дама очень просит господина вора вернуть ее пальто, украденное на такой-то улице, за приличное вознаграждение». Не трогательно ли это?

    26 ноября (13 ноября). Понедельник. Сегодня выборы в Учредительное Собрание, праздник.
    Мама пропадает по целым дням на митингах и горячо нападает на большевиков и Ленина. Мы уговариваем ее быть осторожнее, т. к. ее могут избить и даже ранить, но она бесчувственна, как стена, и снова мчится на Дерибасовскую... Завзятая митинговая ораторша — или, как говорят пролетарии, «орательша».

    30 ноября (17 ноября). Пятница. Сегодня вся Одесса взбудоражена слухом, что Россия будет под протекторатом Германии. Вечерние телеграммы только об этом и пишут.
    Многие, даже из народа, жаждут царя и покоя. Некоторые даже нерешительно высказывают желание, чтобы снова на углах улиц были городовые и наводили порядок. Конечно, не узурпатор и не взяточник, а просто как символ покоя.
    Я все правею и правею и, наверно, доправею до монархистки... Уж теперь чистокровная кадетка, а еще так недавно была эс-эркой. Наши горничная и кухарка подали избирательные списки за кадетов и уверены, что только тогда будет порядок...
    В четверг никто почти не пришел в консерваторию, т. к. была общееврейская манифестация по случаю дара Палестины Англией евреям. Все они в восторге. Я очень сочувствую сионизму, я искренно желаю бедным евреям устроиться на своей земле.
    Каждую ночь теперь бывают перестрелки, но мы так к этому привыкли, что перевертываемся на другой бок и снова засыпаем. Человек имеет приятную особенность: ко всему очень быстро привыкать.

    15 декабря (2 декабря). Суббота. Бабушка, рискнувшая утром пойти на базар, сказала нам, что на кирхе расставлены пулеметы и все прохожие пробегают мимо, с опаской смотря на колокольню. Перестрелка не умолкает, и в особенности ночью, наверно, было жарко обеим враждующим сторонам.
    События развертываются с головокружительной быстротой, ожидают всего самого худшего. «Товарищи» разошлись вовсю и распоряжаются, но это до добра не доведет. Нигде не меняют денег, мелочи нигде нет, и ее прячут. Когда в магазине не меняют двадцатирублевой, то приказчики злорадно советуют: «Закупите товару на 20 рублей, вот и менять не придется!»
    В газетах появилось сообщение о том, что Петроград мирно завоевывается немцами: они спокойно и вооруженные ходят по улицам, не возбуждая ни внимания, ни злобы. Враги! А сами русские воюют друг с другом, ослепленные ненавистью!


    [​IMG]


    24 декабря (11 декабря). Понедельник. Беспорядки кончились, но надолго ли? Мама подарила мне свой револьвер, так что когда я куда-нибудь иду, в особенности вечером, то беру его с собой, на всякий случай.
    Дни летят, жизнь проходит. И как жаль, что молодость протекает в такое ужасное время, когда не знаешь, будешь ли ты жив завтра или будешь лежать в морге с простреленной головой.
    Утверждено новое правило: каждый дом Одессы должен охраняться всю ночь подомовой охраной, составленной из жильцов мужского пола; дежурства по три часа, до самого утра. Бедные озябшие «буржуи» коротают время, играя в карты в подворотнях.
    Теперь выпекают ужасный хлеб из ячменя, с соломой и отрубями; корка так жестка, что ее насилу режешь ножом, и рубленая солома застревает в зубах.

    27 января (14 января). Воскресенье. Все правительственные учреждения заняты большевиками: почта, телеграф, комендантство, Рада, Румчерод — все в их руках.
    В Одессе теперь 30 тысяч безработных. Они под предводительством Хаима Рытта (мы были весной на его лекции) поставили ультиматум богатым людям Одессы, чтобы те в два дня собрали 10 миллионов рублей в их пользу. Но оказалось, что во всех банках, вместе взятых, нет такой большой суммы.

    28 января (15 января). Понедельник. Ждут больших событий. Говорят, будут бои между большевиками и украинцами, которые оказались верными Раде. К нашим воротам приколачивают толстые деревянные щиты.
    Утром, только что мы встали, раздался оглушительный треск: то разорвалась бомба на Тираспольской. Слышится сильная перестрелка со стороны Успенской.
    Мы с бабушкой вышли за хлебом на Карангозовую, но ничего не нашли. Только что дошли до Нежинской, как увидели толпу, бегущую врассыпную, направляясь к нам. Вдруг около гарнизонного собрания показалось человек десять красноармейцев с винтовками наперевес и вооруженные до зубов. Один из них выстрелил, наверно, в воздух, и все еще пуще прежнего помчались. Бегущие увлекли нас в подворотню ближайшего дома. Мы хотели выйти и вернуться домой, но какой-то офицер сказал тоном, не терпящим возражения:
    — Останьтесь, не выходите, пока красноармейцы не уйдут. Неужели вы хотите быть убитыми ни за что ни про что шальной пулей?
    Вечер. Вокзал занят украинцами и юнкерами. Перестрелка не замолкала ни на минуту, иногда стрельба была отчаянная. Стреляли с трех сторон: на Успенской, Старо-Портофранковской и Карангозовой. Иногда появлялись кареты скорой помощи с ранеными. Высоко реяли гидропланы и сбрасывали бомбы, которые разрывались где-то около вокзала, где засели гайдамаки. Мерно тактакали пулеметы, басовые выстрелы наганов чередовались с щелканьем винтовок. Чувствовался запах пороха.
    Мы сейчас потушили свет, тихонько открыли дверь балкона и сели на корточки, чтобы послушать, что делается на улице. Была страшная зловещая тишина, полная ужаса. Она нависала над пустынным городом, давила и пугала. Мы оцепенели от этого гробового молчания. Над воротами каждого дома горели сильные электрические лампы, и на улице было светло. Мы жалели тех, кто теперь находился на улицах. Где-то далеко слышались неясные крики, еле слышные выстрелы.

    2 февраля (20 января). Суббота. Победа осталась за большевиками. Украинские полки, боровшиеся против них, выдают своих главарей-офицеров, которых сейчас же увозят на «Алмаз». Оказывается, что примкнувших офицеров и юнкеров было очень мало, всего человек 50-60. Говорят, что от Киевской Рады идет сильное подкрепление и что они не сегодня-завтра прибудут в Одессу. В городе все мало-помалу успокаивается, жизнь входит в колею.
    Теперь Одесса совершенно во власти черни. Все безработные едят бесплатно в лучших ресторанах и гуляют целые дни по улицам. Из 10-ти миллионов им собрали всего два, да и то с большим трудом.

    18 апреля (5 апреля). Пятница. В Одессу пришел немецко-турецкий броненосец «Гамидие» и стоит в гавани; весь город полон немецких и турецких моряков, их формы одинаковы.

    7 мая (24 апреля).Среда. Наконец нашли себе комнату: маленькая и ультрамещанская, окна во двор, в семье бедных простых евреев. Бабушка смеется и говорит, что такая комната была, наверно, у Мартина Идэна: сев посередине, можно все достать. Чисто студенческая каморка. Пианино прескверное, совершенно расстроенное. Весь вечер мы просидели в темноте, т. к. свечи очень дороги, а керосину нет и нельзя достать.
    Обедневшие дворяне — ничего не поделаешь!
    Во вторник утром, когда я умывалась, то вдруг позвонили и вошли к нам вооруженные австрийцы, человек десять, вмиг наполнившие крошечную комнату. Спрашивали, не храним ли мы оружия. Я говорила с ними по-немецки и спросила, не хотят ли они осмотреть сундуки и шкаф, но они поверили на слово и ничего не тронули.

    3 сентября (21 августа). Среда. Л-е получили письмо от В.: он на Дону и воюет против большевиков. Там творится нечто ужасное. Большевики пленных офицеров закапывают в землю живьем, а офицеры, в свою очередь, сжигают большевиков живыми. Д. тоже собирается на Дон.
    Я еще не записывала, что недавно убили Царя и всю его семьюпри ужасных обстоятельствах, заманив их ночью в западню. Недавно по них была панихида в соборе, и все присутствующие плакали.
    Я сделалась патриоткой и полюбила свою родину за ее страдания и несчастья.


    [​IMG]


    14 января (1 января). Редко пишу, т. к. при неясном красноватом мерцании бензинового светильника очень порчу себе зрение.
    Мы пережили ужасный день 18-го декабря, когда был ожесточенный бой петлюровцев с добровольцами и польскими легионерами. Стрельба началась с самого утра. Я, собственно, достоверно не знаю, отчего произошла эта кровопролитная битва на улицах. Кажется, что французское командование и добровольцы поставили ультиматум петлюровцам, чтобы они ушли из Одессы, а те не согласились и начали стрельбу, которая не прекращалась до самого вечера. Зона боя находилась совсем близко от нас, на улице Петра, Нежинской, Новосельской и Карангозовой. На улицах стояли орудия и стреляли в гостиницу «Пассаж», главный штаб добровольцев, в городской сад и порт. Всего было выпущено около полутораста снарядов. Несколько пуль попало в наш двор.
    Прошлогодняя стрельба казалась пустяком по сравнению с немолчным гулом этого дня. Мы были в зоне петлюровцев. Я часто выходила на улицу и стояла у ворот. Мимо проносились ординарцы на взмыленных конях, держа винтовку наготове, а часа в три по всем дворам было отдано приказание закрыть ставни, т. к. зона огня приближалась. Изредка гулко громыхали трехдюймовки, и несколько раз стреляли из шестидюймовки (добровольцы установили ее на Думской площади и стреляли прямо в вокзал, который был почти разрушен). Наконец к вечеру стрельба совершенно прекратилась, потому что, как мы узнали позже, петлюровцы покинули Одессу и укрепились на заставе.
    На следующий день мы с бабушкой рано встали и пошли гулять. На Карангозовой всюду были большие лужи крови, смешанной с грязью. Несколько деревьев были снесены до половины, и торчали только расщепленные стволы. Гостиница «Пассаж» была очень попорчена снарядами, но больше всего пострадали два одноэтажных дома на углу Дерибасовской. Во многих домах побиты стекла, кое-где разорваны трамвайные провода.
    Вдруг мы увидали дроги, доверху наполненные трупами: кое-где торчали голые ноги, коротко остриженные головы, тела в серых куртках и жупанах. То везли убитых петлюровцев в морг. Тотчас же вслед за ними провезли тело убитого добровольца-офицера. Лица не было видно, т. к. вся голова была обмотана бинтом, который алел от крови. Нога без сапога тоже была забинтована выше колена. А на плечах блестели новенькие погоны с тремя звездочками.
    В тот же день высадилось несколько французских десантов, и город был полон французов.

    16 мая (3 мая). Террор не мог вечно продолжаться и должен был рано или поздно кончиться. Но большевики, конечно, еще не сказали своего последнего слова: недавно в Чека расстреляли 26 человек.

    30 июня (17 июня). Теперь мы едим невероятно скверный хлеб, приготовленный из гороховых отрубей, которыми французы кормили своих мулов и не успели захватить с собой. Цвета он зеленоватого, и на зубах попадается солома и всякая гадость. А сахар едим только «впридумку», т. к. его нельзя достать. Бедность теперь — универсальное достояние. Недавно бабушка продала на три тысячи скатертей и столового белья.
    Время перевели еще на час вперед, т. е. на три с половиной часа, так что мне приходится вставать в четыре часа утра. Это пытка.
    По новым законам духовное завещание не имеет больше никакого значения: все имущество умершего реквизируется и становится государственным достоянием.

    14 августа (1 августа). Настало ужасное время. Иногда опускаются руки. Проработав восемь часов на службе, уставшая плетусь обедать, ем гадость в столовке, прихожу домой и, не отдыхая, бегу в очередь за водой. Сотни понурых людей стоят и ждут часами права унести ведро воды. Ее в городе нет, надо идти на окраину. Меня спасает только фатализм.
    Чтобы забыть мрачное настоящее, читаю книги по философии.

    5 сентября (23 августа). 7 часов вечера. Сижу на ночном дежурстве в Управлении, совсем одна во всем здании. Эти дежурства обязательны, в случае если надо снестись по телефону с Санснабом или вызвать санитарный автомобиль из Автоотдела для какого-нибудь из госпиталей.
    Когда я вышла из дому, чтобы идти на дежурство, то на дворе меня поймала взволнованная квартирохозяйка и сообщила, что в Дофиновке идет бой, что в Арбузной гавани высадился десант добровольцев и в городе паника. А когда я пришла в Управление, то Я. накинулся на меня и сказал, чтобы я шла домой, т. к. всех жителей разгоняют по квартирам по случаю очень неспокойного настроения в городе. Узнав, что я дежурю, он предупредил, чтобы я ни под каким видом не выходила на улицу.
    Итак, я сижу совершенно одна, в огромном здании Управления. Хорошо, что захватила с собой эту тетрадь, писать успокаивает нервы.
    Сейчас пришла бабушка: узнав, что так неспокойно в городе, боялась оставить меня одну. Принесла свежие новости — десант высадился на Большом Фонтане, Одесса-Малая занята добровольцами. Боже мой, может быть, мы скоро увидим маму?!
    Половина 8-го вечера. Сейчас началась бомбардировка города. На улицах паника. Вероятно, стреляют из шестидюймовок, т. к. взрывы очень сильны. Что-то принесет нам эта ночь...
    Магазины закрываются, скачут верховые, несутся какие-то телеги. Во время опасности кто за что хватается, а я хватаюсь за перо и строчу, строчу без конца.
    Четверть девятого вечера. Колокола звонят к вечерне. Все утихомирилось, словно ничего и не было. Я сижу дома.
    Как только я кончила писать последние строки, то раздался такой грохот от разорвавшегося близко снаряда, что дом весь затрясся и зазвенели стекла. Вдруг, к своей великой радости, я увидела входящего К., нашего делопроизводителя, который посоветовал нам переночевать в Управлении, т. к. это будет безопаснее — во всем городе производятся вооруженные налеты. Но мы сказали, что предпочитаем уйти домой. Тогда он сказал, что останется в Управлении и подежурит за меня.
    Мы пошли домой. Только что вышли, как услыхали свист снаряда, который через секунду разорвался сзади нас, на углу Спиридоновской и Новосельской. Вероятно, он что-нибудь зажег, т. к. поднялось целое облако дыма. В нашем дворе было страшное волнение, т. к. разорвавшийся в соседнем переулке снаряд разбросал по всему двору осколки. В нашем доме, в темном уголке, мне кажется гораздо безопаснее, чем в огромном пустом здании Управления.
    Половина 10-го вечера. Опять началась орудийная стрельба. Выстрелы часты, иногда слышен пулемет.

    30 октября (17 октября). В Харькове все служащие государственных и общественных учреждений и артисты объявлены большевиками вне закона. В Гомеле расстреляны все служащие Красного Креста как контрреволюционная организация.
    Под Управлением устроилась теперь американская военная миссия, и я каждый день беседую с американцами.

    2 декабря (19 ноября). Приехала совершенно неожиданно мама. Рассказала массу ужасов о махновцах, петлюровцах, григорьевцах, большевиках, казаках. За время ее пребывания в Екатеринославе перебывало восемь властей.
    Теперь я получаю 3700 рублей жалованья, но его не хватает, и все время приходится продавать вещи.

    16 декабря (3 декабря). Сегодня официальное падение Харькова. Большевики, подкрепленные немцами и их артиллерией, идут вперед. Говорят, что Киев взят и они двигаются на Одессу".

    Елена Лакиер


    [​IMG]
     
  17. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    1920г.


    "26 января (13 января). Южная Корабельная Сторона, Морские Казармы 31-го Флотского Экипажа. Одесский Хирургический Госпиталь Красного Креста.
    Столько перемен произошло за это время, что я даже не знаю, с чего начать.
    С середины декабря в Одессе началась форменная паника: все стали подготовляться к эвакуации, писать удостоверения и пропуски, чтобы при первой опасности скрыться. Все в Кресте решили бежать, т. к. большевики считают его контрреволюционной организацией.
    Я переговорила с уполномоченным и написала прошение о переводе меня в Крым. На следующее утро он поставил на нем резолюцию: «назначить письмоводителем или делопроизводителем в первый госпиталь, который будет отправлен в Крым».
    Первым оказался Одесский Хирургический. Наконец был назначен день отъезда, на английском транспорте «Ганновер». Погрузили также 960 человек раненых. Мама не захотела ехать с нами и осталась в Одессе.
    У меня было дела по горло, т. к. я оказалась единственным человеком, говорившим по-английски. В перевязочной, в палатах, главный врач — никто не мог обходиться без меня. Но англичане очень недружелюбно отнеслись к нам: никуда не позволяли выходить, не давали кипятку, нельзя было достать даже куска хлеба. Но мы с бабушкой ели прекрасно благодаря протекции инженера и второго стюарда, нам каждый день подавали завтрак, обед, чай, ужин и вечером какао...
    Пробыли мы ровно неделю на пароходе и наконец высадились в Севастополе. Нам на дорогу надавали целую гору сандвичей. Мы сели на него 23-го декабря, провели там Рождественские праздники и высадились 29-го декабря.
    Наконец на ялике поехали на Корабельную Сторону, в казармы — огромнейшие, холодные, на самом верху высокого холма. Почти все стекла выбиты, никакого отопления, — и ужасный, подавляющий холод, три градуса тепла, редко четыре. Первую ночь я проспала совершенно одетая, в шубе и ботах, и утром, проснувшись, рыдала от холода. Никогда не думала, что от него бывает так мучительно больно.
    В первый день Нового года мы с Л. ходили в город и по дороге иронизировали над собой: он по своей специальности учитель истории, а теперь старший санитар. Я музыкантша, а теперь писарь. Вдруг он резко потянул меня за рукав: «Осторожно, не смотрите вправо!» Я, конечно, совершенно машинально посмотрела и увидала, что на фонаре медленно раскачивался повешенный... еще немного — и я бы его задела. Часто, несмотря на добровольческую власть, большевистские элементы города сводили счеты с неосторожными офицерами, которые выходили в одиночку по ночам.
    Через пять дней начали привозить раненых партиями по 75-100 человек, и для меня началась бешеная работа. Я вставала каждый день в 7 часов, в 8 уже сидела в канцелярии или, если прибывали новые раненые, бежала заполнять приемные листки в палаты и там проводила целые дни. На днях был такой случай: привезли новую партию, и я, проходя мимо, увидала, что носилки одного из раненых покачнулись и он начал скользить на пол. Я подбежала и схватила его в объятия, чтобы удержать на месте. Вдруг кто-то сзади поднял меня за шиворот, и, обернувшись, я увидела главного врача, который гневно воскликнул: «Сумасшедшая, что вы делаете? У этого раненого рожа!» Я даже не знала, что существует такая болезнь, и была страшно удивлена его вспышке.
    Сейчас же раненые привязались ко мне и скучали, если я не приходила. Я была их юрисконсультом, исполняла их поручения, хлопотала за них перед старшим врачом, кстати сказать, удивительно сухим человеком.
    Но все же я проклинаю себя, что уехала из Одессы, поддавшись панике. Променять чудесную службу, хорошее жалованье, большой город на захолустный городишко, где мы сидим взаперти, и быть заваленной неинтересной работой. Конечно, я никогда не предполагала, что будет так плохо во всех отношениях. Из госпиталя так далеко до Севастополя, что каждый день ходить нельзя, да еще при такой гололедице, которая держится все время. Надо спуститься по лестнице до бухты, затем пройти по узкому и всегда скользкому понтонному мосту на другой берег и подняться на Екатерининскую улицу по такой же крутой лестнице наверх. Захватывает дыхание, когда кончишь все это восхождение и наконец попадешь в город. Прямо насмешка, что я приехала сюда лечить свою печень после желтухи: ни молока нет, ни гулять нельзя, т. к. негде. Занесенная снегом дикая Корабельная Сторона не располагает к прогулкам, да и холод адский. Все время свирепствуют бури, окна заносит снегом, коченеют руки так, что трудно писать.
    Мы коротаем вечера, сидя при свете заплывшего огарка и кутаясь в шубы и пледы. Цементный пол леденит ноги, и у всех начал проявляться ревматизм. Но все-таки, что из всего этого выйдет?

    30 января (17 января). У меня много друзей среди раненых. Мне их бесконечно жаль, особенно кадетика Смолинского, бледненького мальчика 15-ти лет, который пошел на войну волонтером и теперь лежит тяжело раненый, прозрачный, слабенький.
    Среди сестер мало симпатичных, мне не нравится их «дух», какой-то особенно лихой тон.
    Сегодня отплыла в Болгарию большая партия раненых на «Петре I-ом», русский пароход с французской командой. Я поехала их провожать, чтобы служить переводчицей. Старый француз-капитан, молодцеватый седой моряк, пришел в восторг от моего французского языка и внешности, с места в карьер стал говорить комплименты и сказал, что предоставит мне каюту первого класса, если я хочу эвакуироваться на его судне. Но узнав, что есть старая бабушка, без которой я не поеду, сразу переменил тон и сказал, что ему это не подходит...

    4 февраля (22 января). В городе странная паника — большевистские войска быстро приближаются к Севастополю. По словам некоторых, будто бы уже занят Перекоп.
    На этот раз мы с бабушкой решили бежать во что бы то ни стало — но единственный выход из Севастопольской ловушки — это морем. Я стала метаться по городу, выискивая способ эвакуироваться, обила все пороги и всюду получила отказ, т. к. не принадлежу к военной семье. Долго беседовала с британским консулом, умоляла его мне посодействовать, но он сам не мог ничего сделать и при всем желании был бессилен помочь.
    Кроме страха перед приходом большевиков, нас пугал еще другой ужасный призрак: эпидемия сыпного тифа. Весь наш госпиталь был поражен, и главное, стали им заболевать члены медицинского персонала. Рядом с нами в комнате слегли сегодня две сестры милосердия. Теперь — очередь за нами. Бедная бабушка совсем извелась, обсыпая нас и наши вещи нафталином, т. к. кто-то ей сказал, что сыпнотифозные вши очень боятся этого запаха...
    Все наши чемоданы сложены, мы ждем только случая, чтобы покинуть Севастополь, — но как?

    5 февраля (23 января). Утром. Свершилось, жребий брошен! Мы покидаем Россию. Опишу в кратких словах, т. к. нет времени.
    Вчера полковник С. зашел к нам и сказал, что у пристани стоит санитарное английское судно «Глостер Кастль», на котором отправляют часть наших раненых в Константинополь. Он посоветовал мне сходить туда и узнать, т. к. видел, что садится также частная публика.
    Мне показалось это совершенно безнадежным, но для очистки совести все же решила пойти. Рано утром мы с ним отправились в порт. Со слезами на глазах я безнадежно взирала на белоснежного гиганта, не имея ни малейшей надежды получить разрешение не эвакуацию. Кто я? Даже не жена раненого офицера, а какая-то не известная никому девушка.
    Поднялись на палубу, где встретил нас капитан парохода. Я обратилась к нему по-английски, прося позволения эвакуироваться, т. к. иначе мне грозит расстрел со стороны большевиков. Он очень любезно препроводил нас к главному врачу Аткинсону, которому я подробнее объяснила свое отчаянное положение. Он сказал, что не имеет ничего против, тем более что, зная английский язык, я могу быть ему очень полезна. Но для моего принятия на борт необходимо официальное разрешение русских властей, в лице главного врача Морского госпиталя, О.
    Тут меня покинула всякая надежда. Я уже слышала в ушах отрицательный ответ от главного врача... И вдруг вырос передо мной М., белокурый моряк с голубыми глазами и светлой бородой, точно Архангел Гавриил, — и все свершилось по мановению его волшебного меча! Несмотря на колоссальную очередь перед кабинетом О., он провел меня к нему внутренним ходом, и тот почему-то дал сразу свое согласие без всяких затруднений. Почему? Ведь они меня совершенно не знали! Это было одно из чудесных избавлений, которыми полна моя жизнь...
    Как на крыльях вернулась я на Корабельную Сторону, объявив бабушке радостную новость. Все меня поздравляли. Старший врач сразу дал свое разрешение и состряпал удостоверение, что я уезжаю в командировку за границу в качестве переводчицы, с сопровождающей меня бабушкой. Итак, сегодня, в два часа дня, мы покидаем Россию — может быть, навсегда!"

    Елена Лакиер

    На этом дневник заканчивается.


    [​IMG]
     
  18. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    1913 год.


    "30 апреля (17 апреля). В десять часов аккомпанировал венцелевской девице Яцыно. Всё сошло благополучно. Глазунов был необычайно весел и даже изволил шутить со мною: в ожидании начала экзамена я сидел за столом, где обыкновенно продают программы; на столе стояла металлическая тарелка для денег, а самих программ ещё не было; Глазунов шёл мимо, увидел меня, засмеялся и шутливо сказал:
    — Что это, у нас новая барышня продаёт программы?
    Я ответил весело:
    — Продавать-то продаёт, да только самих программ нету!
    — Ну, а я всё-таки вам рубль положу! — сказал он и, щёлкнув рублём на тарелку, пошёл дальше. Через несколько минут я пришёл в артистическую, где был и Глазунов. Он опять повторил свою остроту, что, мол, барышня, продающая программы, пришла. Потом любезно осведомился, ничего ли, если Яцыно будет играть не сейчас, а немного попозднее.
    Не к добру весёлое настроение... запьёт!
    Позавтракав у Лейнера, я вернулся домой, ибо меня очень тянуло к моему Концерту. Инструментовал, однако, мало, зато сделал порядочный кусок клавира. Пишу, оставляя пустое пространство для сольной партии, предоставляя её вписать переписчику с партитуры. При издании надо непременно сделать у партии Solo скобку фортепианную, а у партии сопровождения скобку оркестровую, тогда сразу будет бросаться в глаза: где оркестр, а где фортепиано.
    В семь часов обедал у Сабурова, который, видно, очень любит меня. Обедал только его сын. Старик играл переложение Гензельта «Кориолана»; очень хорошая увертюра, очень милое переложение и для 75-летнего исполнителя очень бойкое исполнение.

    9 июня (27 мая). Когда я проснулся, то на душе было пусто и скучно. Через три дня мы едем заграницу. Но не хочется мне зарываться в чужеземную даль, когда и без того себя чувствуешь безумно одиноким. Но надо было встать и идти делать всякие дела: брать билеты в Париж, подавать прошение о заграничном паспорте, менять деньги. Мало-помалу я разошёлся, дела меня заняли, я энергично проделывал все эти приготовления к заграничной поездке и, когда со сто-франковыми билетами в кармане возвращался домой, мне уже совсем хотелось ехать заграницу.
    Позвонила Эше. Узнав, что я собираюсь заграницу, она закричала:
    — Ах, поезжайте, поезжайте!! — и много говорила о том, как мне будет интересно и полезно проехаться в культурные края.
    В четыре часа я кончил финал Концерта, а стало быть, кроме трио скерцо, готово всё.
    Вечером на улице лил дождь. Я писал письма: Наташе Гончаровой и Нине Мещерской. Мне очень хотелось затеять переписку с Ниной, но первое время никак не знал, какой принять тон.

    24 июля (11 июля) ...я веду себя настоящим туристом: не теряю ни минуты, всё страшно быстро осматриваю, пунктуально следую заранее составленному маршруту и ужасно радуюсь, когда я совершенней англичан, массами турирующих здесь: например, англичанин пишет открытку карандашом, а у меня автоматическое перо; англичанин тащит чемодан, а у меня чемодан предусмотрительно послан багажом прямо к месту ночёвки; англичанин морщится от солнца, а у меня цветные очки.
    Итак, я осмотрел Лозанну, но самым интересным в ней оказались две русские барышни, которых я встретил на улице. Вообще же в ней мало хорошего и даже ни одного привлекательного ресторана, чтобы пообедать, а есть хотелось, часы показывали девятый час. Тогда я вспомнил, что на меня очень приятное впечатление произвели Ouchy, когда я к ним приставал, и в трамвае поехал вниз ужинать. Действительно, там оказалось очень мило, озеро, окрашенное в нежные краски, розовело от закатившегося солнца и мягко всплескивало у берега. Поужинав, я поднялся в Лозанну и, написав несколько страниц дневника, заснул как убитый.
    В Швейцарии необычайное множество русских, которые попадаются на каждом шагу. Русская речь слышится несомненно чаще всех остальных, за исключением, конечно, национального языка. Слыша русских, я каждый раз испытываю удовольствие.

    29 июля (16 июля). Первым делом пошёл на почту и к «Куку». На почте письмо от мамы — пятое по её счёту и третье по моему. Куда могли быть посланы другие — недоумеваю. Затем открытка от Мариночки Павловой, которой я немедленно послал ответ. «Кук и сын» продал мне билет в Берлин и спальное место до Нюрнберга. Собственно, он взял только деньги, а билет обещал прислать на вокзал. Но его так хвалят все, что я поверил без расписки и оказался прав. Затем вернулся в отель, уложил чемодан и в одиннадцать поехал в Неугаузен смотреть на Рейнский водопад. Он не шикарен по первому впечатлению, но, когда я забрался на площадку у самого падения воды, которая с грохотом, пеной и кипением колоссальной массой неслась вниз, обдавая меня крупными всплесками, как из лейки, тогда я оценил величие Рейнского водопада. Отчего не изобретут такие бронированные люльки, в которых бы спускали вниз любителей сильных ощущений? Всё тело укрывалось бы в стальной торпеде, голова же была бы защищена, как у водолаза, плюс стальная клетка от камней. Ведь это шикарно промчаться через весь поток и быть выловленным далеко внизу! Я осмотрел водопад со всех концов, проехался, подбрасываемый волнами на лодочке ниже его падения, позавтракал и попил сода-виски в Schböschen Worth и, имея ещё много времени, пошёл смотреть соседний город Шавгаузен, по мнению Жоанна, более других швейцарских городов сохранивший свой средневековый аромат. К сожалению, в этом аромате было много пыли, и я обрадовался, вырвавшись в более или менее тенистый сквер. Там я убил час на чтение моих путевых впечатлений, после чего сел в поезд и вернулся в Цюрих в начале десятого часа. Пробежавшись по освещённым улицам и набережным, я повернул обратно и зашёл в весело гудевшее кафе на Banchofstrasse. Поглощая ужин, я имел удовольствие любоваться на хорошенькую девушку, сервировавшую стол. То есть она даже была не совсем хорошенькая, но когда она стояла в профиль у зелёной изгороди и разговаривала с кем-то, сыпавшим ей комплименты из-за изгороди, то была так элегантна, так грациозна и мила, что не хотелось пропустить ни одного движения. Дав ей ввиде премии за грацию два франка на чай, я отправился на вокзал и, сказав Швейцарии «прости», сел в нюрнбергский поезд.
    Я был один в отличном купе «Международного общества». В соседнем купе ехала дама, тоже одна. Нас разделяла общая умывальная. Несколько забавных встреч с дамой из-за её неумения пользоваться остроумными задвижками — и я спал крепким сном почти до самого Нюрнберга.


    [​IMG]


    16 августа (3 августа). Собрались к утреннему чаю. Я сидел и читал письма Чехова, неистощимые по своему юмору, а потом пошёл купаться, хотя по морю бегали волнушки, а вчера даже утонул человек. На пляже встретил Бобровича, консерваторского тенора. Он необычайно любезен, страшно доволен Гурзуфом, хвастался приехавшими из Петербурга барышнями, а я ему предлагал сорганизовать поездку в Алупку. Мне очень хотелось туда прокатиться, но я видел, что с домоседами-Мещерскими ничего не выйдет.
    За завтраком все развеселились. Я вычитал у Чехова в одном из его писем, с описанием неаполитанского зверинца, такую фразу:
    — Когда спрут (осьминог) жрёт какое-нибудь животное, то смотреть противно.
    Выражение подхватили и, как только кто-нибудь особенно аппетитно начинал уплетать какой-нибудь кусочек или набивать рот сочным арбузом, тогда с другого конца слышалось:
    — Когда спрут жррёт... — причём это последнее слово произносилось с особенным треском.
    После завтрака Надя Плансон доканчивала портрет Тали, очень удачный. Мне нравился этот портрет, и я всё время похваливал его. Плансон предложила мне сесть в кресло и попозировать для этюда, который она хотела сделать с меня. Я согласился очень охотно, но этюд оказался ни к чёрту негодным, в чём я ей и признался.
    Мясковский прислал письмо, расхваливая мой 2-й Концерт и называя его классическим. Я очень доволен и рассказываю Наде про Черепнина, с которым она знакома. Надя слушает с интересом и от души смеётся.

    2 сентября (20 августа). Встав в восемь, поехал на 1-ю Роту учить Концерт. На Сергиевской допотопный рояль и заниматься на нём нет возможности. Концерт, право же, выходит! Учил пьески для биса: арфный Прелюд, чтобы ошарашить до-мажором после всех путаниц Концерта; Этюд № 4 и Ниночкин «Ригодон». Был у Мясковского, который приехал сегодня из Москвы, проигрывал с ним на двух роялях Концерт в магазине Шредера и обедал в «Вене», я отдыхал в обществе милого Колечки.
    Вечером поехал в Павловск на концерт, посвящённый сочинениям Чайковского. Видел Клавдию Шейнцвит и её прелестную сестру. Наслаждался 6-й Симфонией Чайковского и пришёл в дикий восторг от последней её страницы, от звучности и настроения. Провозгласил: — К чёрту сухую музыку!
    Встретил Каратыгина и сказал, что я теперь поправел и стал поклонником Чайковского.

    1 октября (18 сентября). Кончил сочинять вчерашнюю пьесу. Мне она очень нравится. Хотел сесть её переписывать, но отложил и доскабливал Концерт. Играл сонату Шумана, готовя её Есиповой, и «Фальстафа» Верди, готовя Черепнину. Опера презабавная, отлично сделанная и, если быть нетребовательным, то с приятной музыкой. Дирижировать будет интересно.
    Днём с мамой ездили купить мне запонки к именинам. Очень миленькие, из выродившегося рубина — розового кварца. Вернувшись домой, продолжал мои занятия, а в девять отправился к Карнеевым, у которых были, кроме меня, Захаров и капитан Барков. Захаров был на днях у Есиповой. Её приживалка Саша ездила на мой концерт в Павловск и сообщила ей, что я играл чёрт знает что, чёрт знает как, опозорил её класс, провалился и был ошикан. Анна Николаевна возмущена и на попытку Захарова восстановить истину ответила, что он напрасно собирается выгородить товарища. Ловко! Это пахнет тем, что не играть мне на экзамене моего любезного Концерта. Надо попросить моих друзей-профессоров (Черепнина, Медема, Николаева, Андрееву), чтобы они поздравили Есипову с моим успехом. А то выходит чёрт знает что.

    11 октября (28 сентября). Утром милая «Маддалена», а к двум в Консерваторию, где с фальстафовскими дамами должно было состояться моё первое занятие. Но их собралось совсем мало, да была путаница с текстами (их два). Тем не менее полтора часа позанимались. Затем до шести часов вечера ходил с мамой и выбирали мне осеннее пальто, но ничего не выбрали.
    Вечером играл на рояле, писал дневник и просматривал вторую корректуру сонаты. Этой ночью мне чрезвычайно ярко снился Макс. Как будто я его встретил после самоубийства. Я, лёжа на диване, расспрашивал его, а он, без крахмального воротничка и заложив руки в карманы, шагал по комнате и рассказывал. Я спросил о причинах самоубийства. Он ответил, что, во-первых, незаконное происхождение и трагедия с фамилиями Шмидтгоф — Лавров — Александров. Во-вторых, какие-то семейные скандалы. Я спросил, знал ли он в последний вечер, проведённый у меня, что застрелится на другой день, и какое впечатление произвёл на него момент, в который он бесповоротно решил, что должен застрелиться. Он ответил, что в тот вечер решение уже было, а когда он раньше решал, то относился к этому вполне спокойно и равнодушно. Тогда я попросил его рассказать, как всё было с того момента, как он сел в выборгский поезд и до момента смерти. Он охотно согласился, но попросил сначала сыграть ему что-нибудь на рояле. Я подошёл к роялю и, увидя на пюпитре корректуру посвящённой ему Сонаты, подумал, что ему приятней всего услышать эту любимую им сонату. Я сел и стал играть. На том проснулся".

    Сергей Прокофьев



    [​IMG]
    Фотографии Петра Веденисова
     
  19. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    1916г.


    31 декабря (18 декабря). Вчера я, по выражению Бориса Верина, объявил себя здоровым и вышел на улицу. Имел право, ибо два дня температура нормальная. Борису Верину тоже лучше, но он был болен серьёзнее меня и до сих пор ещё полёживает.
    Вчера разнёсся слух об убийстве Распутина (имя его войдёт и в историю, и в литературу, а может и в музыку — сюжет для оперы?!!), все поздравляли друг друга, вечером на концерте Зилоти потребовали гимн. Газеты молчали, а в публике шептались, что убил граф Сумароков-Эльстон по жребию, брошенному между гвардейскими офицерами.
    С «Игроком» дело движется. По крайней мере, каждый день репетиция и спевка, на которые я по болезни не мог ходить. Сидел дома и инструментовал антракт. Никак он мне не давался, пока я, наконец, не догадался написать сначала эскиз партитуры, строчек на восемь. Тут я сочинял пассажи, переделывал, перечёркивал, вписывал то, что решено, и оставлял пустые места для затруднительного, и, в конце концов, в какие-нибудь три дня эскиз партитуры был готов, да такой подробный, что в настоящую партитуру пришлось только переписывать. Сегодня я начал последнюю картину. Скоро её кончу и буду рад, в перспективе: 3-й Концерт, Скрипичный концерт и «Классическая» симфония.
    Паршивая театральная библиотека всё отлитографировала. Я получил заказанные ей десять экземпляров и один уже поехал в Москву с Держановским (который воскрес со своей «Музыкой») для того, чтобы, если можно выразиться собачьим языком, снюхиваться с Купером и Большим театром. Я же буду в Москве пятого февраля, и тогда произойдут официальные разговоры.
    Тринадцатого я, в ещё не совсем выздоровевшем виде, с завязанным ртом и в закрытой карете, выезжал на благотворительный концерт, устраиваемый Ольгой Борисовной, нашей консерваторской субинспектрисой. Я имел большой успех, а три южных девы, особенно одна, ученица Жеребцовой-Андреевой по имени Элли, прилетели ко мне в артистическую и задыхались от восторга. Рыжая Элли, грузинка, уроженка дикой Сванетии, теперь звонит мне через день, и мы довольно мило с ней разговариваем".


    [​IMG]


    1917г.

    "Май.
    <...> Двадцать первого, несмотря на охи и ахи и восклицания, что на Волге бесчинствуют солдаты и дезертиры, я взял небольшой чемоданчик и отправился в двухнедельное путешествие по Волге. Я исходил из соображения, что, по-видимому, резали южнее Нижнего. В таком случае я мог кататься севернее, т.е. между Тверью и Нижним. А проехаться ужасно хотелось! Главное же — хотелось глотнуть чистого, свежего воздуха с волжского простора. Так ли, иначе ль, мне столько наболтали страхов, особенно этот поганый трус Верин (теперь, после свадьбы, очевидно, Борис Людмилин), что я даже на вокзале думал: а может и в самом деле плюнуть? Но не плюнул, и лишь только вошёл в вагон — сразу стало лучше. «Прокофьев!» — заорал Асланов, который тоже оказался едущим на Волгу, да ещё с женой и кучей вещей. Он меня устроил в своём купе, отнёсся к волжским безобразиям иронически, и мы весело поехали. В Рыбинске на пристани мне сказали, что слухи о бесчинствующих солдатах сильно преувеличены, были кой-какие эксцессы при начале навигации, но теперь всё спокойно. Я обрадовался, мысленно побранил трусливого поэта и прочих алярмистов — и пароход отчалил вниз по матушке-Волге. Я наслаждался путешествием, глядел на берега и глотал свежий волжский воздух. Любовь к воздуху у меня необычайная, из лучших воспоминаний о Кисловодске — это его необыкновенный утренний воздух. Аслановы оказались премилой компанией, гораздо более привлекательными, чем в те моменты, когда он у пульта, а отблески революционных беспорядков выразились лишь тем, что иной раз публика третьего класса лезла на верхнюю палубу и лузгала семечки, впрочем, держала себя тихо.
    Спустя три дня плавания, перед Казанью, где выходили Аслановы, у меня возникло колебание, куда направить путь дальше: с одной стороны, меня тянуло к солнцу, т.е. на юг, к Астрахани. Но я этот путь уже проделал, кроме того, он весьма долгий, да и в Астрахани, в самом деле, пошаливали «большевики» (новое слово). С другой стороны — свернуть на Каму, о красотах которой говорили, как о затмевающих волжские, и куда я давно собирался. Наконец, любознательность взяла верх, да и очень уж хороший пароход шёл вверх по Каме. Я пересел на него и расстался с Волгой.
    <...>
    Для меня это чтение Шопенгауэра имело огромное значение. Это даже этап в моей жизни. Ибо я теперь твёрдо и сознательно стоял на ногах, обретши удивительное и совершеннейшее равновесие, которого мне до сих пор не доставало, хотя я это и не сознавал. Сколько раз мне Макс Шмидтгоф четыре-пять лет тому назад советовал прочесть эти сочинения, но я, услышав откуда-то, что Шопенгауэр безнадёжно пессимистичен, боялся взяться за них. Теперь, правда, я ещё не прочёл главных его творений — эффект получился как раз обратный: я как-то ясней и сознательней стал смотреть на все явления, больше ценить и радоваться данному мне, а также достаточно вник и принял одно развитое им правило древних: не требовать экстра-счастья, а считать за счастье отсутствие печального и то, что больше — считать приятной неожиданностью (как их много тогда будет!) — чтобы сразу сделаться вдвое счастливее!
    я Шопенгауэру, я философски отнёсся и к тревожному известию из газеты: Керенский, ныне военный министр, приказал отправить всех санитаров до сорокалетнего возраста на фронт. Это могло коснуться и меня, хотя перед самым отъездом мне говорили, что Главное управление, где сижу и я, неуязвимо. Я не сомневался, что, окажись я призванным, меня так или иначе освободят, но всё же это возня и неприятности, и неизвестность, так ли мне будет удобно потом, как теперь. Пока же Шопенгауэр сыграл свою роль: я решил продолжить моё путешествие, не думать об этом и не тревожиться, так как срок для исполнения приказа дан в три недели, времени остаётся много и путешествие может продолжаться. Если же я буду переживать и беспокоиться, а вернувшись узнаю, что приказ меня не коснулся, то как глупо я буду себя чувствовать! Если же меня и заберут, то как будет жаль — последнее свободное путешествие я не сумел сделать в своё удовольствие! Итак: в обоих случаях ехать дальше и забыть о приказе. Это удалось мне вполне.
    <...>
    ...попав вторично в Пермь, я сел в поезд и после трёх суток ужасного пути вернулся в Петроград. Едва я более или менее прилично устроился в переполненном публикой и солдатами вагоне, как у него сломалась ось и пришлось выселяться куда попало. Я отправился в вагон бывших политических, которые ныне возвращались из Сибири в Петроград. В вагоне было относительно свободно, но эти — к моему удивлению — очерствелые и озлобленные люди ни за что не хотели пустить меня в их купе, говоря, что они в своё время достаточно натерпелись лишений и беспокойств.
    Рассердившись и сказав им, что я думал встретить здесь гуманность, а нашёл каких-то озлобленных зубров, я, прыгая через вещи и людей, заваливших весь коридор, перебрался в крайнее купе, занятое двенадцатью солдатами. Те, хотя были большевиками, резавшими в первые дни революции офицеров в Гельсингфорсе, пустили меня довольно любезно, и я даже недурно спал с каким-то унтером пополам на верхней полке. А потом мы поговорили о политике, и они меня похвалили, сказав, что видно, что я умный человек. Я был весьма польщён этим замечанием.
    В Петроград приехали с опозданием на тридцать три часа, четвёртого июня в два часа ночи".


    [​IMG]


    "Август.
    Двадцать второго пришли тревожные вести: Рига взята немцами.
    Бронированный кулак занесён над самим Петроградом. И хотя до него ещё не близко, но неизвестно, крепки ли революционные войска, и никто не знает, что будет за картина, когда три миллиона петрограждан кинутся врассыпную из города. А цепелинчики могут заглянуть в любой день. Я рад, что мама на Кавказе, я сам себя чувствую гораздо спокойней, а то увозить её во время сутолоки была бы чистая возня. Остались у меня на руках ещё мои рукописи, дневники, письма, которые я совсем не намерен был отдавать немцам, но когда я сложил их в чемодан, то он оказался набитым как железом, и весил пуда два. Бежать с таким чемоданом не слишком легко.
    Я решил воспользоваться отъездом Кусевицкого в Москву, который каким-то чудом имел отдельное купе международного общества, и вручил ему этот драгоценный чемодан для хранения в Москве, в подвале Российского Музыкального Издательства. На вокзале была давка и битком набитые поезда увозили испуганных жителей на юг. Но мой чемодан уехал в отдельном купе и таким образом я остался один, свободный, избавленный от забот. Особенную нежность я питал к уехавшей огромной пачке тетрадей моего дневника.
    Теперь я уложил крошечный чемоданчик необходимых вещей для Зета и двадцать четвёртого с наслаждением поселился в моём имении. И хотя была отвратительная погода, но я был полон радости, вероятно потому, что нашёл мой собственный мир и спокойствие после петроградских беспокойств и немецких угроз.
    Итак, снаружи дул ветер и моросил дождь, но внутри у меня было тепло, просторно и много хороших вещей, — а доставались они нелегко по нынешним временам! Целая куча разноцветных коробочек с разными сортами английских и египетских папирос (до пятнадцати сортов) занимали ящик моего комода. Был шоколад, были конфеты, халва, мёд, сушёные абрикосы, вкусные компоты. Элеонора дала мне два фунта настоящей белой муки (какая редкость!), и к завтраку появились блины, икра и замечательный, прямо-таки феноменальный, копчёный угорь.
    Занятия мои сосредоточились на инструментовке симфонии, а по вечерам я обдумывал новые рассказы. Были планы на целых несколько штук, но не обдумывались подробности. Два первых я читал по телефону Элеоноре (кроме неё никто не знал об этих моих дебютах) и имел чрезвычайный успех, особенно за «Пуделя» «со вкусным абрикосовым пирогом».
    Двадцать восьмого, когда я сходил на далёкую станцию за газетами и, вернувшись домой, удобно расположился на диване, я был поражён следующей вестью: войска главнокомандующего генерала Корнилова двигались с юга на Петроград свергать Керенского, а войска премьера Керенского выступили из Петрограда навстречу для подавления Корнилова. Междуусобная война, и я неожиданно в центре событий. Что за история?
    На другой день утром я отправился в Петроград. В поезде народу было мало, шли тревожные разговоры, входили какие-то солдаты проверять зачем-то документы. Я приехал в Петроград в довольно беспокойном настроении. Я боялся, что город сделается центром побоища, или что железнодорожные линии будут перерезаны наступающими, и поведётся целая осада. Элеонора, которая уже снеслась с Керенским, телефонировала, что ничего, он бодр и, хотя положение, конечно, серьёзное, но он полон решимости и уверен в победе над Корниловым. Я рассудил за лучшее немедленно уехать назад в имение и там ждать событий, и, несмотря на протесты Элеоноры, отменил обед у неё, отправившись немедля на вокзал.
    Сидя в вагоне, я поглядывал на запад, на черневшее вдали Царское и на Павловск, где должны были встретиться войска, и было немного жутко. А в Саблине та же тишь и невозмутимость, хотя на некоторых станциях, через которые я проезжал, были расставлены отряды солдат с пулемётами.
    Вернувшись на дачу, я разложил карту окрестностей Петрограда и с газетой в руках стал расставлять флажки — войск Керенского и войск Корнилова. Центром столкновения оказывались Павловск и Царское. Правое крыло Корнилова доходило до Тосны, левое Керенского до Колпина. Саблино лежало как раз между ними. Моя высокая дача, стоящая одиноко в стороне, могла быть недурным наблюдательным пунктом. Это называется с размаху влипнуть в кашу. В этот день я не инструментовал и ночью просыпался, прислушиваясь, нет ли выстрелов. Но на другой день газеты сообщили, что сражений не было, что войска, сойдясь, обменялись не снарядами, а словами, и войска Корнилова сдаются, ибо не знали, куда и зачем их вели".

    Сергей Прокофьев


    [​IMG]

    Фотографии Максима Дмитриева, Альфреда Эберлинга
     
  20. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    1917г.


    "4 января (22 декабря). Четверг. У букиниста Котова смотрел книги по его карточному каталогу — это особая честь, что я к этому каталогу допущен. Отложил порядочную толику. В редакции подготовил почву, дабы прошел мой фельетон о «Максе и Морице». Еще узрят немецкую пропаганду, и Милюков восстанет.
    Вечером «раут» у Добычиной. Масса народу. Сам Горький удостоил (Добычина позирует на его Эгерию). Кроме того, коллекционер А.А.Коровин, художник Альтман, милейший Тихонов, Каратыгины. Я вслух прочел недавно полученное от Жени Лансере письмо, рисующее положение вещей в деревне в самых мрачных красках (а ведь Женя склонен идеализировать все деревенское). Тем не менее Горький объявляет, что он-де уверен, что война кончится разгромом Германии. Вообще, не поймешь Алексея Максимовича! Что это все? Все его разговоры о войне какие-то скользкие, полные недоговоренности, а иногда и прямо (едва ли не умышленно) нелепые.

    14 января (1 января). Воскресенье. Что-то принесет наступивший год? Только бы принес мир, а остальное приложится. А для того, чтоб был мир, нужно, чтоб люди образумились, чтоб возникла и развилась «воля к миру». И как будто уже какие-то проблески того замечаются. Я их усматриваю хотя бы в том, что сейчас легче эту тему затрагивать и даже с людьми посторонними, неблизкими. Развязываются языки. И думается мне, например, что ныне едва ли возможен такой случай, как тот, что произошел в прошлом году, когда И.В.Гессен счел своим долгом выдать двух шведок (он попросту донес на них), явившихся к нему от имени какого-то общего знакомого с просьбой посодействовать им в деле пропаганды мира. Да и все сильней сказывается бессмысленность всей этой дьявольщины. Игра не стоит свеч.
    Это должно, наконец, стать очевидным даже таким тупицам, как Милюков и иже с ним, ведущим Россию к гибели во имя исповедуемой ими ереси! С другой стороны, глупость человеческая безгранична, всесильна, и весьма возможно, что мы так и докатимся до общего разорения и катаклизма!
    Такие мысли я как раз сегодня развивал перед единственным новогодним (обычай новогодних визитов совсем теряется) визитером Лешей Келлером, неизменно, но лишь раз в году являющимся к нам 1 января. Он соглашается со мной, но больше из вежливости; я же, пожалуй, вскоре стану говорить такие вещи не только с Лешей Келлером, но и с камнями у дороги, и с трамвайным столбом. Я задыхаюсь от невозможности поделиться как следует и от всего сердца, во весь голос тем, что меня мучает, что всех должно было бы мучить. Увы, люди так безнадежно легкомысленны, так невнимательны к нашептыванию собственной совести!

    27 января (14 января). Суббота.
    ...Всей компанией (и даже захватив Машеньку Черепнину и Сашу) поехали к Аргутинскому.
    На тему о мистере Бритлинге, от которого В.Д.Набоков в восторге. Я попытался вызвать его (Набокова) на решительные ответы по вопросу о войне и мире. Однако тщетно. И это не из осторожности, а потому, что все эти добрые и благородные люди остерегаются додумать мысль до конца, основательно проэкзаменовать свою совесть. Набоков как-то одновременно в восторге и от пацифизма Уэльса, и все же считает, что «нужно довести войну до конца». Как бы этот конец не был концом всех ему подобных, да и вообще концом той культуры, которую мы хоть и ругаем, а все же любим (слишком ругаем и недостаточно любим, ценим). Характерно для Аргутона, что он истолковывает рескрипт, выражающий «благожелательное отношение к Думе», как свидетельство переполоха «на верхах». Да не один он так думает... Почему такая повальная, пугающая своей стихийностью слепота? Для чего это требуется? Неужели мы накануне того совсем нового, для чего это и требуется? Нет, дело не в рескриптах. И во всяком случае, нельзя рассчитывать, чтоб тот безумец, которого судьба вознесла на самую вершину, внял голосу благоразумия и просто самосохранения — как самого себя, так и всей порученной ему страны! Ужас именно в том, что и он сам, и все «опоры трона» недостаточно еще напуганны и растерянны, и никто не желает публично покаяться.
    Возвращаемся гурьбой на автомобиле Бруса. Это было очень весело.

    4 февраля (22 января). Воскресенье. В 3 ч. у Горького. Наконец давно предполагавшаяся интимная беседа с ним состоялась. Однако ничего путного не вышло. Все время разговор вертелся вокруг Италии, которую он обожает и как будто даже «предпочитает» России! Лишь вскользь коснулись и войны. Видимо, он избегает таких тем (со мной). Но, во всяком случае, замечательно, что, несмотря на свою репутацию «пораженца» и на мой ему хорошо известный, нисколько не скрываемый «пацифизм», он каждый раз, когда речь доходит до войны, скорее, старается показаться «политически стойким», и даже не без оттенка шовинизма. Нет, едва ли я в нем найду себе утешение, едва ли ему дано сказать вообще то целительное слово, ожидание которого становится невыносимым. Ах, зачем в эти дни среди нас нет больше Толстого?!

    13 февраля (31 января). Вторник. Снова идиотский банкет. Бодрящие речи. Воздыхания о Царьграде. Кровавая пошлятина! У нас из кухни проник слух, что на днях здесь готовится забастовка. И такая странная версия: «Всех квартирантов будут выгонять на улицу»! Несомненно, до карикатуры отголосок каких-либо митинговых речей... Вероятно, «товарищи» (или, как их называет барон Рауш, «соции», и при этом дьяволически ржет) зашевелились не на шутку. Все же ничего толкового и решительного сейчас не предвидится. «Гидру» раздавит без труда рутина полицейской техники. Вот разве что и полиция в полном развале? Об этом поговаривают. Тогда берегись, наш брат буржуй...

    1 марта (16 февраля). Четверг. Сегодня в редакции после мрачного политического разговора с Гессеном я, уходя, придержал его, куда-то спешащего, и говорю (разумеется, без надежды на то, что мои слова могут иметь какое-либо действие): «Умоляю вас — откажитесь от Константинополя», иначе говоря, от войны до победного конца. В ответ получаю нечто очень симптоматическое; сначала он с унылым видом отвернулся, затем улыбнулся грустной усмешкой и наконец произнес: «Это теперь все равно бесполезно, все равно все летит к черту!» Выходит, что они, вояки, это как будто наконец осознали. Зачем же тогда путать и морочить общественное мнение и продолжать в газете ратовать за продолжение бойни? Что гонит их к собственной гибели? В чем сила их вождя, их главного искусителя — Милюкова? Неужели только в том, что он такой ученый книжник, что он и сам написал немало очень ученых (да и дельных) книжек? Или он их пленит своей действительно неподкупной честностью? Но тогда зачем соваться в дела, в которых властвует не обывательская честность, а требуется прежде всего змииная мудрость и учитывание момента?
    Не спорю, «порядочным» людям приятнее сознавать себя чистыми, беленькими, но что от этого произойдет для целой страны, для целого народа? Ведь несомненно, что не сегодня-завтра им достанется власть, полнота власти, и вот единственное, в чем они ее проявят, будет заключаться в такой благородной (но, увы, бессмысленной, безумной) «честности» и в напрасной погоне за чем-то несбыточным (и ненужным). Какой ужас!

    6 марта (21 февраля). Вторник. Как я предсказывал с первых же дней войны, начинается разделение Бельгии на две сферы влияния, иначе говоря, вырабатывается возможность для немцев сохранить доступ к северным морям. И в сущности, у них больше прав на эти германские страны, нежели у нас на греко-турецкий Константинополь. Впрочем, все это суета сует и сплошная гнусная афера.
    Закончил картон «Зима». За последнее время я занялся, кроме того, иллюстрированием сказки «Мальчик-с-пальчик» для «Паруса» и сегодня пробовал компоновать сцену у Людоеда — на мольберте. Пользуясь каким-то неожиданным подъемом, начал и повторение эскиза декорации «Комнаты Лауры» (из «Каменного гостя»), который обещал Жевержееву.
    В третий раз изготовил ответ Диме и переписал его для себя. Напросившийся ко мне после двухлетнего дутья (все из-за войны) Путя Вейнер снова не явился.
    К обеду Нарбут — ставший каким-то очень ласковым после нашей переписки (ответил он мне на мое «отеческое увещевание» совсем так, как мне того хотелось).
    Позже Зина Серебрякова. Оба рассказывали мне всякие курьезы про нашу выставку. Статуэтку Рауша, изображающую Ванду Вейнер, наперекор приговору жюри Машков и еще кто-то поэнергичнее снова сняли с выставки. Будет скандал. Полная потеха вышла с военным цензором, который уже было повелел удалить «Войну» Петрова-Водки на, но, разумеется, не за ее плохое качество, а за то, что он узрел в ней «проповедь пацифизма». Все же потом смилостивился и оставил. Еще забавнее, как этот афронт принял сам автор картины, писавший ее, под влиянием дружбы с Брешко-Брешковским, в самом боевом настроении, а ныне, томясь в солдатской шинели и рискуя попасть в окопы, приглашает видеть в ней же совершенно иные чувства. Потому что он «обвинение» в пацифизме принял за высшую похвалу. Истолковать же сюжет можно действительно на обе стороны.
    С Нарбутом и Яремичем в 10 ч. отправились через весь город к А.П.Боткиной — все для тех же нескончаемых обсуждений об издании коллекции. Слава Богу, заведовать изданием теперь взялся П.И.Нерадовский. Продолжали исправление атрибуций рисунков.

    8 марта (23 февраля). Четверг. Сегодня состоялся большой обед у Палеолога. Начинает твориться что-то неладное! На Выборгской стороне произошли большие беспорядки из-за хлебных затруднений (надо только удивляться, что они до сих пор не происходили!). Гр. Робьен видел из окон посольства, как толпа рабочих на Литейном мосту повалила вагон трамвая и стала строить баррикаду. Навстречу им поскакали жандармы, и произошла свалка. Разобрать дальнейшее было трудно. Мы и на большой обед у Палеолога не смогли б попасть из-за полного отсутствия извозчиков, но выручили милые Горчаковы, приславшие за нами свою машину, на которой мы заехали по дороге и за ними.
    <...>
    Почему-то Палеолог не попросил меня снова привести Прокофьева, — видно, он после первого раза не поверил в значительность этого желторотого юнца. С Робьеном я простоял добрые четверть часа в амбразуре одного из окон гостиной. Оттуда мы украдкой, слегка раздвигая занавески, могли следить за тем, что происходило на Литейном мосту. Однако из-за темноты трудно было различить, что именно там творится; видно было, что непрерывно движутся какие-то массы в направлении города. Робьен, с виду такой веселый и кажущийся беспечным, очень мрачно настроен. Больше всего он обеспокоен финансовой стороной: 80 миллиардов долга! Никогда не сможем его выплатить! Вообще же, он лично абсолютно за мир, и за самый скорый мир; но что он, что и все его коллеги (оставляя в стороне самого посла) в сравнении с большими умами и лидерами партий? В изнурение Германии он не верит, а, напротив, он уверен (особенно после того, что он собственными глазами увидел сегодня) в нашей неспособности дальше вести борьбу! Что же касается Палеолога, то очень характерно для него, что он, в качестве эстета, особенно скорбит о том, что «больше не слышит Вагнера» и что Франция совершенно обезображена индустриализацией, расползающейся по стране, как саркома.
    Горчаковы нас и домой отвезли. Мика снова в своей хорошей полосе, более спокоен, менее шумлив. Наталья Павловна, как всегда, мила до бесконечности.

    11 марта (26 февраля). Воскресенье. Пишу красками фигуру Зимы, но работа не клеится, я начинаю все более заражаться общей тревогой.
    К завтраку Коля Лансере, с которым мы обсуждали (точно ничего грозного вокруг не творится) грандиозный заказ М.Горчакова (однако в душе я ни минуты не верю в осуществление, по нынешним временам, этого замка на Украине). — Днем Враз. Вот он крайне встревожен.
    Около четырех Этьен де Бомон. Он и на сей раз развивает свои миролюбивые идеи без всякого стеснения, чем окончательно завоевывает сердце Акицы. Мы расположились было посидеть в приятной беседе час-другой вокруг чайного прибора, как вдруг явился наш швейцар с известием, что через час, по распоряжению полиции, все мосты будут разведены. Бомона мы поручили Бразу, и они поспешили удалиться. К Гессенам на обед мы, разумеется, не решились отправиться, хотя они (по телефону) очень настаивали на нашем приезде, уверяя, что «ничего не будет».
    К чаю Саша Яша, Яремичи, Добужинский, Шейхель. Все крайне возбуждены и никто не питает иллюзий насчет успеха революционного движения. Представляется более вероятным, что полиция и штыки подавят мятеж. Но о мятеже, во всяком случае, можно вполне говорить как о факте уже совершившемся. Безумец Костя с сестрой Анютой и с Вальполем все же отправились во Французский театр (звали и нас — по телефону).


    [​IMG]


    13 марта (28 февраля). Вторник. А пожалуй, это и РЕВОЛЮЦИЯ!
    Теперь и во мне возникла тревога, что выразилось уже в том, что я проснулся в 6 часов. Тревожность (скрываемая изо всех сил) проявляется в повышенной раздражительности. Меня злят наши девочки, слишком беспечно, шумливо и весело воспринимающие события. Уже за кофием Дуня взбудораживает всех сообщением, что она только что, высунувшись в окошко, увидела, как со Среднего проспекта к Тучкову мосту сворачивают один за другим автомобили с красными флагами. Толпа (в столь ранний час наличие толпы уже многозначительный симптом) их провожает кликами. В тот момент это сообщение показалось нам чем-то чрезвычайным и ужасно грозным, но уже к середине дня такие же проезды «революционных колесниц» стали явлением до того обычным, что даже потеряли всякую остроту новизны и успели «надоесть». Вот и сейчас в ясном морозном воздухе гулко гудит проезжающий грузовик и слышны крики «ура!».
    Очевидно, опять мчится мимо нашего дома одна из бесчисленных партий солдат и рабочих, вооруженных винтовками и саблями наголо. Катят они во весь опор, в большинстве случаев в направлении к Тучкову мосту. В некоторых из этих самокатов сидят вместе с пролетариями сестры милосердия, а то и просто какие-то дамочки, а также штатские с красным крестом на ручной повязке. Очень принято — двум солдатам помоложе лежать с ружьем в позе прицела на колесных крыльях (pare-brise) грузовиков. Так более картинно, в этом больше показной удали. Публика приветствует каждую такую повозку сниманием шапок и криками «ура!».

    Продолжение записи того же дня.

    В 9 ч. утра пришел Стип, который тоже поднялся, против обыкновения, рано. Он очень возбужден, но, в сравнении со мной, весел. Рядом с ними (dos-a-dos с их жилищем) революционеры с вечера вели осаду казарм Финляндского полка, которые наконец сдались в 2 часа ночи. Стип, пройдя на 18-ю линию, видел, как из ворот казармы вышли два совершенно молодых офицера. Они первые заявили караульным, что безоружны, и попросили пропустить. В ответ последовало: «Ладно, проходи!»
    Днем около 4-х Стип совершил с Эрнстом большую прогулку от дома Общества поощрения на Б.Морской, по Гороховой, мимо дома градоначальства на площадь Зимнего дворца. Но дальше на Миллионную их не пустил отряд солдат (какого полка, какой политической ориентации, им не удалось выяснить), преграждавший вход на улицу. Пока они там толклись, из Миллионной вышла в полном порядке с музыкой (!) другая партия солдат, но и эти прошли к воротам дворца — как будто для обычной смены караула; на обратном пути в момент, когда они поравнялись с решеткой Собственного садика, раздалась со стороны Главного штаба отрывистая пальба, и толпа зевак в панике разбежалась во все стороны... Передавали, что это стреляла полиция, засевшая на крыше штаба. Тут и наши друзья поспешили убраться.
    В 10 ч. наша кухарка принесла прокламацию, напечатанную на лоскутке серой бумаги очень тусклым шрифтом (очевидно, «приличные» типографии еще не в «их» руках). Её ей сунул какой-то рабочий на углу Среднего. К сожалению, кроме обычных социалистических клише, начинающихся с призыва «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и кончающихся ликованием по поводу того, что наступил «конец засилью капитализма», в бумажке ничего не оказалось. Акица увидала в этом призыве к соединению пролетариев предвещание скорого мира и пришла снова в восторг (в самих же совершенно для нее новых лозунгах она, разумеется, разбирается не лучше Коки!). Спрашивается, для кого такие бумажки предназначаются? Мне вспомнились университетские времена и какие-то демагоги из братушек, которых я видел ораторствующими в знаменитом коридоре среди кучек студентов... Я чувствовал всегда к таким смутьянам полное отвращение!
    Соблазненный главным образом божественно-ясной, такой праздничной погодой, я наконец часов около одиннадцати решил пройтись в сопровождении всей семьи и Стипа поглядеть поближе, что делается на свете. Осталась дома одна Леля. — Мы прошли по нашей 1-й линии до Невы и перешли по льду к Сенату — причем пришлось карабкаться по снежному завалу, засыпавшему ступени гранитной пристани. Оттуда — по Адмиралтейской набережной к Дворцовому мосту и далее мимо Университета и по 1-й линии домой. Стип бросил нас у Адмиралтейства и отправился, мучимый любопытством, к Невскому. Акица, возбужденная и радостная, настаивала, чтоб и мы пошли с ним, но я успел уже устать и предпочел вернуться. Чего-либо сенсационного мы не видели, но когда мы шли по зигзагами протоптанной между сугробов тропинке по льду через Неву, то слышали несколько, и даже много, выстрелов, казалось, что стреляют у Академии художеств. На обратном пути по реке катилось эхо далекой тяжелой пушечной пальбы.
    На углу 1-й линии и набережной мы присоединились к кучке, читавшей ходивший по рукам бюллетень, озаглавленный «Известия». Это единственное, если не считать лоскутка, сунутого в руку нашей кухарке, виденное за всю прогулку печатное слово. В этих «Известиях» имеется сообщение с фронта, а за ним распоряжение Временного правительства: текст приказа о роспуске Гос. думы (уже показалось сегодня странным увидать подпись «Николай») и тексты двух телеграмм Родзянки царю с предостережением об «опасности для династии». Так как листок был один и обладатель его вскоре скрылся, то мы его и не дочитали.
    На улицах и площадях, покрытых снегом и залитых солнцем, все кажется празднично-прекрасным. Уж не предсмертная ли это красота Петербурга? Всюду довольно много слоняющегося народу, но все же это не грозные толпы, а, скорее, обыкновенные прохожие, а то и группы (человек в двадцать-тридцать) разговаривающих между собой обывателей довольно серого вида. Пока мы шли по льду, нам никто не повстречался. Массы погуще столпились только на углу нашей 1-й линии и Среднего проспекта и на углу Большого проспекта. Впечатлению некоторого увеличения людности способствует, вероятно, полное отсутствие каких-либо средств передвижения: всякий, кто обыкновенно ехал, теперь идет пешком. Немало военных и штатских чиновнического типа, но большинство — пролетарии, не столько «форменные рабочие с фабрик», сколько (если судить по виду) приказчики, конторщики, мастеровые; просто же мужичков что-то совсем не видал. Один раз мы видели, как рядовой солдат вытянулся перед генералом, но вообще это уже не полагается.
    Солдаты и офицерство разгуливают по большей части невооруженные, но попадаются и солдаты, очень демонстративно щеголяющие кто винтовкой, кто шашкой. У Адмиралтейства и у Академии наук нам повстречались группы юнкеров-артиллеристов. Большинство прохожих имеют озабоченный, насупленный вид. Выражений радости, во всяком случае, мы нигде не встретили. Никаких кликов, если не считать жиденьких «ура!» «для проформы», вызываемых проездом «революционных колесниц». С деловитым видом, точно доктора, спешащие на тяжелую операцию, шла целая вереница курсисток из Университета — каждая с огромной краюхой черного хлеба, которые они забрали где-то для питательного пункта.
    Но замечательно то, что нескончаемые хвосты продолжают с прежней покорностью дежурить на морозе у дверей булочных и мелочных лавок. Издали их легко принять за митинги, но, приблизившись, видишь свою ошибку. Какого-либо сочувствия низвергнутому правительству мы тоже нигде не встретили, если не считать двух свирепого вида унтеров дворцовой полиции, которые дерзнули выйти на улицу в полной парадной форме и с грудью, увешанной знаками отличия. В них чувствовалась какая-то готовность хотя бы и «умереть за батюшку-царя».
    Стоя на углу у Адмиралтейства, они так и впивались глазами в прохожих, как бы даже вызывая какое-либо изъявление чувств, им противных. Я заметил, что у одного из этих служак в руках был какой-то медный прутик. В Крепости, на мачте, что высится над восьмигранным угловым павильоном, развевается не царский штандарт, а флаг необычайного вида и «как будто» красный. Кока вздумал уверять, что это английский флаг, и у меня даже возникла с ним на этот счет коротенькая ссора.
    Дома мы узнали от прислуги, что разгромлен участок на Большом проспекте и как будто много городовых в разных местах убито. Все же часть этих несчастных продолжает сидеть на чердаках и оттуда постреливать из пулеметов, — это все обреченные жертвы идиотского плана Протопопова. Естественно, что нигде никаких охранителей общественного порядка не видно, и это «ужасно необычайно» для нашего «полицейского» Петербурга. Жена нашего швейцара уверяет, что решительный день будет завтра. Ожидается прибытие «государева брата» (вел. князя Михаила Александровича), и в то же время ходит слух, что будет произведена основательная реквизиция всех «запасов» у частных лиц.
    К сожалению, перестал действовать телефон, а то уж наверное мы бы получили ценнейшие сообщения и от наших друзей, разбросанных по всему городу, а самые сенсационные (и верные) от Палеолога — ведь он, наверное, мучается, что не может поделиться всем тем «историческим», чему он сейчас свидетель и что он по-своему (и совсем не глупо) характеризует. Леля, выходившая отдельно от нас, читала наклеенное на стене воззвание (от кого?), в котором жителям гарантируется безопасность и сохранность имущества. Плохой знак, если считают нужным (кто это считает? какие власти?) об этом говорить.
    В общем, у меня впечатление как-то двоится. Многое из того, что видишь и слышишь, носит слишком случайный, бессвязный характер.<...> Мне очень хотелось найти второй выпуск «Известий», но его уже весь расхватали. Не удалось даже толком прослушать чтение его вслух в одной из многочисленных небольших группок, обсуждавших события по панелям Николаевского моста и на Благовещенской площади. Вообще меня поражает неорганизованность такого важнейшего рычага революции, как пресса. Комическое и даже жалкое впечатление производят, напр., такие сценки: барышня — вероятно, курсистка — булавкой силится приколоть к стене гектографированный листок (меньше странички школьной тетради), призывающий «товарищей» к порядку; а на Конногвардейском бульваре листок каких-то неофициальных «Известий» прикреплен также булавкой к коре дерева. Я застал момент, как его по складам старался прочесть какой-то простолюдин, а кучка не то дворников, не то писарей с унылым видом его слушала. Всякий видит в соседе провокатора, сыщика или просто политического врага. В этих «Известиях» уже говорится об отобрании в казну земель духовенства, помещиков и «удельных» (apanages), требуется введение 8-часового трудового дня и т.п. Правительство считается окончательно рухнувшим.
    <...> ...вечером солнце уже совсем померкло из-за дыма пожаров, и все приняло сразу какой-то угрюмый и даже угрожающий вид. Из наших окон видна почти вся панорама. Столб черного дыма третий день как возвышается над тем участком панорамы, где находится Окружной суд, другие, и более близкие, очаги: дом Фредерикса и Литовский замок. Кроме того, перед каждым полицейским участком горит костром бумаг его архив вперемешку со всяким добром (якобы награбленным), что вытащили из казенной квартиры только что еще всемогущего пристава. Наш полицейский участок на Большом проспекте совсем опустошен, а сам пристав добит почти до смерти (у него репутация большого взяточника). В помещении участка, по словам прислуги, найдена масса муки, сахару, окороков, сапог и т.д. Возможно, однако, что часть этих запасов предназначалась для нужд нижних чинов. Костры перед участками питаются пачками всяких «дел», частично переплетенных в фолианты, и — в громадной массе — ненавистными паспортными книжками! Характерно, что наша деревенщина Мотя сначала очень испугалась беспорядков и даже горевала, зачем не уехала к себе в Воронеж, а как поглядела вместе с другими прислугами, как расправляется народ с полицией, так вернулась домой вся сияющая. «Теперь я уже не боюсь! Это хорошо! Нет, теперь я не боюсь!..»
    <...>
    Судя по всяким разговорам и слухам, уже начались какие-то разногласия среди наших новоиспеченных жирондистов и якобинцев. Юридическая же природа образования Совета рабочих депутатов пока еще совсем не выяснена. В каком отношении он находится к Гос. думе, все еще что-то как будто представляющей, и к Временному правительству? Это нечто вроде государства в государстве или правительства в правительстве. С другой стороны, утешительно то, что как раз в призывах этого Совета много благоразумия и умеренности. И еще трудно сказать, насколько заверения, что «мы будем биться до конца», не политический блеф для успокоения союзников и для острастки Германии, а главное — для выигрыша времени. Или наш старик (Милюков) всерьез собирается продолжать проигранную игру? С него все станет.
    За чаем взывал к своим, чтоб они были более сдержанны и осторожны в изъявлениях своих симпатий и антипатий. К сожалению, менее всего этим моим призывам поддается сама моя Акица. Чувствую, что нашу Кулечку обуревает некий энтузиазм. Причем она многое принимает вкривь и вкось — и так именно, как того бы хотелось ее золотому сердцу. С моим житейским опытом она совсем не желает считаться (ее старый и в своем роде милый грех!). Даже сердится на меня за мой холод, за «преступное равнодушие»".

    Александр Бенуа


    [​IMG]
     
  21. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    1917г.

    "15 марта (2 марта). Четверг. Снова ясный день. На улице спокойно, но трамваи еще не ходят. Поработав немного над «Летом», я отправился вместе с Акицей и Кокой на далекую прогулку. Всюду довольно много всякой публики, но уже гораздо меньше «демонстративных автомобилей». Масса вооруженных ружьями солдат бредет с бесцельным видом. У каждого алый бант на рукаве, а кокарда на фуражке заменена красным лоскутком. В одной из кучек на набережной Невы вслух читались «Известия» (все еще редкость). Тут мы узнали о задержании Государя где-то у Бологого. Тотчас же во мне проснулась острая тревога за Царскосельский дворец. Вообще, особенно страшно за все памятники, которые так или иначе «причастны к царизму».
    Мы дошли до нашего родного квартала «у театров». Стены Литовской тюрьмы («замка») представляют самое печальное зрелище. Белая штукатурка над каждым окном запачкана следами черного дыма и почему-то точно помазана пестрыми мазками — желтыми и рыжеватыми. Браз видел пожар тюрьмы вблизи. Удивительно было, как во время того, что горело все внутри, оттуда с чрезвычайной поспешностью выносились большие запасы провианта, грузились на грузовики и увозились. Тут же мы повстречались с моим сотрудником в «Речи» Блюменом, который с гордостью сообщил, что «Известия» печатаются в громадном количестве экземпляров — в пятидесяти тысячах — точно этого достаточно, когда ни одна другая газета не выходит.
    У лавок длинные хвосты (раза в четыре длиннее, чем в начале зимы), но объясняют это тем, что получилась временная задержка в поставке продовольствия и в то же время выросла запасливость хозяек. На одной из лавок Литовского рынка наклеен призыв к спокойствию и к бережливости. Местами расклеены призывы к спокойствию, подписанные петроградским общественным градоначальником профессором Юревичем. Выставка «Союза художников» в фойе Интимного театра на Крюковом канале (в бывшем манеже Половцова), куда мы по наивности отправились, оказалась закрытой ввиду реквизиции помещения под какую-то воинскую часть. При общем настроении какого-то благодушия свирепый вид часового, охраняющего вход, показался уже странным.
    Наконец, зашли мы и в наш прародительский дом на улице Глинки и поднялись к милому Альбертюсу. Он, видимо, уже и думать перестал о своих службах и напялил себе алый бантик. Очень настаивал, чтоб и мы такие себе нацепили — для безопасности. Ни единым добрым словом и он не упомянул о царе. Меня вообще поражает, что ни в чем не выражается какое бы то ни было впечатление от низвержения самодержца, «помазанника Божьего»! Точно этого и не произошло, точно никогда никто в России не царствовал. Все принимают известие об его задержании, об его аресте как нечто давно ожиданное и естественное. И не слыхать о каких-либо самоотверженных героических выступлениях «наших роялистов».
    На Екатерининском канале у Львиного пешеходного мостика против дома выгоревшего Полицейского архива (охранки?) целая гора всяких бумаг, видимо выброшенных три дня назад из окон и так с тех пор так и лежащих. Среди них кучи (ненавистных) паспортных книжек, частью погоревших или истлевших, частью новехоньких и лишь подмоченных снегом. Прохожие эти документы подбирают и читают, потом снова бросают. Приставленный часовой никак не реагирует. И я поднял несколько «дел». Оказалось, что это всё прошения, обращенные к градоначальнику, или какие-то распоряжения по постройкам. Сама «наша» Казанская часть вся выгорела по Офицерской и по Каналу и еще дымится; однако каланча стоит, а с ее макушки развевается красный флаг.
    Дошли мы и до «Астории» (на углу Исаакиевской площади). Гостиница по нижнему этажу заколочена, однако очень небрежно, и солдаты влезают в нее и вылезают, чуть отодвинув две доски. Местами видно внутренность ресторана; солдаты бродят в поисках, не найдется ли еще чем поживиться. Никакой охраны я здесь не заметил (вообще, милиция, о которой много разговоров, покамест, скорее, миф!). На значительном расстоянии от «Астории» пахнет вином и разбросана масса битых бутылок. Мебель свалена кучами, но люстры по-прежнему висят, как будто не попорченные. Фасады испещрены пулями, и курьезно, что стекла в окнах не проломаны, а точно очень аккуратно продырявлены круглыми дырками. <...>
    ...подходя уже к нашему дому, мы встречаем художников Гризелли и Натана Альтмана. Последний целыми днями торчит в Думе (во всех евреях сейчас проснулось чувство, что вот решается их национальная судьба. Сейчас Альтман обеспокоен — как бы правительство не распалось). От них и от других я слышал разные варианты о том, как при помощи частных лиц милиция «снимала» с чердаков и тут же убивала самосудом городовых. Нарбут, выйдя из дому, где он теперь живет один без жены — жена уехала на Украину (в Глухов?), — заметил прицеливающегося в него человека из слухового окна противоположного дома. Как раз мимо проходил отряд солдат, и несколько из них поспешили подняться, схватили этого несчастного и, вероятно, за углом покончили с ним.
    Другой рассказ, Казы Розы. На чердаке над квартирой ее подруги, пианистки Миклашевской, были слышны шаги и возня с чем-то тяжелым; Миклашевская дала о том знать милиционерам, те поднялись, и тотчас затем она увидала, как мимо ее окна летел вниз головой городовой. Та же Каза Роза, идя с Яковлевым по Кирочной, была свидетельницей, как броневик стал без предупреждения палить по верхним этажам и по крышам домов. Чуть не сделалась жертвой шальных пуль вся семья И.М.Степанова, случайно покинувшая угловую комнату своей квартиры, в окно которой как раз в этот момент ударил град пуль. Очевидно, стреляли откуда-то с крыши Александровского рынка в соседние Измайловские казармы. Часть пуль даже пробила насквозь стену угловой комнаты Степановых и вонзилась в стену кабинета Ивана Михайловича.
    Вечером мы с жадностью прочли последний выпуск «Известий журналистов», который кто-то из наших с трудом раздобыл. Гессен по телефону подтвердил известие, что состоялось соглашение между Советом рабочих депутатов и Гос. думой по вопросу о министерствах. Избраны, под председательством кн. Львова (он же министр внутренних дел): Милюков (иностр. дела), Шингарев (земледелие), М.И.Терещенко (финансы), Ковалевский (просвещение) и (пожалуй, самое важное) Керенский (юстиция). Зато продолжаются разногласия в самой рабочей среде.
    Упорные слухи ходят о взятии немцами Двинска и даже Риги; с другой стороны, пронесся слух, что в Германии революция. Добужинский побывал вчера у Гос. думы. Там неописуемый хаос. Все время подходят войска на присягу новому строю. Их с великим трудом удается задерживать снаружи и не пускать внутрь. Протискавшись под самый портик подъезда, Добужинский слышал речь Милюкова, которого солдаты подняли на руках. Основной мотив речи продолжение войны, нужно довести раз начатое дело до конца, а для того нужны порядок и дисциплина. Видно, и сейчас он будет упорно «сражаться за Царьград»! Говорил он гладко, но, по отзыву Добужинского, очень скучно.
    По всему городу продолжаются поиски самозваными охранниками оружия. Такая партия ворвалась и в особняк к Оливам. Но Михаил Сергеевич не оробел, не растерялся, а накричал на них и так и не отдал им своей кавалерийской шашки. Были такие мальчишки-искатели и у Раткевича шумели, бушевали, а затем постыдно ретировались — после того что один из них, размахивая браунингом, нечаянно прострелил руку товарища. — Сейчас (около полуночи) на улице совсем тихо. Тем не менее у всех настроение кислое, и даже моя жена утратила несколько своей бодрости.

    18 марта (2 марта).
    ...Не могу скрыть от себя, что во всем поведении, во всей манере быть и в разговорах Керенского много наигрыша, «каботинажа», но актер он, во всяком случае, неплохой. Кроме того, я думаю, что известный каботинаж, при подлинном уме и прозорливости, вещь для государственного деятеля не столь уж и плохая...
    Из дальнейшей беседы выяснилось, что Керенский нашел Зимний дворец в образцовом порядке, что Царскосельский дворец (который он тоже уже успел посетить) он поставил под надежную охрану и что вообще приступил к урегулированию всей деятельности по бывшему Министерству Двора. Ясно, что наше (вернее, «Гуревича») пожелание о сформировании какой-то специальной милиции запоздало. Это было решено сообща с Керенским, и он тотчас послал кого-то «перехватить» нашу бумажку — до подписания ее князем Львовым. Оказалось, что она уже подписана (очевидно, ее успели «подсунуть» князю), но Керенский, получив этот документ, без всяких разговоров сунул его себе в карман. Вообще же, к нашему выступлению он отнесся «с величайшей благодарностью» и высказал разные общие пожелания успеха. Для него это действительно козырь, заключающийся в том, что он может как бы опереться на целую группу лиц, пользующихся авторитетом в данной области. И все же что именно он от нас ждет, он так и не высказал, а самая наша беседа оборвалась внезапно после того, как в дверях появился какой-то курьер, вызвавший Керенского в Совет. Стремительно собрав разложенные перед собой бумаги, Керенский сорвался с кресла и, ни с кем не простившись, ринулся вон из комнаты...
    Обедать нас потащил к себе Неклюдов, живущий на Михайловской площади, в особняке через дом с особняком покойного П.Я.Дашкова, а по другую сторону с Михайловским театром. К Манухину обедать мы уже опоздали, да, признаться, усталость вдруг стала остро сказываться, а перспектива плестись пешком через весь город не могла улыбаться («наш» автомобиль куда-то исчез вместе с еврейчиком № 1, и мы ни его, ни машину больше не видали). Исчез и Горький. Кушали же мы вместе с чадами и домочадцами Неклюдова, которые пялили глаза на Шаляпина. Происходило все это в просторной столовой Людовика XIV, «выписанной из Парижа». Украшавший ее, вероятно, еще совсем недавно царский портрет оказался уже снятым и удаленным. Осталась на месте одна лишь рама с короной. Водка мне показалась разбавленной, вино очень среднего сорта, кушанья недостаточно изысканными в такой обстановке (правда, обед этот был импровизированный Неклюдов его заказал по телефону во время нашего ожидания на лестнице Совета). Зато после обеда и в ожидании прочих наших товарищей, которых мы вызвали по телефону от Манухина, он нам показал в гостиной несколько приятных старинных картин и два хороших рисунка К.Брюллова, изображавших какие-то семейные группы. В общем же, он проявил необычайную заботу о нас и настоял на том, чтоб мы на первых порах пользовались его помещением, его секретарем и его дактилографией. Мы это приняли с благодарностью, но таким образом и этот, нам совсем до тех пор не знакомый, господин оказался включенным в нашу «депутацию».
    Было уже больше восьми часов, когда прибыли наши товарищи (и сам Горький), а также Макаров. Самое наше (первое!) заседание состоялось в другой (небольшой) столовой, в нижнем этаже, за красным сукном. Занялись мы сразу составлением «обращения к массам», направленного к предотвращению «вандализмов». Из четырех текстов Горького, моего, Шаляпина и Билибина, — как это ни странно, наиболее удачным и целесообразным оказался последний. Затем Шаляпин ознакомил нас со своей несколько туманной мечтой о новом театре, и, наконец, было решено целой группой отправиться в Петергоф, чтоб убедиться на месте, что все там в порядке.
    Уже мы собирались расходиться, когда около полуночи нежданно-негаданно вваливается группа из четырех человек — представителей Общества архитекторов-художников, откуда-то узнавших о нашем собрании и поспешивших явиться под видом ближайших союзников и с призывом к вящей осторожности как бы де нам не навлечь на себя обвинение в самозванстве. Возник нелепейший разговор, который стал грозить перейти в ссору благодаря бестактным выкрикам кипятившегося Женьки Шрётера. И в этой глупейшей интермедии мне с ясностью представились вообще те испытания, которые ожидают «обновляющуюся Россию». Отовсюду теперь вылезут такие же дилетанты-демагоги. Ведь успела та же четверка предложить где-то услуги по устройству торжественного погребения «жертв революции». Она даже выбрала и самое для того подходящее место: площадь перед Зимним дворцом! Под видом борьбы за свободу, за «коллективное начало» и пуская в ход всякие новые для них же лозунги, они пролезут до нужных им вершин, и станут эти репетиловы и Хлестаковы оттуда только мешать людям более компетентным делать настоящее дело.
    Вернулся я домой в половине третьего, проделав весь путь от Михайловской площади до 1-й линии пешком и перейдя Неву по льду. Шли со мной Добужинский, Петров-Водкин и откуда-то взявшийся Коля Лансере. Всюду полная тишина. Акицу я разбудил и не мог удержаться, чтоб тут же в главных чертах ей не рассказать про наши похождения и поделиться тем воодушевлением, которое в нас вызвала встреча с Керенским. Должен сознаться, что меня пленит даже его столь, казалось бы, неказистая внешность, кисловатое выражение лица, бледность, что-то напоминающее не то иезуита или ксендза, не то... апаша. Именно такие люди, пусть лукавые, но умные, талантливые люди, одержимые бешеной энергией, а не «профессора» вроде Милюкова, или «кристально чистые» джентльмены вроде Н.Львова, или изящные монденные англоманы вроде Терещенко, могут сейчас сделать нечто действительно великое. Уверен, что и в главном вопросе всего настоящего момента, в вопросе о войне, Керенский поведет ту линию, которая сквозила уже в его думских речах. Мне очень захотелось быть в ближайшем контакте с ним. И ему я бы мог быть полезен.


    [​IMG]
    Александр Бенуа. Рисунок Фёдора Шаляпина


    25 марта (12 марта). Воскресенье. Le grand jour! В качестве резюме сегодняшнего дня. Я не знаю, плакать или смеяться разумнее, впрочем, комический элемент доминировал. В первый раз я увидал то, что называется «революционным настроением» или «революционным возбуждением», воочию, и, увы, оно не оказалось хотя бы чем-либо внушительным, эффектным, а просто... самым настоящим «зверинцем»! Правда, то, что представилось сегодня моему вниманию, принадлежит исключительно к художественной области; правда, этот мир в своих представлениях в общем не отличается ни особой мудростью, ни особой культурностью, отражает он лишь очень незначительную часть «русской души» в целом. Однако он может служить и довольно ценным показателем здоровья этой души. И вот оказывается, что этот «термометр» показывает лихорадку, какой-то пьяный бред! Да и вовсе не что-либо фантастически пламенное, бешеное, яркое, а просто одну пошлость и гротеск. Ноздревщина и смердяковщина перепутаны с чичиковщиной и с хлестаковщиной.
    Расскажу все по порядку. Утром долгий разговор по телефону с Тамановым. Он уверяет, что он затеял этот «съезд художников», этот «митинг» специально для того, чтобы «остановить нас на пути к гибели»! Именно и единственно из любви к нам! Поэтому и я-де (Бенуа) выбран в товарищи председателя — по живописи. О Господи! Какой ограниченный, тупой и упрямый человек Тамаша! Он уверовал в то, что отныне в России все должно происходить согласно «нормам общественности» и все должно подчиняться арифметике голосования и проходить через контроль так называемого общественного мнения. Против личного состава нашей комиссии он ничего не имеет, это «всё его друзья» и, во всяком случае, люди, «пользующиеся его беспредельным уважением», но нужно, чтоб нас избрали, чтоб избрали все художники! С другой стороны, он сам еще не знает, как такой плебисцит устроить и как при этом обеспечить, чтоб избрали именно нас, а не каких-либо допотопных старцев или просто шутов гороховых. При этом Таманов забывает, что всякое промедление смерти подобно, и это особенно касается охраны художественного достояния страны.
    Я пытался его урезонить, показать, до чего он не прав уже в одном том, что он поспешил сплотиться с нашими врагами и даже возглавил их, — тогда как наша дружба требовала бы сначала попытаться объясниться, со мной в первую голову. Но мои резоны ни к чему не привели (наше личное свидание непосредственно до начала митинга не состоялось), и он остался, без малейшей уступки, при своем мнении. Тогда я решил, что нужно по крайней мере толком подготовить Набокова, которого «съезд» избрал председателем сегодняшнего собрания. С этой целью я отправился к нему и за завтраком успел ему изложить, в чем сущность ожидающей нас «интриги». А вообще я несказанно тронут тем, что из дружбы ко мне Владимир Дмитриевич, несмотря на грипп и сильный жар, все же согласился ехать в Михайловский театр и взять на себя навязанную ему обузу.
    <...>
    Выполнил В.Д. выпавшую ему совершенно случайно задачу великолепно. Я в течение трех часов не переставал им любоваться, должно быть, совсем так, как в древности любители цирковых зрелищ любовались какими-нибудь всепобеждающими гладиаторами. Набоков сам большой поклонник и тоже виртуоз бокса; недаром он ежедневно предается упражнениям в этом искусстве вместе с сыновьями. Поразительная выдержка, спокойствие, находчивость, планомерность и прямо красота. Приходилось же ему бороться с «необузданной стихией», с взбунтовавшимся зверинцем или с больными Дома умалишенных. В этой борьбе между гидрой-толпой и ее умным укротителем и прошло это «историческое» заседание, доказавшее, во всяком случае, что у кадетов имеются таланты и превосходные мастера парламентского искусства, но в то же время показавшее во всей своей наготе убожество нашего художественного мира.
    Испортило дело (если вообще вся эта затея может быть названа делом) то, что Горький, избранный председателем по литературной секции, скомкал, куда-то спеша, свое вступительное слово с изложением задач нашей комиссии; получилось нечто совершенно несуразное, а от каких-либо прений он отказался (кроме него, из «нашей комиссии» никто не выступил). Это сразу понизило настроение тех, кто сюда пришел с наивным чаянием «послушать умных речей». Зато озорники почувствовали, что им открывается самое широкое поле. Они же придумали весьма остроумную форму обструкции. Согласно регламенту этого «парламента» (кто его выработал? Таманов и его компания?), каждому обществу было предоставлено выставить по одному оратору. И что же, шалуны-левые образовали за три дня что-то около двадцати или тридцати новых «обществ» с самыми несуразными наименованиями, и, таким образом, эти «представители обществ» проболтали — одни сменяя других — все часы, что длилась говорильня, а болтали они приблизительно на те же темы и почти в тех же выражениях.
    К заправилам «левых» примостился и Мейерхольд, явившийся в отложных воротничках в стиле ампир (или в стиле Дантона). Не то юноша поэт, не то якобинец 1793 года. От него особенно досталось лично мне (это расплата за мои недоброжелательные фельетоны). Хоть он и не назвал меня по имени, но было очевидно, что он имеет в виду в качестве «главного захватителя власти» (громил он в своей речи именно таких «захватчиков») именно меня, намекая на «всеподданнейшие подношения» (очевидно, Мейерхольд не допускает, что, создав книгу о Царском Селе, я ее не поднес Государю), на то, что кто-то получил за всякое пресмыкательство Владимиров всяких степеней (как раз недавно я получил за свое участие в издательстве Красного Креста Владимирский крестик) и т.д. Признаюсь, одно время я был недалек от того, чтоб крикнуть пасквилянту: «Какая же ты гадость!», но, к счастью, Набоков вовремя удержал. А затем я даже настолько справился с собой, что принялся в свой альбомчик набрасывать поносившего меня трибуна (я терпеть не могу нелепые, претендующие на гениальность постановки Мейерхольда, но не могу отказать ему в том, что он сам подчас весьма живописен).
    Чудовищную чепуху несли также всякие Зданевичи, Маяковские и прочие архигении русского футуризма (каждому из них неистово аплодировала предательница Пуни-Богуславская), но особенно позабавили меня и значительную часть аудитории всевозможные, случайные, выползшие из подполья неудачники. Особенно типичен был хорист и певчий, наговоривший с три короба самой обывательско-профессиональной ерунды, все это подкрепляя неуклюжими жестами; еще занимательнее было выступление чахленького человечка, который оказался представителем Петроградского общества изобретателей, имеющего свой магазин в Пассаже. Наконец, озадачил всех какой-то «независимый футурист», обозвавший всех присутствующих «божественными идиотами». Однако как раз он же тронул меня тем, что единственный из всех говоривших он высказал какую-то мысль — в пользу мира. Напротив, Маяковский и все его сподвижники голосили за войну.
    Набоков необычайно мастерски и тактично прерывал ораторов, когда они слишком завирались и переходили на «личности», мастерски формулировал иной раз и в очень абсурдной форме высказанные предложения, однако в конце концов его терпения и просто сил не хватило — стоял непрерывный оглушающий гвалт, и голоса председателя уже нельзя было различить. Каждую тираду галерка сопровождала неистовыми криками, а «секретари» президиума уже никак не могли что-либо запротоколировать. — Тут, пользуясь общим смятением, мы потихоньку встали и удалились. Он поехал в Мариинский дворец, а меня подвез в Зимний...

    [Окончание записи] Воскресенье. Он поехал в Мариинский дворец, а меня подвез в Зимний дворец, ибо стало совершенно очевидно, что нет надежды образумить этих безумцев. Наша обычно смирная, почти забитая петербургская публика на сей раз превратилась в сборище самых разнузданных хулиганов. И галерка сопровождала каждую тираду неистовым галдением. Не знаю, было ли все что-либо протоколировано или нет?
    Впрочем, Набокову удалось перед уходом свести озорнический список предложений левых на нет и вотировать нам (не особенно пламенно) «за признательность», за нашу «самоотверженную деятельность». Зато принятая собранием ехидная формулировка Мейерхольда как бы упраздняет и нашу «самозваную» и Зубовскую комиссии. Проходя мимо Таманова, я не удержался, чтобы ему не сказать: «Ну что, доволен делом твоих рук?» Едва ли, впрочем, этот тупой человек сознает свою ошибку.
    В Зимний я приехал со словами: «Мы упразднены» и с рассказом того, что случилось. Но ни Макаров, ни Головин и слушать не захотели о том, чтобы комиссии сдаваться перед такой классовой интригой. Вместе тут же придумали выход из положения: Головин приглашает нас, состоящих с некоторых пор при Совете Р. и С.Д. (это устроил Тихонов), «организовать при себе род Совещания». Выборность при такой конструкции отпадает, ибо министр волен себе в советчики просить кого ему угодно, но, разумеется, в то же время мы становимся исключительно совещательным органом при его особе, то есть тем самым, чего добивался Макаров и что мне представляется лишающим нас действенности и жизненности.
    Вечер провел у милых Гессенов. Кроме меня был только один военный писака, только что прибывший с фронта, рассказывающий о царящем там развале. У И.В. очень пониженный тон. Не могу не приветствовать это. Пора перестать шапками закидывать и осознавать свое подлинное состояние".

    Александр Бенуа


    [​IMG]
     
  22. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    1917г.

    "19 апреля (6 апреля). Четверг. Не послал статью в «Речь», но и не решил, как именно поступить. Крайний маразм. Хочется со всем развязаться. Но не тут-то было. Птичка все более и более увязает.
    Днем ездил со Щуко осматривать Елагин дворец. Макаров собирается его отдать, ввиду предстоящих летом боев, под лазарет. Не был в нем с самого 1904 года. Сохранность парадных апартаментов поразительная. Распорядительность и героизм лакеев (все та же дворцовая культура) спасли дворец от хулиганов, пришедших его грабить и искать в нем «документы» и удовлетворившихся разломом одного шкафчика и кражей одного фарфорового лебедя, отломанного от вазы. Тем более представляется чудовищным, что спасенное и пощаженное людьми темными интеллигент, эстет ныне собирается отдать на гибель. И почему? Когда тут же имеется масса казенных пустующих дач, когда в том же дворце — верхний, совсем банальный, этаж и теперь остается пустым! Иначе как карьеризмом и дешевым подлаживанием под какие-то демагогические требования это решение нельзя объяснить. На свидание с Макаровым мы и отправились с твердым намерением отстоять передние апартаменты. К сожалению, Макаров оказался очень занятым (передняя все больше набивается просителями), и, прождав полчаса, мы ушли ни с чем, торопясь каждый в театр. Между прочим, в антишамбре нашли Покрышкина, пришедшего с заявлением от Археологической комиссии о необходимости совместить нашу деятельность, сегодня у Головина должна была быть депутация от Академии художеств с таким же заявлением и даже с претензией на то, что их не поставили в известность о существовании Особого Совещания.
    Вечером на «Маскараде». Первое впечатление: довольно поражающее своим тяжелым и сложным великолепием, но на долгом протяжении спектакля успеваешь слишком разглядеть бутафорскую мишурность этой несменяемой роскоши, жалкая же игра актеров и безвкусные трюки Мейерхольда (Господи, как надоела эта отрыжка Бердслея, «Мира искусства» первых лет, внешне воспринятой гофмановщиной, Бакстом, Сомовым!) приводят в совершенное угнетение. Успех прямо буйный. Чуть не поссорился с умным дураком Вл.Гиппиусом, которому первый акт понравился.

    29 апреля (16 апреля). Воскресенье. Совсем разболелось рука. Рисовать и живописать не могу. Утром написал статью для «Новой жизни», пользуясь отчасти в качестве материала разговором у Гессена. Днем на выставке финнов. Серо, тускло, вяло. Запали в душу Олила и отчасти Колин. С Добычиной (вручившей мне деньги за два масляных этюда Версаля) длинный разговор. Разумеется, она теперь всецело за войну (сильно побаиваюсь, что и газета г. Мануса будет в том же роде). Резоны вроде гессеновских, но при этом апломб «подруги» и прямо даже сотрудницы Веры Фигнер. В то же время паника перед Лениным.
    ...Вечером заседание «Мира искусства». Несмотря на мои протесты, отняли у Добычиной устройство нашей выставки в Гельсингфорсе. Все хотим делать сами. Добужинский даже изъявил какие-то претензии на дягилевизм, выдумал ответную «манифестацию дружбы» в виде концерта. Наперед знаю, что это одни разговоры и пожелания. Я держусь всегда реальности, ибо и без того много дела, и мне вовсе не интересно осуществлять блестящие экспромты милых, но ненадежных ребят. Совершенно непередаваемы речи Петрова-Водкина и на сегодняшнем собрании и на всех собраниях Особого Совещания. Только Достоевский сумел бы зафиксировать внутреннюю вздорность его необычайно «смелых» и «революционных призывов». Но беда в том, что это только призывы — «воззвания» с постоянным сарказмом по адресу «нашей» вялости. Как будто он — не мы, как будто ему кто-либо помешал осуществить его замыслы. Впрочем, ни разу еще я не слыхал от него и просто конкретно изложенного плана. Это все только потуги на гениальничание. Большое сходство с Репиным, но тот все же живой и захватывающий художник, а от Кузьмы веет мертвечиной. Ушел до окончания и по дороге все время вместе со Степаном Яремичем отплевывался.

    20 мая (7 мая). Воскресенье. Поднялся в 6 ч. На улице самая нелепая погода, — то абсолютная ясность и резкое осеннее солнце, то почти зимний вечер со снегом. Чудовищный ветер. Зато это изумительно красиво. Особенно оба вида с Тучкова моста. Прекрасные белые полосы снегов, сыплющиеся то тут, то там с каких-то взлохмаченных, смятых, сбитых в кучу ослепительных облаков.
    К Аллегри снова не пошел, отчасти из-за погоды, отчасти из-за того, что увлекся плафоном. Увы! Стал его мусолить и грязнить! Тон плаща Меркурия совсем не удается. Немудрено, ибо слишком большие наслоения красок!
    Из Академии художеств никаких обещанных Щусевым приглашений не последовало (ни к Рериху), и я воспользовался освободившимся днем, чтобы пойти проведать Горького. Он уж совсем поправился, завтра выходит. Кашель обычный. Сидели вдвоем часа два. Перебирали всякие темы. Но странное чувство неловкости, скованности и на сей раз не покидало ни меня, ни его. Как будто совершенная дружба, а сказать ему что-нибудь совсем от сердца — не хочется. Все не верю до конца. Вот и сейчас не пойму, в чем дело, отчего он так перепуган, так пессимистично настроен? Чего же он ожидал? Беспорядки в Мценске и все эти эпизоды передаются им в тех самых выражениях, в которых они преподносятся кругами и прессой, заинтересованной в скорейшем возвращении к порядку во что бы то ни стало и какого угодно типа. Или уж он в тайном ужасе от своих товарищей, от их безрассудства, от их легкомысленной жажды экспериментов? Что-то вроде этого мелькает в полунамеках, в невольных ассоциациях высказываемых им мыслей. Совсем расцвел снова, когда заговорил об Италии, о Неаполе и дальше, перейдя к изданию классиков.
    Потом произошел не совсем ловкий инцидент с чтением «Баллады о графине де Курси». Не говоря уже о «еловых» стихах (его собственное выражение), весь смысл вещи более достоин Саши Черного и вообще «Сатирикона», нежели Великого Писателя Земли Русской. Трафарет старинности, трафарет сатиры антиклерикального оттенка (кому это нужно?), какие-то жалкие сентенции. Он и сам был очень смущен. Видимо, он прочел ее мне, чтобы побудить меня иллюстрировать. Но когда я похвалил из жалости (уж больно мило он смотрит своим сконфуженно-добродушно-улыбающимся взглядом) и сразу указал на Лансере и Добужинского, он понял, положил рукопись в ящик и скомкал дальнейшее обсуждение вопроса.
    Еще говорили много о художественной бездарности революции. Ни памфлетов, ни куплетов, ни листков, ни какой-либо самодельщины наивной. Все по-старому, уныло, без пафоса, похоронно. Разумеется, при нажитой привычке так и нудит при таком констатировании еще прибавить: «так лучше» и многозначительно закивать головой на манер Нестерова, но ведь в душе чувствуешь, что под всем этим действительно оскудение России — ее агония.
    На улице гораздо больше пьяных. К обеду наконец Сережа Зарудный, четыре месяца у нас не бывший. О политике говорили с ним мало, но, видимо, настроен он очень «кадетски».
    К чаю подошли Шейхель, Костя Сомов, Лебедев — художник (очень критически настроенный юноша, все время смотрел Ван Гога), Аргутинский. Последний остался после других, и с ним беседа затянулась до 1 ’/2 часа ночи. Ему, оказывается, приходится усиленно и всюду меня защищать за мою «измену». Это повело к тому, что я ему должен был выяснить причину моего ухода из «Речи», чтоб примкнуть к газете с мирной программой — причины, не имеющей ничего общего с социализмом. Социалистом я вообще никогда не был и не буду, ибо не верю в эти милые, но опасные бредни. Видимо, очень огорчен мною Набоков, и ему я собираюсь написать письмо, благо сейчас он уже выбит из правительства.

    15 июня (2 июня). Пятница. Отвратительный, серый, клейкий хлеб. Зато дивное солнце. Я продолжаю себя отвратительно чувствовать — больше из-за перспективы переезда на дачу. Колеблюсь, ехать ли с нашими и все бросить недоделанным, или остаться одному. Паралич воли за последнее время обострился. Получил 2-й номер «Аполлона». На сей раз за меня принялся С.Маковский и в виде полемического приема приводит мою речь на съезде художников 1911 г. Вот где отозвалась проклятая моя тогдашняя уступчивость (ведь только чтобы не обижать старика Сюзора, я согласился прочесть доклад, а парадоксальность его была следствием обычного моего в таких случаях «кокетливого выверта» или попросту озорства). Впрочем, только одним глазом посмотрел. Огорчен и воспроизведением с моей «Арлекинады» (у Коровина).
    Утром писал заново фельетон о празднике Займа Свободы. И снова неудачно. Днем пошел в редакцию специально для переговора с Луначарским, который собирается в «Новой жизни» писать о «социалистическом» искусстве. Судя по толкованию Тихонова, ничего неприемлемого с моей точки зрения не предвидится. С другой стороны, я сам совсем не в силах «эксплуатировать» подобные мне совершенно темы, и было бы отлично, если бы человек умный и культурный это делал вместо меня. К сожалению, Луначарский не явился, и пришлось довольствоваться импровизированным заседанием по вопросу об организации театра бывшего Общества трезвости, переходящего теперь городу. В беседе приняли участие Н.Е.Буренин, Асафьев, Гурьев, Тихонов и Гольденберг, которого вижу в первый раз. Этот вопрос обстоит совсем плохо. Театр обременен долгами, дело вообще в хаотичном состоянии. Гольденберг открещивается. Тихонов возопил, когда я заявил, что «людей нет», но воплем не поможешь, раз их фактически нет. Мы имеем или деловитых людей, но без малейшей культуры, или культурных людей, но слабых, «комнатных» и усталых. Всего-навсего на всю Россию: Дягилев, да еще, пожалуй, Зилоти! А сейчас, после того как прежние устои развалились и многих энергичных людей оттянула война или политика, это особенно ощутительно.

    18 июня (5 июня). ...С Асафьевым поехали в «Новую жизнь» специально знакомиться с А.В.Луначарским. Последний с виду не очень приятный, но и не противный господин. Нечто среднее между сыном старого Кауфмана, Кнебелем, Бакстом, нашим греческим учителем Блумбергом. Словом, с еврейским произношением. Рыжий, с характерными подслеповатыми, чуть звериными глазками, часто встречающимися у рыжих. Остроконечный, далеко выдающийся к затылку череп. Говорит резко, скоро, очень убежденно. Собирается писать о пролетарской культуре и даже открыть целый отдел в газете для этой темы. Мне эта тема представляется «демагогически опасной», но он как будто обезвреживает ее своим абсолютным (и неподдельным) преклонением перед искусством. Успокаивает и его решительный протест против насильственного «насаждения» культуры, против обучения чему-либо. Напротив, нам, скорее, нужно у них учиться и (в том же смысле, как я это говорю о детском мире). Мне участие Луначарского показалось желательным, особенно потому, что он может меня восполнить как раз в том, в чем я чувствую свою слабость — он может установить контакт с пролетариями на почве искусства. Ему возражал идиот Брик, который все более и более напоминает Гидони. Никто-де не должен служить в каком бы то ни было смысле, нужно организовываться для «раскрепощения» художника, нужны кооперативы, нужно новое, а не старое искусство, и прочная фразеология из «Союза деятелей искусств». Я согласился при некоторых оговорках с Луначарским, и мы определенно «потопим» Брика. Курьез: вслед за сим последний вдруг стал шелковый и, выходя, начал домогаться иметь со мной приватный разговор. Вмешивался и Маяковский, взывая к «реальной помощи», хлопотал о доступном издании революционной беллетристики. Но, как всегда, несуразно и тяжеловесно-назидательно. Тихонов, не скрываясь, над ним издевается. В общем же, я начинаю чувствовать к этому нелепому шалопаю известную слабость — он все же художник. Асафьев весь вечер промолчал.
    Возвращался в трамвае с Луначарским. Рассказывал ему (не слишком ли уж откровенно?) о своем положении среди товарищей-художников, о «буржуазности» моей культуры, о моем отчаянии перед ее видимым упадком. Он в полном восторге от Петербурга, от его величия и красоты. Тоже очень не уверен в будущем революции, как-то даже на днях какому-то фронтовику, хлопотавшему о созыве Учредительного Собрания, заявил: «А что же вы думаете, что к тому времени (через 5 месяцев) нас с вами не успеют три раза повесить?» Очень доволен сознательностью пролетариата и совсем не полагается на крестьян — как настоящих, так и переодетых в солдатские шинели. Тихонов рассказывал о тех крайностях, до которых вчера договорился Ленин, взывавший к аресту капиталистов и к миру через братание. Он думает, что эти «бестактности» у него срываются в угаре трибуны. Наоборот, в жизни он-де несравненно благоразумнее. Аудитория дразнит его и толкает на дерзости. А затем он же среди своих кокетливо-виновато извиняется. Керенский вслед за Лениным произнес эффектную речь, после чего упал в неизменный обморок".

    Александр Бенуа


    [​IMG]
    Александр Бенуа
     
  23. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    1917г.

    "1 июля (18 июня). Воскресенье. Быть может, в Петербурге сегодня «великий день», здесь же самое банальное, фабрично-деревенское воскресенье с гармошкой и пением-криком. Впрочем, я сомневаюсь, чтобы и в Петербурге получилось нечто большее, нежели какое-либо дефилирование обычного погребально-поминального характера.
    Утром, несмотря на клоповый матрац, все представлялось более приглядным, но все же не заманчиво и не чарующе. О, где вы, пробуждения в Капселе, или в Монтаньоле, или Бретани! Пошленькая, полуветхая дачка в сосновом бору, невысокий спуск к небольшому озеру, над которым доминирует большая фабричная труба. Утро было душное и ушло на разборку чемоданов. Красиво обозначилось ставшее стальным и темным среди зеленых берегов озеро, посыпался град в голубиное яйцо, производившее по воде впечатление мелких взрывов. А затем сделалось прохладно, но сыро и печально. И сейчас по дому продолжается уборка, вдали визжит гармошка, вблизи дискантом поют подлые комары. Дивные запахи вливаются в открытые окна.
    Вечером совершили все вместе прогулку к казенной даче, еще украшенной столбом с двуглавым орлом. Обыденные северные, милые и очень грустные пейзажи. Мне стало вдруг так печально на душе, что я отстал от прочих и прилег у второго озера. Вспомнилось с особой яркостью прошлогоднее лето, вся его красота и поэзия. И так фатально для моего творчества, что и в этом случае не оказалось продолжения. Все урывки и урывки. Уже возникает «императив» ехать в Петербург, там жить одному и хотя бы кончить «тамановский плафон».


    [​IMG]


    3 июля (20 июня). Вторник. Всю ночь гроза и ливень. У меня презабавные кошмары. Участвовал в ограблении какой-то квартиры. Причем таскал одной рукой трупы убитых и с какой-то необычайной ловкостью прошмыгнул мимо полицейских на лестнице, побывал у Симона в Париже, но, не застав его самого, забавлял его супругу и, наконец, попав в пустующий театр на спектакль, не утерпел, встал в сторону и принялся с необходимым изумлением отдавать дань природе. Шум (очевидно, при благосклонном участии дождевых потоков) был настолько силен, что вызвал к авансцене Немировича, который, впрочем, увидев меня за занятием, отнесся снисходительно и даже дал несколько практических советов против такой болезни!
    Утром Акица была вне себя от огорчения, так как наша идиотка Тэкла, вместо того чтобы достать управляющего, заставила приехать в этот-то ливень экипаж. Днем она все же поехала с Матрешей в соседнюю большую деревню за провизией. Там в лавке она познакомилась с мужиком, который в ответ на ее жалобы, что ничего достать нельзя, заверил ее, что он все достанет, но, разумеется, втридорога: и сахар, и пять пудов белой муки (ох, сразу изведут на пироги и угощения), и керосин, без которого по вечерам прямо хоть вешайся, так как и свечей нет во всей России.
    Для меня весь день прошел в маете. Моментами жестоко разбаливался зуб. Мечтаю о Петербурге и прежде всего о Хайкине и его щипцах, а там и об электричестве и просто о всем городском уюте, с которым не могут идти в сравнение такие формы и такие обстоятельства «жизни на природе». Невкусная, пресная еда также способствует настроению и даже продлению зубной боли, которая у меня часто стихала от вкусного обеда. Заваливаюсь спать, хотя еще и девяти часов нет.

    16 июля (3 июля). ...К 10 ч. подошел Шарбе (помощник для Аллегри) и Аргутинский. Последний сообщил, что с трамваев снимают пассажиров и что по улицам разъезжают автомобили, полные солдат с ружьями. Лозунг: «Долой Временное правительство!», «Долой десять министров». Павдовцев пытались было заставить идти против Временного правительства, но они не пошли. Из наших окон, однако, улица выглядит совсем спокойной. Зато, когда я уже сидел один и просматривал в спальне дневник прошлого лета, вдали со стороны Невы раздалась очень сильная перестрелка с залпами пулеметов. Она началась без 14 минут в 12 час. и кончилась ровно в полночь. После этого два раза раздавались военная музыка, второй раз без десяти час. Позже узнал, что это шел Финляндский полк. Было жутко слышать эти звуки.
    Из окон ничего не было видно. И весьма невеселые мысли возникали в связи с ними. В окне под нашей прежней спальней восседала барышня Федоровская и возмущенно говорила: «Слышишь, как жарит пулемет, вот сволочь!» Особенно до тошноты противно ощущение личной и общей безнадежной беспомощности. Совсем упокоился чтением на ночь прелестных повестей Тургенева «Рассказ отца Алексея» и «Старинные портреты». Однако вот и от И.С., наименее крепостнического и наиболее европейского из наших писателей, даже от его классически-прозрачных, ясных рассказов, каким ужасом представляется суть «русского духа», оказывающегося ныне вовсе не прошлым, а все еще настоящим, и как мало, в сущности, в самом И.С. настоящего патетического сознания этого ужаса! Все чаще я теперь вспоминаю свою детскую, не привитую, а инстинктивную, органическую ненависть европейца-западника к «русскому стилю» во всех его проявлениях. Ребенка коробило все то, к чему я теперь привык и среди чего многое я заставил себя любить. Но ребенок был, пожалуй, более прав...


    [​IMG]


    9 августа (27 июля). Четверг. Дивное утро. Ночь плохо спал отчасти из-за петушиного крика... Газеты — к кофею. Формат их сократился на треть из-за отсутствия бумаги. Теперь Аргентина собирается порвать с Германией. Французские социалисты не только требуют возвращения Эльзаса и Лотарингии, но и не желают заключать мир с немцами, пока там не восторжествует демократическое правительство. Вот и получается, что весь данный «исторический эпизод» может послужить доказательством правоты тех, кто боролся с социалистическими утопиями и всей той разрухой, которую они способны внести в культуру. И, действительно, от них нечего ждать далеких и деловитых решений. Зато кредит их падает с каждым днем. После войны социализма как угрозы, пожалуй, и вовсе не будет. И маккиавелизм деловитых «империалистов» окажется победителем над бестолково четными и книжными бреднями. Вильгельм в «астральном» союзе с Ллойд Джорджем, Брианами и Милюковыми против всяких «болтунов» вроде наших «восточных человеков» и вроде ихних ученых и неученых фантазеров. Но неужели и с Милюковым? Вот это было бы мне обидно. Не хочется победы даже такому «исправленному изданию» нашей бездарщины. Уж коли деловитость, то без всякой ученой схоластики. Но, может быть, Милюковы еще нужны для того же торжества деловитости? Для того чтобы органическая неспособная к деловитости Россия стала абсолютной добычей деловитого Запада, западного грюндерства?
    Днем, соблазненные дивным солнцем, совершили прогулку в ближайшую к Яблоневке деревню в надежде найти там яйца. Но яиц не нашли и принуждены были бегом по размокшей глине поспешить домой от надвигающейся грозы. Было очень красиво. Великолепная громада белых пухлых облаков и сизых туч. Я сделал рисунок избы типичной для здешних мест, но вообще закаялся больше рисовать по деревням, ибо, судя по тону вопросов подходивших ко мне мужиков, я увидел, что они очень не прочь меня потащить в кутузку за шпионаж.
    Вечером написал черновик письма Сереже (Дягилеву в Париж), движимый приливом нежности.

    14 августа (1 августа). ...Сколько было потрачено усилий во всех странах, чтобы освободиться от посторонних влияний, старых и новых, разыскать, разъяснить свое, самобытное, родное искусство! В Скандинавских странах и в России прямо разрабатывается «родная старина». Это делает не только официальная, но и частная инициатива, последняя даже более усердно, нежели первая. И когда получалось нечто курьезное, забавное и «оригинальное», то производители радовались, что действительно им удалось создать нечто свое. На все лады чаявшие национального искусства старики уверяли друг друга, что период рабского подражания иностранному засилью прошел, что отныне будут «свободно творить по-своему» и «свои», и что перед ними открывается широкое поле всяческих успехов и у себя дома, и на чужбине. Факты подтверждали эти иллюзии. Каждое общество каждого государства довольно быстро забывало о деревне и вспомнило только об этом роде искусства теперь и снова проявило внимание, поддерживая национальные прихоти и тот же самый национализм, который находит себе поддержку и успех. Каждый народ старается на этих маскарадах щеголять в своих национальных костюмах, и получается, что все одеты причудливо и вызывают смех и забаву. Но именно в этом уже была война.
    Для меня на вопрос «кто повинен в войне?» ответ заключается не в набивших уже оскомину формулах «империалистическое правление», «буржуазные классы», а именно в количественном развитии национальных эгоизмов. И уже в этом, надо сознаться, были повинны все нации. Разница лишь в том, что одни шли впереди и трубили в свои фанфары громче всех, другие следовали вприпрыжку и бряцали в свои национальные тамтамы с меньшей оглушительностью.
    И мне, органическому пацифисту, не имевшему никакого отношения к Циммервальду и Кинталю, никогда не интересовавшемуся теорией Интернационала, все эти старания наций — «выявить свою линию», обличить друг перед другом — уже давно кажутся отвратительными, жуткими и угрожающими. А в приложении к искусству и религии они представляются мне гадкой ересью, подрывающей самые основы этих духовных областей. Стали восхищаться не тем, что было непосредственно рождено творчеством, не порывом свободы и вдохновения, а тем, что было с усилием выдумано во имя узких, злобных теорий обособления и даже деления, упрямо утверждая, что «мое лучше всех других», что «мне дозволено завладеть всем другим», что «мое должно истребить все другое». Восторжествовали имперские замашки в сфере художественного творчества, то есть движение вспять от свободы — в казематы, в убожество".

    Александр Бенуа
     
  24. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    1917г.


    "23 января (10 января). Встали мы раньше обыкновенного, потому что до двенадцати часов Сережа должен застать в полку командира батальона. Я жду его дома с нетерпением. Проходит час, и является Сережа и еще в передней восклицает «победа, победа», и он рассказывает: «Когда обо мне доложили адъютанту, Георгий Иванович принял меня не по-военному, <а> крайне любезно, отпуск дал немедленно до 16-го и обратился ко мне, как он сказал, с личной просьбой: его приятель, тоже офицер Измайловского полка, поручик Журавский — горячий мой поклонник, — мечтает заказать мне эскиз одной из ставень зала Гоцци, но что более ста рублей он мне заплатить не может; я, конечно, сейчас же обещал Георгию Ивановичу сделать по памяти эскиз и подарить его Журавскому, за что Георгий Иванович меня искренно благодарил. Через час я должен был зайти за отпускным билетом и на радостях пошел на Александровский рынок, где купил четыре иконы и несколько гравюр; возвращаясь в полк, я по дороге встретил писаря, который сказал, что меня разыскивает адъютант. Когда я вошел к Георгию Ивановичу, там сидел поручик Журавский, молодой офицер двадцати трех лет. Георгий Иванович ему уже сообщил о моем желании подарить ему эскиз, но он ни за что не соглашался, несмотря на мое искреннее желание это сделать. Журавский так естественно стал восторгаться моей живописью, с таким увлечением говорить обо мне как о художнике, что неестественность положения рядового и офицера мгновенно исчезла, и мы вместе вышли на улицу, где он выразил желание меня проводить. По дороге у нас был интересный разговор об искусстве; несмотря на свои двадцать три года, он осведомлен в искусстве, и его вкусы не коробят; сообщил, что к нам прикомандирован Петров-Водкин и хвалил его. Он поэт, любит Блока, Сологуба и других; вообще вкус его благополучен. Я обещал пригласить его вечером, когда у меня будет кто-нибудь из поэтов. Он сказал о моей внешности, что представлял себе меня худым и высоким, вроде Блока, но теперь он понимает, что моя живопись слилась с моей внешностью. Вообще, очевидно, я ему весьма понравился, что он еще скажет, когда, полюбив мою живопись, узнает, что я приятный человек, да что у меня такая красавица жена!»
    Радостные, оживленные, мы быстро поехали за билетами, в международном мы не достали, пришлось заказать посыльному; зашли к Ольге, оставили ей денег, проехали в Гостиный, где Сережа купил мне шапочку, потом на рынок за купленными гравюрами и домой. Дома настроение роскошное, на столе лежит куча новых гравюр, мы обедаем, рассматриваем гравюры, я примеряю шапочку, которая Сереже как будто не нравится, но, когда я накидываю на нее серую вуаль и вся моя голова как бы подернута дымкой, Сережа в восторге, и мы оба смотрим в зеркало, я любуясь собой, а он мной. Он находит, что я пополнела, мы проверяем у другого зеркала в спальне, Сережа стоит сзади и целует меня... Раздается вдруг стук, очень некстати приходит Бабенчиков-Мишельчик за книгой, которую я обещала ему подарить и о которой совсем забыла. Сережа говорит с ним сухо и никак не может прийти в себя, М<ишельчик> даже обижается, но потом все обходится, особенно когда приходит Цыбульский с китайской трубочкой для опиума и своими остроумнейшими и живыми рассказами развлекает нас до поздней ночи.

    26 января (13 января). Встаем очень рано и торопимся не опоздать в консисторию, предстоящий развод и встреча с Шиллингом волнуют нас. Все обходится благополучно. Когда выходим из консистории, нас охватывает такое радостное чувство, что Сережа в порыве счастья предлагает Шиллингу проводить и проехать с ним до дому, и мы уславливаемся встретиться через час у Жени. У Жени — которая недавно только вернулась со свадебного путешествия — милая, дружная болтовня; мы обе счастливы — я по-настоящему, она — потому что выбилась из почти бедственного положения последних лет; на ней нитка жемчуга и прелестное платье. Мы говорим, перебивая друг друга, пока не приезжает Сережа, который умело присоединяется к нашему интимному разговору о любви, браке, счастье и переходит на разговор об искусстве.
    Женя показывает нам свои несколько старинных вещей, картины, вазы, часы, мы ходим за ней по квартире, блаженно улыбаясь и все расхваливая. Затем в том же блаженном состоянии мы едем обедать; после обеда едем в Кустарный музей, где накупаем игрушек и подносов, в Леонтьевском же переулке обходим всех антикваров, главным образом букинистов, у одного из них покупаем по полтиннику штука несколько рисунков карандашом Орловского. Все веселит нас и радует; санки, нагруженные игрушками, подносами, журналами, гравюрами, иконами и чашками, привозят нас к Леониду, где мы быстро собираем все наши вещи и переезжаем в гостиницу Охотного ряда.

    12 февраля (30 января). Сережа дочеканивал обложку и нервничал, потому что не удовлетворен, а на самом деле обложка вышла очень удачной, для детской книги лучше не придумаешь. На фоне далекого пейзажа с мельницей, радугой и ручьем — целый мир игрушек и животных целое «фарфоровое пастбище», веселое и цветное. Я читала дневник ЕВ из «Старых годов» с большим интересом, пока не пришла Ольга с вафлями, и мы стали пить чай. Сережа лег отдохнуть, а мы пошли к Сорину греться, когда Сережа встал, мы пошли провожать Ольгу и просидели у нее до двенадцати. К ней пришла Настасья Николаевна, и мы много говорили о Пушкине, о его отношении к жене и к женщинам вообще. Поводом для разговора была недавняя лекция Гершензона, имевшая большой успех. Хотел ли Пушкин видеть в Гончаровой Татьяну? Виновата ли она была в его смерти? Как себя вести красивой женщине? Ольга и я разволновались. Было смешно, когда Сологубиха говорила о том, что во всякой женщине есть сознание своей красоты.

    16 февраля (3 февраля). День очень рабочий. Днем Сережа пишет «Новолуние», а я читаю ему статьи Врангеля из «Старых годов». После обеда заходит Бабенчиков, который своими неприятными сообщениями о курсах и об «Аполлоне», о Маковском злит Сережу.
    Вечером приходит Ольга позировать для intérieur’a. Рано ложимся спать.

    26 февраля (13 февраля). Сережу сажают в полку ввиду забастовки. Он говорит со мной по телефону.

    6 марта (21 февраля). Разговоры с Борисом о вечере Саца и фонде для будущего театра. Мама. Письмо от Веры Александровны. Я с мамой иду за покупками. Возвращаюсь с картинами и тарелками. После обеда спим. Вечером до трех интересный разговор о будущем театре Судейкина, об его интуиции, об обаянии, о людях.

    9 марта (24 февраля). Сереже сообщают, что ему надо идти в полк. Борис уходит на дежурство. Я говорю по телефону с командиром — Сережу оставляют. В городе беспорядки..."

    Вера Судейкина


    [​IMG]
    Сергей Судейкин
     
  25. TopicStarter Overlay
    Мила

    Мила Автор

    Сообщения:
    14.635
    Симпатии:
    2.603
    [​IMG]


    1917г.


    "14 февраля (1 февраля). 8¼ ч. вечера, дома. Сегодня на площадке трамвая грубо толкнул какого-то человека и сказал:
    — Что же вы не проходите внутрь вагона?
    Когда я увидал, что это бледный и измученный китаец, мне стало стыдно и больно, точно я в своем доме обидел гостя.
    Сколько их ходит в Петербурге по улицам. И подумать, забыто все — и родина, и дом, и впереди — ничего.
    Господи, сжалься над этими несчастными скитальцами и облегчи их участь!

    24 февраля (11 февраля). Дома (один). Последние дни у меня ужасная ко всему апатия. Вышел мой роман. Печатается книга стихов. Казалось бы, чего еще?
    А на душе мерзко, мерзко и низко... И где этот «последний уголок незагаженного сознания»?
    Как я надеюсь на первую неделю Великого Поста. Боже мой, помоги мне, помоги мне...
    P.S. А ведь сегодня день моего рождения. Но я скрываю. Зачем лишний раз напоминать себе и другим о приближающемся конце...

    13 марта (28 февраля). Вечером. На улице революция. Дума распущена, но постановила не расходиться.
    Войска присоединились к народу. По улицам разъезжают автомобили с вооруженными солдатами с красными флагами. Толпа кричит «ура» и машет шапками. Рабочий объясняет собравшейся толпе, что он с утра до ночи работает, а его семья умирает от голода.
    Нет конца всевозможным слухам. Одни говорят, что казаки пошли в Царское громить царскосельский дворец. Другие рассказывали про убийство Протопопова, про аресты Штюрмера и Питирима. Такой толпы и такого воодушевления я не видел никогда.
    Всюду сборы денег для солдат, питательные, перевязочные пункты.
    Вчера ночью были обыски у всех министров и др<угих> членов правительства. Никого не оказалось дома, все попрятались. Что будет? Что будет дальше? Господи, Господи, спаси Россию, Господи, Господи, спаси Россию, сделай так, чтобы молодая Россия вышла в светлое море без крови и без ужасов.
    В сумерках тускло горят фонари, толпы народа всюду. И кто мог подумать, и кто мог подумать?
    Господи, спаси Россию.

    15 марта (2 марта). Поздно вечером. Кажется, произошел раскол между Временным правительством и Советом рабочих депутатов. Очень тревожно. Неизвестно, где Государь. Ответа на телеграмму Родзянко он не дал еще.
    На улице сегодня спокойнее. Стрельбы почти не было.
    Был в Госуд<арственной> Думе. Все помещение занято солдатами. Здесь посты, питательный пункт, кухня; солдаты, как море, наводняют все здание. По кулуарам движется живая река голов, офицерских эполет, ружей, солдатских погон. Все куда-то спешат, [что-то] лица тревожные и радостные.
    Солдаты некоторые спят прямо на полу (это, вероятно, те, которые были дозорными ночью).
    Я все думаю, что это сон.
    Екатерининская зала полна солдатами, офицерами, юнкерами. Примчался какой-то депутат, сообщил, что Государь отрекся от престола в пользу в<еликого> кн<язя> Мих<аила> Ал<ександрови>ча, а последний — «в пользу народа». Громовое ура, шапки летят в воздух. Рабочий говорит речь. Опять ура. Мы с Сер<геем> Томкеевым разносили кувшины с водой и поили солдат. Я потерял перчатки в суматохе и жалуюсь Сереже. «По сравнению с тем, что потерял Николай II, — это ничтожная потеря», — говорит мне, улыбаясь, Сережа...

    9 июня (27 мая). Народный Дом. Сколько злобы в человеческом сердце. Наряду со всякими «аттракционами» в саду Народного Дома выставлена кукла-силомер, изображающая Распутина. За 5 или 10 коп. желающие бьют куклу по голове и узнают «силу удара». Когда я увидел эту куклу, я даже не изумился. Я так привык к людской мерзости. А сейчас еле пишу об этом. Точно на ручке пудовая гиря и дышать трудно: воздуха нет! Где милосердие? Где «христианство»? Боже, Боже! Он умер. Чего же его еще мучают? Своей смертью он уже искупил все свои великие грехи. Так где же это человеческое в человеке? И как мне стыдно, что это случилось в России, в православной России.

    8 июля (25 июня). Вагон «Петербург – Курорт», Сестрорецкая линия. Рассматривал какие-то мерзкие надписи на стенках «00» и чувствовал в этом какие-то наслаждение. Еще минута — и я, кажется, сам написал бы на стене какую-нибудь мерзость.

    9 июля (26 июня). Утро до кофе. Когда видишь парад или манифестацию, так и кажется, что сверху смотрит чей<-то> большой (настолько большой, что он нам невидим) глаз, и чей-то голос (настолько громкий, что мы его не слышим) [говорит] звучит: «Смотри, у как у них (у людей) все организованно: вот эти идут с какими-то значками, эти вооружены, эти наблюдают. Ужасно смешно, правда?»
    Или: «Нет, не трогай их».
    Или же такой голос: «Иногда мне хочется сдунуть их или наступить на них».
    «Нет, жалко, зачем!»

    16 июля (3 июля). 12 ч. ночи, дома. Сильная стрельба. Город тревожен, на улицах шум, ничего не разберешь, в чем дело. Говорят, стреляют на Невском. Боже! Боже! Спаси Россию!

    17 июля (4 июля). Ночь. Просматривал Веневитинова (изд<ания> 1855 г.). [Потому ли, что книга старая, или почему-либо другому.] Стало так неприятно — вот почти сто лет назад что-то горело в человеке, пылало и вот ничего нет.
    Изредка доносятся выстрелы. Окно открыто и слышно, как гогочут девицы и [грызут семечки солдаты...] кого-то приглашают на острова.
    И почему-то передо мной, будто живой, стоит Гёте...
    Боже мой! Боже мой!

    2 сентября (20 августа). Утро. Завтрак. Мальчики болтали обычную школьную чепуху про Бога (может ли Он сделать такой тяжелый камень, который потом Сам не сможет поднять). Я сказал шутя: «Поверьте, что Бог занимается нами меньше, чем мы Им». Но после этого сейчас же почувствовал неприятный «осадок», «дурной вкус» не во рту, а «в душе». О Боге мне стыдно говорить с другими. Стыдно и неприятно. И в сущности — ведь это самое стыдливое место каждого. Не троньте Его, не пачкайте; чтобы и мне случайно не тронуть Его, не запачкать (своими словами, мыслями, движениями мысли, «надмыслями», «подмыслями»...).

    2 сентября (20 августа). Ночь на 21 авг<уста>, дома. Боже! Боже! До чего мы несчастны и ничтожны. О, несомненно; несомненно; что мы на грани двух эпох. Одна кончается (мне страшно назвать ее), другая еще не началась, и немыслимо определить, как и когда (т. е. как скоро) она начнется".

    Рюрик Ивнев


    [​IMG]

    Репродукции работ Мстислава Добужинского
     

Поделиться этой страницей