"Железный век" русской литературы )

1.Отличный шорт лист. При совпадении в оценках того что читала - годное для меня руководство к действию.
В отличие от кошмара с рекомендациями Быкова. Хорошо ли, плохо ли, но его восторженным оценкам никак не соответствует.
Всякий раз фейсом о стену.
2. Юрия Буйду не читала вовсе. С чего начать?

 

С Синей крови, наверно.

 

Михаил Назаренко. Остров Цейлон. Новый Минотавр.
Украинский русскоязычный автор. Литературовед. Как писатель, кажется , не слишком плодовит. Но из числа постмодернистов для меня один из самых симпатичных. При абсолютном литературоцентризме творчества, каждый раз даёт совершенно новый и остроумный разворот сюжета.
"Остров" на мой вкус, вообще прелестен. Там он сталкивает киплинговского Кима - ставшего офицером британской разведки и унылого Чехова (точнее его образ из чеховских же дневников) )

 

Ну , присоединяйте свои обзоры )

 

я то принцип отбора обозначил сразу:

)

 

Малисова и Сильванова. Лето в пионерском галстуке.

Неожиданный симбиоз соцреализма с ЛГБТ-прозой. Типа, роман взросления.


Яна Вагнер

Гораздо ближе к реализму, чем Прилепин, например ) Во всяком случае, с точки зрения детализации. А вообще, психологическая проза под маской триллера.

Вонгозеро. Эпидемия.

После ковида произведение стало восприниматься как пророческое. Страшная эпидемия, покруче чёрной смерти, вымершие города, весь роман несколько буржуазных семей на своих авто пробираются из Подмосковья в рыбачий домик на карельском озере. И весь роман трясутся от страха – не заразиться, а стать жертвой ограбления. Потому что почти все остальные выжившие жители России только о грабеже и помышляют.


Кто не спрятался…

Несколько пар из креативного класса застряли в горном отеле. Формально гереметический детектив, на самом, сочинение сугубо психологическое – все десять героев – иллюстрация неврозов из теста Сонди ) . Причём, неврозов резко углубившихся, усилиями одной очаровательной гамки.

Все выясняют отношения, почти не едят, много пьют, периодически ходят босиком по снегу, и в итоге отель сгорает.

В процессе регулярно всплывают интересующие авторку темы, например – любовь и нелюбовь, формирование в детстве представления о нормальном, русские в Чехии, дом как личность и т.п.

 

Алексей Поляринов. Кадавры.

не так далеко от Вагнер

Формально, альтернативная история- антиутопия- чернуха- катастрофа в одном флаконе.

На самом деле, фон повествования - вполне узнаваемое описание позднепутинской России на пару шагов вперёд – после новой кавказской войны и установления над Кубанью-Ставропольем китайского протектората (русско-китайская администрация).

Сама «катастрофа» весьма условна и причудлива – повсеместно появляются неуничтожимые «соляные столпы» мёртвых детей, которые при попытке их уничтожить или повредить вызывают масштабное засоление местности. Объяснений и сюжетной динамики нет. Есть остроумные описания как население и власти пытаются реагировать, рационализировать и утилизовать. Реальный сюжет - о психических травмах и неврозах в рамках одной семьи. Неуничтожимые кадавры – здесь символ больной совести. Попытки уничтожить её все более изощрёнными (но не менее тыпыми) методами- приводят к результатам всё более катастрофичным.

 

Некоторые мысли по поводу.

В принципе, постмодернизм появился в русской литературе достаточно рано. Думаю, первое произведение - Улитка на склоне Стругацких ) (1965, публикация частями в 1966-68 гг). Эпоха позднего постмодернизма (или собственно Железный век) начинается с Пелевина (Синий фонарь 1991, Омон -Ра 1992).
Но вот отследить начало метамодернизма намного сложнее, и не только потому , что концепт не устоялся. Дело в том, что на поп уровне считается, что постмодерн это одна сплошная ирония и демонстрация симулякров, а метамодерн начинается, когда возвращается реальная эмоция и живое чувство. Но дело в том что русской литературе, в том числе постмодернистской, в принципе никогда не было и нет холодной интеллектуальной отстранённой игры. Читатель и автор всегда эмоционально вовлечены.
И Ерофеев, и Битов, и Соколов и пр. Русский постмодернизм изначально был метамодернистичен по своему внутреннему накалу: он всегда колебался между бездной цинизма и бездной святости, никогда не оставаясь равнодушным.
Поздний Пелевин собственно ближе к чистому постмодерну чем ранний ) В раннем творчестве сравнительно постмодерн это Омон Ра и Дженерейшен пи. Остальное это буддийская метапроза. Просто мир сансары абсолютно логично описывается языком постмодерна . Галина создаёт реальный миф, архетипичный в своей основе, опять же без труда накладываемый на постмодерную картину мира. Буйда реально трагичен, но трагедия вписывается в общий карнавал в духе Павича. Акунин ведёт постмодерную игру, но для того чтобы описать благородного мужа , Быков - абсолютно искренний советский мальчик , который пытается осмыслить как советский миф и серебряный век ушли в кошмар 20 века. игрой в цитаты , да. Сорокин - реальный фанат русской словесности... )

 

Но при этом мы ведь можем выделить постмодерный канон русской литературы и изменения идущие с конца 80-х. Если считать костяком литературы позднего постмодерна Сорокина- Пелевина- Акунина - Быкова, то явно что-то идёт ему на смену, мир Иванова-Шишкина-Водолазкина -Степновой уже явно другой, хотя столь же ретроспективно завязанный на 20 век. А вот Горбунова или Петросян это явно уже что-то совсем другое, уже не постмодерн.
Если попробовать очертить грань позднего постмодерна, то его авторы как бы демонстрируют - вот мы постмодернисты, вот такие у нас игры, коды, знаки, деконструкция и демонстрация нереальности. Следующему поколению демонстрировать их уже не надо. А третье просто в них живёт и занято совсем другими вопросами )

 

Для ранних авторов постмодернизм — это их главное знамя, их манифест и их гордость. Они выступают как демиурги-разоблачители. Они постоянно тыкают читателя носом в швы текстовой реальности. Сорокин берет язык соцреализма и буквально взрывает его на глазах у публики («Норма»). Пелевин строит Вавилонские башни из буддизма и медиа-брендов, чтобы громко заявить: «Глядите, вас всех обманули, вы внутри симулякра!» (Generation «П»). Акунин раскладывает перед читателем палитру жанров, как фокусник карты. Для них прием всегда эксплицитен (обнажен). Они не могут просто рассказать историю — они обязаны продемонстрировать коды, деконструкцию и условность бытия. Их текст — это полигон, где они доказывают, что реальность мертва.

Второе поколение (Водолазкин-Шишикин- Сальников) - на переходе постмодернизм-метамодернизм.
Этому поколению доказывать, что «мир — это текст», уже не нужно. Они выросли на Пелевине и Сорокине и приняли ПМ-картину мира как базовую аксиому. Они берут те же ПМ-коды (анахронизмы, коллаж, фрагментарность, игру с мифом) и используют их молча, без пафоса первооткрывателей. Водолазкину не нужно писать манифест о том, почему в XV веке лежат пластиковые бутылки («Лавр»). Сальникову не нужно объяснять, почему Екатеринбург одновременно является и хтоническим Аидом («Петровы в гриппе»). Они используют деконструкцию времени и пространства не ради того, чтобы посмеяться над ними, а как единственно возможный хирургический инструмент, чтобы добраться до заблокированной ПМ-цинизмом человеческой эмпатии. Они преодолевают ПМ-тупик, превращая деструктивный метод в созидательный. Коды ПМ для них — не цель игры, а язык, на котором они пытаются склеить разбитый ХХ век.

Новая волна 2020-х: это аборигены интерфейса и мифа.
Эти авторы — чистые «цифровые и ментальные аборигены». Они сформировались в мире, где интернет, клиповое мышление, соцсети, распавшиеся семьи и тотальная симуляция реальности — это не «шок» и не «проблема позднего капитализма», а просто погода за окном. Им глубоко безразличны споры о смерти автора или симулякрах Бодрийяра. Они в них живут. И освободившись от необходимости рефлексировать над формой, они занялись кардинально другими, глубинными вопросами — вопросами новой онтологии, телесности и неомистицизма.

• Поздний ПМ констатировал: «Реальности нет, есть только знаки» .

• Исторический метамодерн ответил: «Да, реальности нет, но мы силой любви создадим ее аналог».

• Поколение 2020-х заявило: «Реальность вернулась — она бьет нас током через экраны смартфонов, причиняет боль нашему телу и требует ответа перед вечностью»