Путь к методу ничегонеделания или модернизация по-японски

​

Озеленение пустыни,
Применение техники натурального земледелия в Африке​

​

Масанобу Фукуока величайший из пионеров устойчивого сельского хозяйства. Он любит говорить о себе, что ничего не знает, но его книги, включая Революцию одной соломинки и Естественной способ земледелия, показывают, что он, по крайней мере, обладает мудростью. В его методе земледелия нет перекопки, нет удобрений, нет пестицидов, нет прополки, нет подрезки и значительно меньше работы! Он добился всего этого (и высоких урожаев!) тщательным выбором времени (планированием) посадки и комбинированием растений (поликультура). Он вознес искусство работы с природой до высочайшего уровня.
Чему вы научились за 50 лет вашей работы, что должны знать люди, работающие на земле?
Я маленький человек, как видите, но я приехал в США с большой идей. Этот маленький человек становится все меньше и меньше, и протянет не очень долго, так что я хочу распространить идею, к которой пришел 50 лет назад. Моя мечта как воздушный шар. Она может становиться все меньше и меньше, или может быть больше и больше. Если говорить кратко, то она может быть выражена одним словом "ничегонеделание".
Я живу на маленькой горе, занимаясь фермерством. Я ничего не знаю, я ничего не делаю. Мой путь земледелия - отсутствие перекопки, удобрений, химикатов. Десять лет назад моя книга, Революция Одной Соломинки, была напечатана в США. С этого момента я не могу спокойно спать у себя в горах. Семь лет назад я взял аэроплан впервые за свою жизнь и направился в Калифорнию, Бостон, Нью-Йорк. Я был поражен, поскольку был уверен, что в США повсюду зелень, но они выглядели для меня как мертвая земля.

Я говорил с начальником департамента по пустыням Соединенных Штатов о моем натуральном земледелии. Он спросил, может ли мое естественное земледелие изменить пустыни Ирака. Он попросил меня разработать способ превратить озеленить пустыню. Тогда я думал, что я просто бедный фермер и у меня нет ни сил, ни знаний, поэтому ответил, что не могу. Но с этого времени я начал думать, что мой способ будет работать и в пустыне.

Революция одной соломинки​

Масанобу Фукуока​

​

​

 

" Недавно люди спросили меня, почему я много лет назад начал заниматься этим методом земледелия. До сих пор я никогда не обсуждал это ни с кем. Вы могли бы сказать, что просто не было повода говорить об этом. Это был просто, как вы сказали бы, шок, вспышка, одно маленькое переживание, которое стало отправной точкой.
Это прозрение полностью изменило мою жизнь. В этом новом видении нет ничего конкретного, но суть его можно приблизительно описать так: "Человечество не знает совсем ничего. Ничто не имеет внутренней ценности и всякое действие - это тщетное, бессмысленное усилие." Это может показаться абсурдным, но это единственный способ выразить словами мою мысль.
Эта мысль возникла в моей голове внезапно, когда я был еще совсем молод. Я не знал, было ли правильно или нет это интуитивное понимание того, что все человеческие знания и усилия ничего не стоят, но если я сомневался и пытался отогнать эту мысль, то внутри себя я не мог найти ничего, что бы противопоставить ей. Только твердая уверенность, что это так горела во мне.
Обычно думают, что нет ничего более великолепного, чем человеческий разум, что человеческие существа - это вершина творения и что их созидания и свершения, отраженные в культуре и истории, выглядят потрясающе. Это распространенная точка зрения.
Поскольку то, что я думал, было отрицанием этого распространенного воззрения, я был не в состоянии объяснить кому-нибудь свой взгляд на вещи. Постепенно я решил придать моим мыслям форму, претворить их в практическую деятельность и, таким образом, определить, было ли мое понимание правильно или ошибочно. Посвятить свою жизнь работе на ферме, выращиванию риса и озимых зерновых - это было направление, которому я решил следовать.

Хотя я был неуклюж и неловок, я часто ходил в танцевальный зал в районе Нанкингаи. Однажды я увидел там популярную певицу Норико Авайя и пригласил ее на танец. Я никогда не забуду этого танца, потому что я был совершенно ошеломлен ее телом, таким огромным, что я не смог обнять ее рукой за талию. Так или иначе я был очень занятый, очень удачливый молодой человек, дни которого проходили в постоянном изумлении перед миром природы, открывающемся мне через объектив микроскопа, поражая сходством этого микромира с большим миром бесконечной Вселенной. По вечерам, влюбленный или нет, я флиртовал с девушками и наслаждался жизнью. Я думаю, что эта бесцельная жизнь и переутомление от напряженной работы привели в конце концов к повторяющимся обморокам во время работы. Затем я заболел острой пневмонией и был помещен в палату на последнем этаже Полицейского Госпиталя, где мне сделали пневмоторакс.
Была зима и сквозь разбитое окно врывался ветер и разносил снег по всей комнате. Под одеялом было тепло, но мое лицо было холодно как лед. Медсестра измеряла мне температуру и тут же уходила. Поскольку моя комната была на отшибе, никто ко мне не заглядывал. Мне казалось, что я был брошен на милость холода, и внезапно я погрузился в мир одиночества. Я ощутил себя один на один со страхом смерти. Когда я думаю об этом теперь, этот страх кажется беспричинным, но в то время это было очень сильное чувство.
В конце концов, я был выписан из госпиталя, но я не мог выбраться из состояния депрессии. Во что я верил до сих пор? Я ни о чем не задумывался и был доволен, но какова была природа этого благодушия? Я был в смятении от своих

размышлений о природе жизни и смерти. Я не мог спать, не мог заниматься своей работой. В еженощных блужданиях по кручам недалеко от гавани я не мог найти облегчения.
Однажды ночью, когда я как обычно бесцельно бродил, я упал без сил в полном изнеможении на вершине холма, с которого открывался вид на гавань и задремал, прислонившись к стволу большого дерева. Я лежал там, не бодрствуя и не засыпая до рассвета. Я даже могу припомнить, что это было утро 15 мая. В полусне я наблюдал как гавань светлеет, и, видя восход солнца, я в то же время как бы и не видел его.
Когда внизу подул легкий бриз, утренний туман внезапно исчез. Как раз в этот момент появилась ночная цапля, издала резкий крик и улетела прочь. Я мог слышать удары ее крыльев. В это мгновение все мои сомнения и мрачный туман моего смятения исчезли. Все, что было моим твердым убеждением, все, чему я раньше доверял, было унесено ветром. Я чувствовал, что я понял только одну вещь. Без участия моего разума слова сами пришли ко мне: "В этом мире совсем ничего нет". Я чувствовал, что я ничего не понял (ничего не понять в этом смысле означает осознание незначительности интеллектуального знания).
Я мог видеть, что все концепции, которые я разделял, все представления о самом существовании, были пустыми выдумками. Мой дух стал светлым и ясным. Я дико плясал от радости. Я мог слышать щебетание маленьких птичек на деревьях и видеть далекие волны с бликами восходящего солнца. Листва деревьев колыхалась надо мной зеленая и блестящая. Я чувствовал, что это был настоящий рай на земле. Все, что владело мной, все смятение испарилось как сон, и что-то одно, что можно назвать "истинной природой" открылось мне.
Я думаю, можно смело сказать, что после переживания того утра моя жизнь полностью изменилась.
Несмотря на перемену, я остался в своей основе средним, неумным человеком, и это так и сохранилось без изменений с тех пор и до настоящего времени. Глядя со стороны, в моей ежедневной жизни нельзя было найти ничего экстраординарного. Но уверенность, что я знаю эту одну вещь с тех пор не покидала меня. Я провел тридцать лет, сорок лет, проверяя не ошибся ли я, все время осмысливая пройденный путь, но ни разу я не нашел доказательств, противоречащих моему убеждению.
То, что это прозрение само по себе имеет огромное значение, не означает, что и я приобрел кукую-то особую значительность. Я остался простым человеком, старым вороном, так сказать. Для случайного наблюдателя я могу показаться или скромным или высокомерным. Я повторяю молодым людям в моем саду снова и снова, чтобы они не пытались подражать мне, и меня, действительно, сердит, когда кто-то из них не принимает всерьез этого совета. Вместо этого, я прошу, чтобы они просто жили в природе и выполняли свою дневную работу. Нет, во мне нет ничего особенного, но то, что мне удалось понять - в высшей степени важно.

В течение 30 лет я жил только моим хозяйством и имел мало контактов с людьми за пределами моей собственной общины. В течение этих лет я прямиком двигался к созданию метода земледелия "ничего-не-делания".
Обычно способ разработки метода заключается в том, что задают вопрос: "А что, если попробовать это?" или "А что, если попробовать то?", то есть испытывают различные виды агротехники один за другим. Такова современная сельскохозяйственная наука и единственный ее результат заключается в том, что она делает фермера еще более занятым.
Мой способ прямо противоположен. Я стремлюсь к приятному, естественному способу ведения сельского хозяйства (хозяйство ведется так просто, как это возможно в естественной среде и во взаимодействии с ней, в отличие от современной тенденции применять все более сложную технику, чтобы полностью переделать природу в угоду человеку), цель которого сделать работу легче, а не труднее. "А что, если не делать этого? А что, если не делать того?" - это мой способ мышления. В конце концов, я пришел к заключению, что нет необходимости пахать землю, нет необходимости вносить удобрения, нет необходимости делать компост, нет необходимости использовать инсектициды. Когда вы додумываетесь до этого, то остается немного таких агротехнических приемов, которые действительно необходимы.
Причина, по которой постоянное совершенствование агротехники кажется необходимым, заключается в том, что естественный баланс уже так сильно нарушен этой самой агротехникой, что земля становится зависимой от нее.
Эту причинно-следственную связь можно применить не только к сельскому хозяйству, но также и к другим аспектам человеческой деятельности. Доктора и медицина становятся необходимы, когда люди создают нездоровую среду. Формальное школьное обучение не имеет внутренней ценности, но становится необходимым, когда человечество создает условия, при которых человек должен получить "образование", чтобы жить.
Перед концом войны, когда я пытался в цитрусовом саду приобрести опыт натурального ведения хозяйства, я не делал обрезки деревьев и предоставил им расти, как они хотят. В результате ветки переплелись между собой, деревья подверглись нападению насекомых и почти 0,8 га мандаринового сада пришли в негодность и погибли. С этого времени вопрос "Что же такое натуральный метод?" не выходил у меня из головы. В процессе поиска ответа я погубил еще 400 деревьев. Но, наконец, я почувствовал, что я могу с уверенностью сказать: "Вот натуральный метод".
В той степени, в какой деревья отклоняются от своей естественной формы и становятся необходимы обрезка и уничтожение насекомых, в той же степени человеческое общество отдаляется от жизни природы и становится необходимым школьное образование. В природе формальное школьное обучение не имеет применения.
В воспитании детей многие родители делают ту же ошибку, которую я делал в саду на первых порах. Например, обучение детей музыке также не нужно, как обрезка плодовых деревьев. Детское ухо само ловит музыку. Бормотание ручья, лягушечье кваканье на берегу реки, шелест листьев в лесу - все эти естественные звуки - это музыка, настоящая музыка. Но когда врываются различные раздражающие шумы и сбивают с толку, детское чистое восприятие музыки исчезает. Если продолжать в том же роде, то ребенок будет неспособен услышать песню в зове птицы или звуке ветра. И вот поэтому музыкальное воспитание считается благотворным для детского развития.
Ребенок, выросший с неиспорченным чистым слухом, возможно, не сумеет сыграть популярные мелодии на скрипке или пианино, но я не думаю, что это имеет какое-то отношение к способности слышать истинную музыку или петь. Когда сердце полно песней, о таком ребенке можно сказать, что он музыкально одарен.
Почти каждый думает, что "природа" - это хорошая вещь, но мало кто может постигнуть разницу между тем, что свойственно и что несвойственно природе.
Если одну единственную новую почку срезать с фруктового дерева, это может вызвать такие нарушения, которые будет невозможно исправить. Если дереву дают расти свободно в естественной для него форме, то ветви отходят от ствола в определенной последовательности, так что все листья получают солнечный свет одинаково. Если этот порядок нарушен, ветви приходят в конфликт друг с другом, перекрывают одна другую, сплетаются, и листья засыхают в тех местах, куда солнце не может проникнуть. Развивается повреждение насекомыми. Если не сделать обрезку, то на следующий год появится еще больше засохших ветвей.
Вмешательство людей нарушает естественный ход вещей, а когда повреждения не восстанавливаются и отрицательные эффекты накапливаются, начинают изо всех сил трудиться, чтобы исправить их. Если это исправление оказывается успешным, они рассматривают принятые меры как великолепное достижение. Люди повторяют это снова и снова. Это как если бы глупец бездумно разбил черепицы свой крыши. А потом, обнаружив, что потолок начал гнить от дождей, он поднимается на крышу и исправляет повреждение, радуясь, что он нашел прекрасное решение проблемы.
То же самое происходит с ученым. Он сгибается день и ночь над книгами, переутомляя свои глаза и становясь близоруким, и если вы поинтересуетесь, над чем же он работал все это время, окажется, что он изобретал очки, чтобы исправить близорукость".

 

Возвращение в деревню (из книги М. Фукуока "Революция одной соломинки")

"В один из дней ... я сделал отчет о своей работе и тут же
подал заявление об уходе. Мой начальник и друзья были удивлены. Они не знали,
что с этим делать. Они устроили мне прощальный вечер в ресторане над
набережной, но атмосфера была несколько необычная. Молодой человек, который
до сегодняшнего дня хорошо ладил со всеми, который не казался
неудовлетворенным своей работой, а наоборот, был всем сердцем предан своим
исследованиям, вдруг внезапно объявляет, что он бросает все и уходит. А я был
счастлив и смеялся.
В это время я всем говорил следующее: "На этой стороне - набережная. На
другой стороне - пирс № 4. Если вы представите себе, что на этой стороне - жизнь,
тогда на другой стороне - смерть. Если вы хотите избавиться от мысли о смерти,
то вы должны избавиться также от мысли, что на этой стороне - жизнь. Жизнь и
смерть едины."

Когда я говорил это, каждый становился еще более обеспокоен моим
состоянием. "Что он говорит? Он, наверное, сошел с ума", - должно быть, думали
они. Они провожали меня с печальными лицами. Только я один шагал бодро, в
хорошем настроении.

В это время сосед по комнате был особенно сильно обеспокоен моим
поведением. Он предложил мне немного отдохнуть, возможно, на полуострове
Босо. Одним словом, я ушел. Я уехал бы в любое место, если бы кто-то пригласил
меня. Я сел в автобус и ехал много миль, глядя на поля с рисовыми чеками и
маленькие деревушки вдоль дороги. На одной остановке я увидел маленький
указатель, на котором было написано "Утопия".
Я вышел из автобуса и пошел искать ее. На побережье была маленькая гостиница.
Поднявшись на утес, я нашел место
с прекрасным видом.
Я остановился в гостинице и проводил дни, валяясь в
полудреме в высокой траве высоко над морем. Это продолжалось, может быть,
несколько дней, неделю, месяц, но, во всяком случае, я оставался там некоторое
время. Дни проходили и моя радость тускнела, и я начал осмысливать, что же все-
таки случилось. Вы могли бы сказать, что, наконец, пришел в себя.

Я поехал в Токио и оставался там некоторое время, проводя дни в прогулках
по парку, разговаривая на улицах с людьми, а спал, где придется. Мой друг
беспокоился обо мне и приехал посмотреть, как я живу. "Разве ты не живешь в
мире снов, в мире иллюзий?" "Нет, - ответил я, - это вы живете в мире снов".
Когда мой друг обернулся, чтобы сказать "До свидания", я ответил ему что-то
вроде: "Не говори "До свидания", прощаться, так прощаться". Мой друг, кажется,
потерял всякую надежду.

Я покинул Токио, пересек район Консаи (Осака, Кобе, Киото) и, двигаясь на
юг, добрался до Кюсю. Я наслаждался, кочуя с места на место вместе с ветром. Я
испытывал многих людей моим открытием, что все бессмысленно и не имеет
значения, что все возвращается в ничто. Но это было слишком много или слишком
мало, чтобы быть понятым в нашем мире, занятом своей повседневной жизнью.
Никакой связи с этим миром не было. Я мог только мысленно представлять себе
эту "концепцию бесполезности" как великое благо для мира и особенно для
современного мира, который так быстро двигался в противоположном
направлении. Я намеревался распространить свою идею по всей стране. Но
результат был таков, что всюду, где бы я ни появлялся, меня рассматривали
только как эксцентричного молодого человека. Тогда я вернулся на ферму моего
отца в деревню.
Мой отец выращивал в это время мандарины, и я поселился в хижине на горе
и стал жить очень простой, примитивной жизнью. Я думал, что если здесь я смогу
на реальном примере выращивания мандаринов и зерновых продемонстрировать
свое понимание жизни, мир признает мою правоту. Разве не лучший путь, вместо
сотни объяснений, практически претворить свою философию в жизнь? С этой
мысли начался мой метод земледелия, который условно можно назвать "ничего-не
делание" (этим выражением м-р Фукуока привлекает внимание к сравнительной
легкости своего метода. Этот метод земледелия требует напряженной работы,
особенно во время уборки, но все же значительно меньше, чем другие методы).
Это был 1938 год, 13-ый год правления нашего императора.
Я обосновался на горе и все шло хорошо, пока мой отец не доверил мне
обильно плодоносящие деревья в саду. Он уже подрезал крону деревьев придав им
форму "чашки для сакэ", так что с них было легко собирать плоды. Когда я
оставил их в этом состоянии без ухода, то в результате ветки переплелись,
насекомые атаковали деревья и весь сад в короткое время пришел в жалкое
состояние. Мое убеждение состояло в том, что культурные растения должны расти сами
по себе и не должны быть выращиваемы. Я действовал в уверенности, что все
должно быть предоставлено своему естественному развитию, но я обнаружил, что
если вы примените на практике эту идею без необходимой подготовки, то
довольно долго ваши дела будут идти неважно. Это просто бесхозяйственность, а
не "натуральное хозяйство". Мой отец был потрясен. Он сказал, что я должен
дисциплинировать себя, может быть, устроиться где-то на работу и вернуться
обратно, когда я снова возьму себя в руки. В это время мой отец был старостой
деревни, и другим членам деревенской общины было трудно понять его
эксцентричного сына, который явно не мог наладить свои отношения с миром
людей, живущих на холмах. Кроме того, мне не нравилась перспектива военной
службы, и поскольку война становилась все более ожесточенной, я решил
исполнить желание моего отца и устроиться на работу.

В это время специалистов было немного. Опытная Станция префектуры Коти
слышала обо мне и мне предложили пост главного научного работника Службы
контроля болезней и вредителей. Я пользовался расположением префектуры Коти
почти восемь лет. В Опытном Центре я стал инспектором в отделе научного
земледелия и погрузился в исследования по увеличению производства продуктов
питания в военное время. Но в действительности в течение этих восьми лет я
обдумывал взаимоотношения между научным и натуральным земледелием.
Химическое земледелие, которое использует плоды человеческого интеллекта,
признано самым прогрессивным. Вопрос, который всегда вертелся у меня в
голове, был такой: может или нет натуральное земледелие противостоять
современной науке?

Когда война окончилась, я почувствовал свежий ветер свободы и со вздохом
облегчения вернулся в мою деревню, чтобы заново приняться за земледелие."

 

Кто нибудь пробовал сажать культурные растения вместе с сорняками без прополки, по методу