Парк

Парк.
(рассказ)

На душе было серо и гулко. Шёл дождь. Тикали часы.
Если открыть окно, наверное, станет свежее. Но вставать не хотелось.
Уже несколько суток я не делал ровным счётом ничего. Оказывается, можно просто лежать или просто сидеть, глядеть в окно, или даже не глядеть, не думать, а позволить мыслям течь в любом направлении и при этом не испытывать скуки. Идти всё равно было некуда, читать не хотелось, люди раздражали. Иногда я поднимал телефонную трубку, набирал номер и слушал долгие гудки. Абонента не было и, вероятно, никогда больше не будет. Наверное, и это скоро станет мне всё равно. Бездействие не угнетало меня. Но кто-то внутри, наконец, возмутился и потребовал не тратить время впустую. Ну что ж, потратим его как-нибудь иначе. Я встал и надел шляпу и плащ. Дождь почти перестал, а может, тоже задумал передохнуть.
Я шёл по улицам, не обходя луж, лениво рассматривая высокие чешуйчатые крыши домов на фоне тёмно-серого неба. Взгляд отрешённо скользил, примечая детали — кошка на подоконнике, ступенчатая кладка, полустёртый герб на фронтоне. Городок быстро кончился. Когда-то такие городки особенно умилили меня здесь. Под мокрой сенью вековых лип показалась ржавая решётка ограды и навеки запертые ворота парка. Сколько раз я проходил мимо, раздираемый любопытством, но, почитая местные обычаи, ни разу не покусился. Заколдованная надпись: «Частное владение. Посещение запрещено» действовала на аборигенов как самое страшное табу на дикарей. Глядя с ужасом и восхищением на их степенные и серьёзные лица, я понимал, что решётка успеет проржаветь насквозь, каменная ограда обвалиться, а они десятилетиями, веками будут также проходить мимо, ни разу не попытавшись нарушить границы собственности неведомого владельца. Даже дети. Их твёрдость в своей вере внушала мне благоговейный трепет. Но теперь мне было всё равно.
А почему бы и нет? Я был уверен, что владение не охраняется и не посещается уже бесконечно давно. Под градом капель я подошёл вплотную. Из-за холодной шершавой решётки пронзительно пахло мокрой зеленью и туманом. Дорожка почти заросла травой и подорожником. Наступая на перекладину, на выбоины в столбе, я без труда перемахнул через ограду. Брюки намокли сразу почти до колен. Отныне я порывал связи с обществом, религией и законом. Ну и что?
У кустов были большие растопыренные шелковистые на ощупь листья, на каждой ворсинке капелька. Какая-то прижившаяся экзотика. На берегу заросшего пруда каменные глыбы то ли руины, то ли обвалившегося грота. Зелёный Амур в зелёной оправе кустов кокетливо прижимал пальчик к пухлым губам. Снова пошёл дождь. Маленький ручеёк, булькая, устремился к пруду из-под камней. Пахло совсем не так как снаружи, а свежо и одуряюще, как в первые минуты грозы после долгой жары, с примесью незнакомых ароматов.
Я не спешил. Куда мне теперь спешить? Можно было годами сидеть на мокром, покрытом мхом валуне, улыбаться Амуру и слушать дождь. Дождь в кронах вязов, дождь на воде, дождь, плюхающий по ряске, дождь, стекающий с ветки струйкой на блестящую статую. Почему-то вспомнился далёкий северный город, мокрый снег, вода, хлещущая с крыш, и холёная красотка в пляжном костюме, недовольно глядящая с рекламного щита под ледяным мартовским ливнем. Печаль пронзила сердце, а потом стало спокойно и даже легко.
Я будто снова стал ребёнком, а мир вокруг — удивительным, прекрасным и загадочным. Забыв обо всём, я зачаровано бродил среди громадных стволов. Длинная извилистая ясеневая аллея пробиралась среди изумрудных лужаек и холмов, открывая всё новые и новые пейзажи. Каждый шаг будил во мне воспоминания, поразительно яркие и отчётливые. Каждое дупло и гнездо, каждая лужа были пронзительно знакомы. Как, как я мог забыть об этом?! Переживания захлестнули меня. Помню, обняв старую, всю в лишайнике берёзу, я горько и отчаянно рыдал. Почему, почему у меня отняли этот мир шелковистой травы, жуков и колокольчиков, где каждый лопух рос на своём, одному ему предназначенном месте, а каждый муравей был не каждым, а конкретно этим муравьём, и можно было не обращать внимания на мир, потому что он всегда был со мной, тёплый и ласковый, Мой мир. А теперь река снова была моей рекой — поросшей травяными джунглями Амазонкой, и трава — лучшей в мире травой, и каждая палка — особенной палкой, готовой к бесчисленным трансформациям. Задыхаясь от восторга, я носился без дороги по зелёным лугам, обрушивая на себя фонтаны росы, и в каждой рощице жила тайна.
Давно уже выбравшееся из-под облаков солнце ослепительно блеснуло последний раз и, озарив всё красноватым тревожным светом, стремительно скрылось за деревьями. Подул прохладный ветерок. По телу пробежала дрожь. Где я?
Тёмные деревья нависли надо мной, внимательно изучая. Или это не деревья? Что со мной происходит? Кто я? Зачем я здесь? Меня била дрожь. Почему Он смотрит на меня? Какое ему до меня дело? Почти крича от ужаса, я бросился бежать по аллеям. Выпусти! Выпусти! Деревья сомкнулись чёрной стеной. Это был какой-то космический ужас. Ужас перед разверзшимся ночным мирозданием. Перелетая через ограду, я упал, ушибся, и некоторое время лежал, задыхаясь от ужаса. Хорошо, что улицы были пусты, и никто не заметил, в каком виде я вернулся домой.
* * *
События того дня глубоко потрясли меня. Прежняя апатия исчезла. То, что недавно казалось катастрофой, отошло на второй план. Несколько дней я пребывал в лихорадочном возбуждении. Вся моя жизнь выстроилась перед мысленным взором, и ночами я принимал её бесконечный парад. То, что случилось со мной, было почти непостижимо.
Спустя неделю, раздираемый противоречивыми чувствами, я снова стоял у ворот парка. Всю неделю меня тянуло сюда как магнитом, но здравый смысл отчаянно сопротивлялся. Очень долго, чувствуя себя последним дураком, я стоял, спрятавшись за ветвями, у самой ограды, не решаясь перебраться. День был солнечный, и временами мимо проходили люди. Но меня останавливало не это и даже не боязнь оказаться смешным. Я боялся, снова оказавшись за оградой, обнаружить обычный, скучный запущенный парк. Я слишком хорошо осознавал, что то, что я пережил, случается лишь однажды. Я не раз давал себе зарок никогда не возвращаться туда, где был счастлив или пережил потрясение красотой, — каждый раз меня поджидало там разочарование. Наконец внезапная решимость покончить с этой историей заставила меня перелететь через ограду.
Плотная зелень сомкнулась за мной. На дне, глубоко под изумрудными колышущимися волнами, царил полумрак. Солнечные пятна и столбы света играли среди волнующихся теней. Нет, парк не был скучным. Пели птицы, бегали белки, картина змеящейся между холмами реки и наполненных до краёв прозрачных прудов была по-прежнему чарующа. На этот раз я решил не поддаваться настроению и, внимательно изучив парк, понять, что в прошлый раз вызвало в моём сознании столь резкие перемены. И всё же он снова поймал меня.
Это случилось, видимо, когда я присел на поваленный ствол у небольшого пригорка.
Глубокая и узкая перспектива прорезала пласт многоцветной волнующейся зелени, а бегущие облака вносили непередаваемую игру света и тени. В какой-то момент я понял, что сижу здесь уже много, не знаю сколько, часов. Заходящее солнце придавало пейзажу удивительную яркость и рельефность. Я жадно вдыхал плотный золотой воздух, как какую-то благоухающую энергию, и она бурлила и прыгала внутри меня. Не хотелось ни думать, ни уходить, а только смотреть и дышать. Однако бьющая через край сила подбросила меня, как мячик, и понесла в припрыжку — это был почти полёт. У реки, скинув одежду, я погрузился в сине-зелёный дрожащий сумрак. Стремительно и легко пронзал я струящуюся прохладу под низко склонёнными ветвями. Звонкий голос звал меня, и я знал, кто это. Овеваемый тёплым ветром, я поклялся перед луной и звёздами в том, что счастлив.
* * *
С тех пор я часто бывал в парке. Каждый раз я словно возвращался домой. Я знал, что он ждёт меня, возможно, как ждёт музыкант свой совершенный инструмент. Я бродил по парку долгими часами, забредая всё глубже и поражаясь искусству его неведомого создателя. Казалось, здесь нет ничего случайного, и каждая точка была выбрана гениальным живописцем для обозрения его совершенного пейзажа. Но, сделав шаг, я открывал новый ракурс, не менее совершенный. Казалось невероятным, что за всем этим никто не ухаживает, что всё здесь живёт и меняется. Неизвестный чародей, как будто на века вперёд, просчитал, как изогнётся та или иная ветка ещё не выросшего дерева, наметил, где расцвести каждому цветку. Ни одно произведение искусства не оказывало на меня такого мощного эмоционального воздействия, как какой-нибудь здешний куст бузины на берегу ручья. Пейзажи будто вплетались друг в друга, и каждый элемент был центром сразу многих переплетающихся систем.
Стремление разгадать тайну парка превратилось в своего рода манию.
Я быстро убедился, что расположение видовых точек не случайно. Парк оживал и в движении. Разыскивая старые, заросшие травой тропы и медленно бродя по ним, я вслушивался в звучащую во мне симфонию чувств. Иногда я думал, что начинаю понимать, что хочет от меня парк, и исправлял какую-нибудь деталь, становясь добровольным садовником; а то это казалось мне кощунством. Я давал имена холмам и прудам и тут же их забывал. Бродя среди невероятных, невообразимо громадных дерев, я начинал думать, что парк никем не создан, а существовал извечно, что неведомый владелец в незапамятные времена отгородил участок вечного леса, спася от руки варвара и фанатика прекраснейший из храмов. Потом мной овладела мысль о тайнописи, о невероятном божественном тексте, где каждое дерево — живая буква величайшего из священных писаний. Я пытался составить план, но мне это не удалось. Я никак не мог ни соблюсти масштаб и найти точку отсчёта, ни постичь алгоритм этих немыслимых, перетекающих друг в друга пейзажей. Казалось, я слегка приблизился к цели, открыв сложную водную систему парка, её каналы и протоки, надземные и подземные. Много дней я провёл, зачарованно пробираясь то по пояс, то по грудь в воде, — исследуя парк с нового необычного ракурса, приоткрывающего грани и границы других. Я начинал маниакально верить, что где-то есть точка, найдя которую, я увижу весь парк целиком, разом постигнув изначальный замысел его творца.
Я сильно похудел, и моя хозяйка поинтересовалась, не вызвать ли врача. На меня стали смотреть ласково, как на помешанного, я боялся, что за мной начнут следить. В действительности же я чувствовал, что излечился, наконец, от долгой болезни — никогда я не проводил жизнь более ясно и осознанно.

* * *

Осенью я узнал, что должен покинуть страну: мне было отказано в продлении визы. Последний раз я решил навестить парк. Все, казалось, знали, куда я иду, но никто мне не препятствовал.
Воздух был прохладен и удивительно прозрачен. Всё наполнено сухим шорохом. Парк как бы чуть отстранён и погружён в себя. Жёлтый, пурпурный, зелёный, чёрный, голубой не пестрели, а сливались в холодноватую, несколько отрешённую гамму. Глубокая печаль пронзила моё сердце. Какой благородно–изысканный траур!
Все границы как будто раздвинулись, раскрылись к прозрачно-голубым горизонтам. Наверное, это действительно конец. И воздух, сухой и прохладный, с привкусом дыма. Спокойно и благородно. Без тени упрёка.
Пройтись по шуршащим дорожкам, подержаться за шершавые ветки, уйти не оглядываясь.
Когда я закричал, небо, казалось, вздрогнуло. Настолько странен и неуместен здесь был этот крик. Я опустился на колени, вцепился в землю, сгребая зелёные жёлуди. Я был абсолютно спокоен. Вся страсть, вся любовь, вся печаль сжались в отточенный тонкий клинок моей молитвы. Без тени сожаления, без тени упрёка я отдал всё без остатка, не оставляя ничего, что бы я мог назвать собой.
Потом я встал, повернулся и, не оглядываясь, зашагал к мосту. Это был последний мост перед воротами парка. Зелень ив над чёрной водой была пронзительна на фоне лимонно — жёлтой листвы. Весь мир сошёлся в одну точку и повис вечнодлящимся мгновением тишины. Крик пролетающих гусей потряс меня. Удары моего сердца слились с чьим-то другим пульсом, мощным и глубоким.
Я шёл и шёл, а парк всё не кончался. Мне стали попадаться дома, машины и люди. Я понял, что заблудился и больше никогда не покину пределов парка.

2001 г.

 

Похоже на сновидение Силы.
Почему-то вспомнился Хаяо Миядзаки...
Этот парк - очень объёмный символ.
И эта фундаментальная тоска-зов. Всё очень сильно нарисовано, словно бы попытка вглядеться в этот Зов, как можно более внимательно и тщательно, сформулировать его через символический язык.
Бывает, Бытие или Нагваль или Дух, как угодно назови - бывает, Оно почти убивает нас, чтобы мы, перепробовав всё, наконец сделали этот отчаянный шаг. Прыгнули с крыши, чтобы полететь. Нашли Его, а не Его отражения.

Максим, пиши в этом заповеднике без колебаний, я всегда буду рад. Спасибо за рассказ.

 

Туманность комментария соответствует туманности рассказа

 

Художественный рассказ основанный на определённом опыте .

 

А что за парк?

 

Екатерингоф?

 

Насколько я знаю, очень старый парк.
Вообще на некоторые парки, как "места силы" я обратил внимание ещё в юности. В некоторых местах очень легко входил в состояние медитации и ИСС. Потом выяснялось, что это одичавшие парки. Затем начал искать их сознательно. В итоге нашёл немало очень занятных мест.

 

Видно и впрямь не простое место.

 

Если кто не понял, Раухе понравилось

 

в связи возможным разветвлением дискуссии решил продолжить тему из "русской дворянской усадьбы" здесь.

Сама постановка вопроса предполагает объективность прекрасного.
Существование мира небесных праобразов, которые могут воплощаться на Земле с большей или меньшей точностью. Тех самых "цветов и деревьев вообще". Тогда действительно можно говорить о роли человека в воплощении Замысла.

Добавлено спустя 3 часа 12 минут 5 секунд:

С того самого момента, как 12 000 лет назад людям стало лень бродить по горам и долам и они стали перетаскивать съедобные растения поближе к жилью, выбор был уже сделан. С тех пор люди постоянно что-то к себе поближе перетаскивают. Плодовые деревья, ягоды, цветы, дальние страны, горы, пейзажи, небеса. И всё наделяют смыслами, ибо человек животное символическое.