Крым

Ондатр · Jun 9, 2014

про отдых и пальмы отделил http://forum.arimoya.info/threads/Об-отдыхе-в-Крыму-и-пальмах.3505/

Мила · Dec 27, 2014

Сергей Николаев, "Структурные пространства. Крым"

plot · Aug 4, 2015

Происходящие изменения.

Ондатр · Sep 23, 2018

1852

Лоуренс Олифант. Русские берега Черного моря (Караимский город )

Ниже следуют фрагменты из книги Лоуренса Олифанта «Русские берега Черного моря» (главы XX и XXI), где говорится о караимах - жителях города и окрестностей Чуфут-Кале в южной части Крыма.

Использованное издание: Laurence Oliphant. The Russian Shores of the Black Sea. Koeln: Koeneman Verlagsgesellschaft mbH, 1998.

Перевод с английского Надежды Любомудровой

Глава XX.

Приятно и неожиданно было из Севастополя, города бараков и пристаней, попасть в Бахчисарай, этот «сераль садов», и почувствовать разницу! Изолированная от мира, окруженная весьма впечатляющими скалами и утесами, осененная необычайно пышной зеленью, здесь расположилась древняя столица крымской Татарии; над нею высится лес тонких, как свечи, минаретов и высоких трепещущих тополей – все это простирается по всей узкой горной долине, и только данные признаки указывают на то, что под покровом спрятались жилища...

Еврейская крепость Чуфут-Кале. Рисунок Лоуренса Олифанта

Как приятно было, оставив грубое северное варварство, погрузиться в этот мир восточной цивилизации, пусть и не так высоко развитой... Но и как нелегко было допустить, что полный достоинства татарский воин, приветствовавший нас словами «Сабани хаир!», был такой же подчиненный, как, например, его лапландский соотечественник и что их общий правитель, который как раз пребывал всего милях в тридцати отсюда со своими московскими подданными, казалось, пренебрег этим городом, бывшей столицей царства, правители которого когда-то заставляли трепетать его предков. Он мог изменить судьбы Европы дним всего словом в адрес тех сил, которые он инспектировал в тот момент, но жители Бахчисарая так же гордо пренебрегали своим императором, как он – ими, и судьбы Европы их совершенно не интересовали.

Накануне вечером узкая главная бахчисарайская улица города была тиха, но теперь она наполнилась жизнью и движением. Протяженность ее – около мили, и она так узка, что на ней вряд ли разъедутся две встречные повозки. К счастью, такая необходимость возникает редко, а весьма занятую делами, снующую по улице толпу – состоит она почти полностью из татар, караимских евреев и цыган – вообще какое-либо колесное средство только потревожило бы.

Когда мы смешались с этим неописуемым населением, наше внимание привлекло огромное разнообразие физиономий и костюмов, а также богатейшее разнообразие выставленных на продажу товаров в открытых улице лавках. Последние вообще не имеют передних стен, а на ночь из закрывают деревянными ставнями, которые в дневное время служат прилавками. За ним, как правило, сидит, скрестив ноги, сам владелец, погруженный в изготовление того, что он продает, и отрывается от своего дела лишь с прибытием покупателя. <...>

Мы прошли уже вдоль всей главной улицы и попали на небольшую площадь, на правой стороне которой располагался далеко по свету знаменитый Ханский дворец. Мое внимание, однако, скорее обратилось на многочисленную группу женщин, которые собрались неподалеку, - в них было видно все разнообразие типичной бахчисарайской породы. Может быть, татарским дамам и лучше прятаться на людях под чадрою, как того требует их религия, потому что, как я совершенно не сомневаюсь, их затмили бы красивые еврейки, которые в своих элегантных уборах смотрелись куда красивее, чем их закутанные товарки. В караимских женщинах не видно ничего от израильского племени: у каждой - греческий нос с тонко вырезанными ноздрями, гордо вздернутая верхняя губа и изящное очертание рта, почти отрицающее их еврейское происхождение, в то время как глубоко посаженные большие глаза так мощно усиливают эффект, что белые покрывала feredjes (Олифант пишет это слово как fereedje, см [2]) уже мало что могут добавить к их красоте.

Женщины, собравшись под старинной аркой, смеялись и критиковалы прохожих – занятие, которое господин и хозяин каждой не одобрил бы: всякий правоверный, разделяя предрассудки своей конгрегации, ревностно охраняет женскую часть своего общества. Рядом с ними беспокойно крутились цыганки, занятые своим известным во всем мире ремеслом попрошайничества и воровства, для чего они вышли из своих домов-пещер в скалах, одетые по-дикарски и взлохмаченные,

У меня создалось впечатление, что из русских в Бахчисарае были только солдаты - охрана ханского Дворца. Потом мне объяснили, что, по императорскому указу, русским было запрещено селиться в этой долине – весьма необычный пример щедрости и заботы со стороны правительства.
<...>

Глава XXI

В один из дней мы отправились пешком по долине, в которой почти полностью укрылся Бахчисарай. Долина оканчивается узкой расщелиной, где имеются пещеры. В них проживают лишь цыгане. Пройдя расщелину, мы неожиданно мы неожиданно выбрались из глубокой тени от обрывистых скал на некую загадочную лощину, густо поросшую великолепными дубами и березами. Извилистая тропинка ныряла в тенистые укрытия – и тут мы стали бродить по лабиринту из могильных камней, сделанных в форме саркофагов и покрытых надписями на иврите. Это была Иосафатова долина [3] – многовековое кладбище караимов-евреев, которые и до сих пор предпочитают укладывать свои кости рядом с захороненными предками, – таким образом, усопшие обитатели Иосафатовой долины своим числом намного превышают численность караимского населения любого города в Крыму.

Мы проследовали узкой дорожкой еще около мили, и нас все время окружали эти потрясающие камни – память о народе, который, независимо от того, в какую сторону света его бы ни заносило, всегда сохраняет глубочайшее почтение к этому месту, одухотворенному священной памятью [4]. Лес вдруг оборвался у пугающего обрыва, и с его головокружительной высоты открылся великолепный вид.

На расстоянии нескольких миль от нас, среди камней, возвышалась коническая скала Тепе-Керман, склоны которой были все изъедены многочисленными таинственными пещерами и кельями. Вдали виднелась гора Чатыр-Даг, открывая приморскую горную цепь... Все это создавало фон для великолепного и разнообразного пейзажа. <...>

...Направо виднелась, увенчивая собой ближайший холм, полуразрушенная крепость Чуфут-Кале [5]... Здесь, тоже зажатая узким пространством, лежала древняя татарская столица, почти скрытая садами – этим богатейшим покрывалом насыщенного зеленого цвета... Когда татарские ханы оставили Чуфут-Кале ради более благоприятной нижней долины, эта уникальная крепость стала местом жительства исключительно для евреев-караимов, а они жили здесь с незапамятных времен, любили это место и всегда сохраняли с ним глубочайшую духовную связь: оно было колыбелью их секты, и у этой скалы они находили вечное убежище во времена преследований.

Так как нам сказали, что население в Чуфут-Кале – исключительно еврейское, мы ожидали увидеть в городе толпы живописно одетых мужчин и красивых женщин; однако, пройдя через городские ворота и по улицам, естественно вымощенным горной породой, мы, к своему изумлению, не встретили ни души. К нам бросилось несколько собак, что вынудило нас к обходу остальной части города с припасенными на всякий случай булыжниками. Кругом, казалось, все было пустынно: не только на городских улицах никого не было, но и на наш стук не открылась ни одна дверь. Из этого я заключил, что, возможно, кто-то недавно уже похоронил в Иосафатовой долине последнего обитателя Чуфут-Кале - но как раз тут из трещины в ставне послышался хрипловатый голос, что-то бормотавший, затем к нам вышел ветхий, слепой старик – наверное, тот самый, о котором я размышлял; он опирался на палку; старик предложил проводить нас к синагоге. По пути к ней нам встретилась небольшая группа, т.е. двое мужчин и мальчик, и те присоединились к нам...

Почтенный рабби, который вышел к нам и повел нас в синагогу, занимает самое высокое положение в иерархии караимского духовенства; подумалось, что это довольно странно: центр секты, разбросанной по России, Польше и Египту, находится здесь, прилепленный к недоступной скале [6].

Синагога представляла собой простое, ничем не примечательное здание – по крайней мере, на мой неискушенный взгляд, она не отличалась от любого другого еврейского храма. Нам показали несколько великолепно оправленных копий манускриптов Священного Писания. Здесь печатается и преподается в школах только Книга Моисея; караимы заявляют, что их Ветхий Завет – самый подлинный.

Имя этого народа, по мнению Рихтера, происходит от частей kara и -ite, по-арабски означающих «черная собака» - вполне возможный эпитет, приложенный магометанами к презираемому ими народу. Более общепринятым и, скорее всего, более верным является толкование от слова kara (Писание), так как караимы строго придерживаются его и не признают авторитет Талмуда (интерпретаций, даваемых раввинами). Талмудисты обвиняют караимов в саддукейских заблуждениях. Эта вражда не имеет большого значения здесь. Куда более заметны иные различия в материальной жизни обеих сект – например, в различной степени близости отношений, запрещенных в браке, в законах, регулирующих право наследования – и особенно в отношении к полигамии. По утверждению раввинистов, раскол произошел сравнительно недавно, но сами караимы утверждают, что он случился еще до Вавилонского пленения. Как все евреи вообще, караимы придают огромнейшее значение воспитанию своих детей и обучают их в школах при синагоге.

Около пяти тысяч караимов, которые проживают в Польше, почитают старого раввина в Чуфут-Кале как своего духовного вождя. Говорят эти люди изначально приехали туда из Крыма.

Но главное отличие между караимами и талмудстами, которое сразу заметно новому пришельцу, лежит не в доктрине и не в законах жизненного уклада. Самый яркий контраст между обеими сектами – в неизменно присутствующих чертах характера и в образе жизни. Так, например, простое слово караимского торговца во всем Крыму воспринимается как подписанный договор. Давно стали пословицей эти две крайние степени честности и нечестности еврейского народа – поразительно, как могли две ветви одного и того же дерева принести столь различные плоды? Возможно, честь караима обусловлена его приверженностью исключительно Ветхому Завету и непризнанию иных традиций и раввинских интерпретаций, которым его собратья позволили взять верх над авторитетом Писания? Такой взгляд будет, возможно, слишком определенным, но все же не поверхностным, особенно если подумать, что и в наш просвещенный век, в христианской церкви, есть те, кто подобны талмудистам по духу и сами втянуты в подобный процесс.

Почти все караимы заняты торговлей и производством, и потому принцип крайне педантичной честности, свойственной им, привел к тому, что их народность успешно процветает в экономической жизни: словно сделано исключение в судьбе этого интереснейшего народа, чьи несчастья здесь столь замечательно вознаграждены; возможно, единственное ныне существующее чисто еврейское поселение крепости Чуфут-Кале – убежище, предоставленное самим Богом тем, кто поклоняется ему в наиболее чистой вере своих предков. Но, к сожалению, население Чуфут-Кале сократилось до очень небольшого числа, так как торговля возросла, возможности расширилась, и для многих более выгодно стало селиться в местах более подходящих, чем у скалистых уступов одного из высочайших горных подъемов Крыма. Так, население морского порта Евпатория состоит большей частью из караимов (около двух тысяч человек), и некоторые из них - очень богатые купцы.

Теперь я уже не дивился тишине и пустынности улиц и тому, как густо населена могильными камнями Иосафатова долина: я узнал, что все верные караимы, рассеяные по Крыму, приезжают сюда, когда ощущают признаки близкого конца, чтобы здесь умереть. Есть в этом нечто очень трогательное – в последней дани благословенному месту, с которым связано столь многое, и я никак бы не упрекнул в приторной сентиментальности всех тех приверженцев караимской секты, кто желал покоиться рядом со своими предками в прекрасной Иосафатовой долине...
Click to expand...

La Mecha · Sep 23, 2018

Ондатр said: ↑

1852
Click to expand...

Вероятно, теперь Яник наконец-то поймет, чей был Крым и успокоится.

La Mecha · Sep 23, 2018

Ондатр said: ↑

в прекрасной Иосафатовой долине...
Click to expand...

Да, она в самом деле прекрасна. )

La Mecha · Sep 23, 2018

И.А. Бунин
"Жизнь Арсеньева":

" ...Вышло еще лучше, чем я предполагал: как нарочно попал я в Орел с опозданием, как раз к приходу сверху поезда на Харьков. И поезд, как нарочно, был чудесный, никогда еще невиданный мной – скорый, с американским страшным паровозом, весь из тяжелых и больших вагонов лишь первого и второго класса, с шерстяными занавесками на окнах, с полутемным светом из-под синего шелка, со всем тем теплом и уютом богатого мира, провести ночь в котором (да еще в пути на юг) мне показалось уже совсем неотразимым счастьем…
В Харькове я сразу попал в совершенно новый для меня мир.

В числе моих особенностей всегда была повышенная восприимчивость к свету и воздуху, к малейшему их различию. И вот первое, что поразило меня в Харькове: мягкость воздуха и то, что света в нем было больше, чем у нас. Я вышел из вокзала, сел в извозчичьи сани, – извозчики, оказалось, ездили тут парой, с глухарями-бубенчиками и разговаривали друг с другом на вы, – оглянулся вокруг и сразу почувствовал во всем что-то не совсем наше, более мягкое и светлое, даже как будто весеннее. И здесь было снежно и бело, но белизна была какая-то иная, приятно слепящая. Солнца не было, но света было много, больше во всяком случае, чем полагалось для декабря, и его теплое присутствие за облаками обещало что-то очень хорошее. И все было мягче в этом свете и воздухе: запах каменного угля из-за вокзала, лица и говор извозчиков, громыханье на парных лошадях бубенчиков, ласковое зазыванье баб, продававших на площади перед вокзалом бублики и семячки, серый хлеб и сало. А за площадью стоял ряд высочайших тополей, голых, но тоже необыкновенно южных, малорусских. А в городе на улицах таяло…

Так прошла зима.

Ранней весной я поехал в Крым.

Мне достали бесплатный билет, я должен был ехать под чьим-то чужим именем, выдавая себя за какого-то железнодорожного рабочего… В больших лишениях проходила моя молодость!

Выехал я в такой тесноте и мерзости, каких я еще никогда не испытывал, в ночном почтовом поезде, прямо страшном своей длиной. Он и пришел переполненный, а на платформе в Харькове осадила его новая несметная орда ехавших на юг на заработки, со всеми своими мешками, котомками и привязанными к ним лаптями и онучами, с чайниками и вонючими съестными запасами: ржавыми таранками, печеными яйцами… Кроме того, время было уже позднее, так что мне тотчас же предстояла бессонная ночь, затем долгий день, а там новая ночь без сна… Но я шел на все – где-то там, вдали, ждала меня отцовская молодость.

Видение этой молодости жило во мне с младенчества. Это был какой-то бесконечно-давний светлый осенний день. В этом дне было что-то очень грустное, но и бесконечно счастливое. Было что-то, что связывалось с моим смутным представлением дней Крымской войны: какие-то редуты, какие-то штурмы, какие-то солдаты того особенного времени, что называлось «крепостным» временем, и смерть на Малаховом кургане дяди Николая Сергеевича, великана и красавца полковника, человека богатого и блестящего, память которого была в нашей семье всегда окружена легендой. А главное – был в этом дне какой-то пустынный и светлый приморский холм, а на этом холме, среди камней, какие-то белые цветы вроде подснежников, что росли на нем только потому, разумеется, что еще в младенчестве слышал я как-то зимой слова отца:

– А мы, бывало, в Крыму, в это время цветочки рвали в одних мундирчиках!

Что же я нашел в действительности?

Помню, что на рассвете первой ночи я очнулся в своем тесном углу на какой-то степной станции, уже далеко от Харькова. Еще догорала свеча в углу, солнца еще не было, но было уже совсем светло и розово. Я с изумлением оглянул тяжко-безобразную картину как попало спящих в этом розовом, и сейчас же открыл окно. Боже, какая заря была! Розовым огнем горит вдали восток, в воздухе та дивная свежесть и ясность, что бывает лишь ранней весной, на рассвете, в степи; в тишине свежо и сладостно, по-весеннему, поют невидимые в небе жаворонки, вправо и влево тянется неподвижная стена нашего поезда, а в двух шагах от нас, на бесконечной и гладкой, как ток, степи, стоит и глядит на меня большой могильный курган … До сих пор не могу понять, чем он так поразил меня. Это было нечто ни на что не похожее ни по своим столь определенным и вместе с тем столь мягким очертаниям, ни по тому, главное, что таилось в них. Это было нечто совершенно необыкновенное при всей своей простоте, такое древнее, что казалось бесконечно чуждым всему живому, нынешнему, и в то же время было почему-то так знакомо, близко, родственно...

А второй рассвет был милый, еще удивительней. Опять внезапно очнулся я на какой-то станции – и увидел уже что-то райское: белое летнее утро – тут было уже совсем лето – и что-то очень тесное и сплошь цветущее, росистое и благовонное, какой-то маленький белый вокзал, весь увитый розами, какой-то лесистый обрыв, отвесно поднимающийся над ним, и какие-то густые, тоже цветущие заросли в обрывах с другой стороны … И как-то совсем иначе, радостно и как будто испуганно, звонко крикнул паровоз, трогаясь в путь. Когда-же снова выбрался он на простор, из-за диких лесистых холмов впереди вдруг глянуло на меня всей своей темной громадной пустыней, поднявшейся в небосклон, что-то тяжко-синее, почти черное, влажно-мглистое, еще сумрачное, только что освобождающееся из влажных и темных недр ночных, – и я вдруг с ужасом и радостью узнал его. Именно – вспомнил, узнал!

Севастополь же показался мне чуть не тропическим. Какой роскошный вокзал, весь насквозь нагретый нежным воздухом! Как горячи, как блещут рельсы перед ним! Небо от зноя даже бледное, серое, но и в этом роскошь, счастье, юг. Все то огромное, мужицкое, что везли мы с собой, по дороге растаяло. А вот и я, почти один, выхожу наконец из поезда, опять с моим подлинным именем, и, шатаясь от усталости и голода, иду в первый класс. Полдень, везде пустота, огромный буфетный зал (мир богатых, свободных и знатных людей, приезжающих сюда с курьерскими!) чист и тих, блещет белизной столов, вазами и канделябрами на них… Я не мог больше удерживаться, быть, как был весь путь, нищенски расчетливым, – спросил себе кофе, калач. Мне все это подали, искоса на меня поглядывая – вид мой и впрямь был подозрителен. Но все равно, – я опять был я, я наслаждался тишиной, чистотой, веющим в окна и двери жарким воздухом ...

Но где же было то, за чем как будто и ехал я? Не оказалось в Севастополе ни разбитых пушками домов, ни тишины, ни запустения – ничего от дней отца и Николая Сергеевича с их денщиками, погребцами и казенными квартирами. Город уже давно-давно жил без них, вновь отстроенный, белый, нарядный и жаркий, с просторными извозчичьими колясками под белыми навесами, с караимской и греческой толпой на улицах, осененных светлой зеленью южной акации, с великолепными табачными магазинами, с памятником сутулому Нахимову на площади возле лестницы, ведущей к Графской пристани, к зеленой морской воде со стоящими на ней броненосцами. Только там, за этой зеленой водой, было нечто отцовское – то, что называлось Северной стороной, Братской Могилой; и только оттуда веяло на меня грустью и прелестью прошлого, давнего, теперь уже мирного, вечного и даже как будто чего-то моего собственного, тоже всеми давно забытого …

И вот, я пустился в путь далее. Я переночевал где-то на окраине, в грошевой гостинице, и рано утром вышел из Севастополя. В полдень я был уже за Балаклавою. Как странен был этот нагой горный мир! Белое шоссе без конца, голые, серые долины впереди, голые серые ковриги близких и дальних вершин, одна за другой уходящие и куда-то томительно зовущие своими сиреневыми и пепельными грудами, знойным и таинственным сном своим… Посреди каких-то огромных кремнистых долин я сидел, отдыхал. Чабан татарченок с высоким крюком в руке стоял вдали, возле серой отары овец, похожей на густо насыпанные голыши. Он что-то жевал. Я пошел к нему, увидал, что он ест брынзу и хлеб, вынул двугривенный. Он, жуя, не сводя с меня глаз, замотал головой, протянул весь мешок, через плечо висевший на нем. Я взял, – он нежно и радостно оскалился, блеснул всем своим черноглазым лицом, уши, торчавшие под его круглой шапочкой, двинулись назад… А по белому шоссе мимо нас катилась коляска тройкой, с топотом копыт и звоном колокольчиков: на козлах – татарин ямщик, в коляске – чернобровый старик в полотняном картузе, а рядом с ним, вся закутанная, вся восковая, желтая, с темными и страшными глазами, девушка… Верно, не раз я видал, много лет спустя, ее мраморный крест на горе над Ялтой, среди множества прочих крестов, под кипарисами и розами, в легком и свежем морском ветерке светлого южного дня …

У Байдарских ворот я ночевал на крыльце почтовой станции. Смотритель не пустил меня в комнаты, узнав, что лошадей я не буду брать. За воротами, в бесконечной темной пропасти, всю ночь шумело море – довременно, дремотно, с непонятным, угрожающим величием. Я выходил иногда под ворота: край земли и кромешная тьма, крепко дует пахучим туманом и холодом волн шум то стихает, то растет, поднимается, как шум дикого бора … Бездна и ночь, что-то слепое и беспокойное, как-то утробно и тяжко живущее, враждебное и бессмысленное…

Но вместе с тем я как будто сказал себе: «Ну, что ж, тем лучше для меня, я теперь уже совсем свободен в той чудесной стране, которая только что открылась мне…»

Страна же эта грезилась мне необозримыми весенними просторами всей той южной Руси, которая все больше и больше пленяла мое воображение и древностью своей и современностью. В современности был великий и богатый край, красота его нив и степей, хуторов и сел, Днепра и Киева, народа сильного и нежного, в каждой мелочи быта своего красивого и опрятного, – наследника славянства подлинного, дунайского, карпатского. А там, в древности, была колыбель его, были Святополки и Игори, печенеги и половцы, – меня даже одни эти слова очаровывали, – потом века казацких битв с турками и ляхами, Пороги и Хортица, плавни и гирла херсонские… «Слово о Полку Игореве» сводило меня с ума:

«Хощу бо, рече, копiе преломити конець поля Половецкаго с вами, Русици… Не буря соколы занесе чрез поля широкая; галици стады бежать к Дону великому… Комони ржуть за Сулою; звенить слава в Кыеве; трубы трубят в Новеградe; стоять стязи в Путивле… Тогда вступи Игорь князь в злат стремень и поеха по чистому полю. Солнце ему тьмою путь заступаше; нощь стонущи ему грозою птичь убуди… Див кличеть вреху древа, велить послушати земли незнаеме, Влезе и Поморiю, и Посулiю, и Сурожу …»

«Кричать телегы полунощи, рци лебеди распущени, Игорь вои к Дону ведеть… Орли клектом на кости звери зовуть, лисици брешуть на чреленые щиты… О русьская земле! уже за шеломянем еси …»

«Другого дни велми рано кровавыя зори свете поведають; чреныя тучя с моря идуть: в них трепещут синiя молнiи, быти грому великому, идти дождю стрелами…»

И потом:

«Что ми шумить, что ми звенить далече рано пред зорями?»

«Святеслав мутен сон виде: в Кыеве на горах си ночь с вечера одевахуть мя, рече, чорною паполомою, на кровати тисов. Черепахуть ми синее вино с трудом смешено …»

«Прысну море полунощи … Игореви Князю Бог путь кажет из земли Половецкой на землю Русьскую, к отню злату столу. Погасоша вечеру зори:

Игорь спить, Игорь бдить, Игорь мыслiю поля мерить от Великого Дона до Малого Донца…»

И вскоре я опять пустился в странствия. Был на тех самых берегах Донца, где когда-то кинулся из плена Князь «горностаем в тростник, белым гоголем на воду»; потом был на Днепре, как раз там, где «пробил он каменныя горы сквозь землю Половецкую», плыл мимо белых весенних сел, среди необозримо синеющих приднепровских низин, вверх, к Киеву – и как рассказать, что пело тогда во мне вместе с этой весной и песней об Игоре? «Солнце светится на небеси, Игорь Князь в Русьской земли! Девици поють на Дунай. Вьются голоси через море до Кыева …»

А от Киева ехал я на Курск, на Путивль. «Седлай, брате, свои борзыи комони, а мои ти готови, оседлани у Курська напереди …» Только много лет спустя проснулось во мне чувство Костромы, Суздаля, Углича, Ростова Великого: в те дни я жил в ином очаровании. И что нужды, что был «Курськ» только скучнейшим губернским городом, а пыльный Путивль был, верно, и того скучней! Разве не та же глушь, пыль была и тогда, когда на ранней степной заре, на земляной стене, убитой кольями, слышен был «Ярославнин глас»?

«Ярославна рано плачет Путивлю городу: полечю, рече, зегзицею, омочю бебрян рукав в Каяле реце, утру Князю кровавыя раны его …»

Этим путем я уже возвращался домой. Теперь я даже спешил туда: кочевая страсть моя была до поры до времени несколько насыщена, мне хотелось отдыха и работы, и лето, ожидавшее меня в Батурине, представлялось мне восхитительным – так богат я был самыми лучшими надеждами, планами и доверием к судьбе. Но, как известно, нет ничего опаснее излишнего доверия к ней…

Короче сказать, по пути я заехал в Орел.

Тут я почувствовал свои странствия почти конченными: еще несколько часов – и я в Батурине. Оставалось только взглянуть на самый Орел – город Лескова и Тургенева...

Бодрость я чувствовал необыкновенную. Но почернел, похудел, как цыган, побывавший на пяти ярмарках: столько ходил пешком, столько плыл по Днепру и все на палубе, в радостной жаре солнца, блеска воды, раскаленной пароходной трубы, над которой весь день дрожало и плавилось что-то тончайшее, стеклянное, в духоте и густом тепле, людском, машинном и кухонном. Надо было поэтому хоть несколько вознаградить себя. И вот, выйдя в Орле, я велел везти себя в лучшую гостиницу… Были пыльно-сиреневые сумерки, везде вечерние огни, за рекой, в городском саду, духовая музыка… Известны те неопределенные, сладко волнующие чувства, что испытываешь вечером в незнакомом большом городе, в полном одиночестве. С этими чувствами я и обедал в пустой зале той старой и почтенной губернской гостиницы, в которую привезли меня, и сидел потом на железном балкончике своего номера, над уличным фонарем, горевшим под деревом, сквозившая зелень которого, благодаря ему, казалась металлической. Внизу взад и вперед шли с говором, смехом и огоньками папирос гуляющие, напротив, в больших домах, были открыты окна, а за ними видны освещенные комнаты, люди, сидящие за чайным столом или что-то делающие, – чья-то чужая, манящая жизнь, на которую глядишь в такие часы с особенно обостренной наблюдательностью … Впоследствии, без конца скитаясь по свету, много пережил я подобных часов одинокого спокойствия и наблюдения и многим из них обязан весьма горькой мудростью. Но совсем не до мудрости было мне в ту теплую ночь в Орле с этой полковой музыкой, порой доносившейся ко мне из за реки то своей певучей томностью, то печально-восторженным грохотом …

Я совсем отвык спать по-человечески, – мне даже странной показалась в ту ночь большая, покойная и чистая кровать, темнота, тишина и простор моего номера. Я и проснулся по дорожному – чуть стало светать..."

Click to expand...

Ондатр · Sep 23, 2018

Ондатр said: ↑

Лоуренс Олифант
Click to expand...

мистер Олифант был английским разведчиком )

La Mecha · Sep 23, 2018

Ондатр said: ↑

мистер Олифант был английским разведчиком )
Click to expand...

Прелестный автор! )

Log in

Крым

Ондатр Модератор

Мила Guest

plot Техадмин

Ондатр Модератор

La Mecha Вечевик

La Mecha Вечевик

La Mecha Вечевик

Ондатр Модератор

La Mecha Вечевик

Share This Page

Log in

Крым

Ондатр Модератор

Мила Guest

plot Техадмин

Ондатр Модератор

La Mecha Вечевик

La Mecha Вечевик

La Mecha Вечевик

Ондатр Модератор

La Mecha Вечевик

Share This Page

Useful Searches