Елена Шварц

Цитировала Елену Шварц как-то с полгода назад.

Стихи переводчиков - это очень интересно. Переводчики, когда они пишут на родном языке, не вторя ничьей мысли, испытывают, видимо, другое чувство, чем поэты, не переводившие других.

 

Ольга Мартынова, Олег Юрьев
"Окно в окно со смертью"
Диалог о последних стихах Елены Шварц
Е л е н а Ш в а р ц. Перелетная птица. Последние стихи. 2007 — 2010. СПб., «Пушкинский фонд», 2011

Олег Юрьев: ...Я бы сказал, что эта книга не только маленькое собрание великих стихов — это окно в смерть. Или даже так: окно в окно в смерть. Окно, в котором еще одно окно, в свою уже очередь отворенное в смерть, и у первого окна сидит поэт и пристально вглядывается то туда, то обратно, в свою прошлую — уже прошлую! — жизнь... А тем самым и в нас, в нашу жизнь, остающуюся позади... Поэтому центральное, на мой взгляд, стихотворение книги — «Воспоминание о реанимации с видом на Невы теченье»: «Я у окна лежала, и внезапно / Взяла каталку сильная вода». В больничное окно уносит поэта, в смерть-Неву... И эта последняя, уже действительно последняя надежда: «И зеркало к губам мне поднесут, / И в нем я нового увижу постояльца...»
Зеркало — это ведь тоже окно, не правда ли?
Ольга Мартынова: Возникает такая система окон, как система зеркал, окружающих и отражающих друг друга. В этом стихотворении до последнего окна есть еще предпоследнее:

Я у окна лежала, и внезапно
Взяла каталку сильная вода.
Я в ней, как будто Ромул, утопала,
А вместо Рема ерзала беда.

И влекло меня и крутило
У моста на Фонтанке и Мойке.
Выходите встречать, египтянки,
Наклоняйтесь ко мне, портомойки!

Здесь, в этом предпоследнем окне, видны (перелетной птице) сразу два ее дома: Рим и петербургская египетская пирамида раннего детства.
ОЮ: Мне кажется, важно осознать внутреннюю границу. Письмо с сообщением о диагнозе мы получили от Лены в августе 2009 года, едва ли не в тот же день, как его поставили, но в первом же стихотворении «Перелетной птицы», во второй части «Вестей из старости», мы читаем, что «...Синева слетела / На сугробы сада, / И синица спела — / Больше жить не надо» (25 февраля 2008). Это не синица спела, что больше жить не надо, это сказал поэт: синица спела — и хватит. И следующее — волшебное! — от 18 июня:

...Нет, вся я не испелась, нет.
Как будто черные ключи,
Вскипая гласными и кровью,
Берут источник в темной ночи,
Из моря морфия, Морфея...

И вот — диагноз. Главное стихотворение перед ним — упомянутое уже «Мы перелетные птицы с этого света на тот. / (Тот — по-немецки так грубо — tot)» (12 июня 2009).

<...>

ОМ: ...Стихотворение «Нет, не истрачу весь талан...», где вторая строфа начинается строчкой «Нет, вся я не испелась, нет...» — это ведь, в сущности, «Памятник». Но не только и не столько о славе, о здании человеческой культуры выше всяких пирамид, сколько о вечности поэтической энергии, о поэзии как космической стихии, о пятой стихии из пятой стороны света. Эта сторона света, открытая поэтом еще в «Элегии на пятую сторону света», а в «Перелетной птице» названная конечной целью перелетных птиц, становится все ближе, кажется, вот-вот и поэт, а значит, и читатель ее увидит. В стихотворении «Обводный канал» напрягается поэтическое зрение и рифма призывается на помощь (но ее помощь остается тайной):

Но если есть такая жажда,
Чего — не знаю
(может, рифма знает),
То, значит, существует неизвестный
Предмет таких желаний —
Нечаянная, смутная страна неведомого счастья, упоенья...

ОЮ: Я бы сказал, что вся эта книга — своего рода совокупный, многосторонний, противоречивый «Памятник»! При всей разности углов зрения в разных стихотворениях, при всей сложности высказывания, результирующим, совокупным образом книги является вечность поэзии, ее вознесение над земным мусором и над земной прелестью и ее вечное существование.
ОМ: Ты говорил вначале о том, что у ЕШ начиная с середины девяностых выходили регулярно сборники новых стихов (что было очень важно, особенно если помнить про советские непечатные годы). И вот теперь эта последняя книга — последняя воля (в обоих смыслах — волеизъявление и волевое усилие) и последний подарок автора.
Теперь она вся в книгах.
ОЮ: Не для нас. Для нас она где-то рядом, где-то всегда есть как живой любимый человек. Но вообще ты, конечно, права. Теперь она вся в книгах.
ОМ: И в «пятой стороне света».

Январь 2012 г.
Франкфурт-на-Майне

 

Могу вам много рассказать об Елене Шварц, т.к. в последние годы по-настоящему зачитываюсь только ей и считаю величайшим русским поэтом. Для затравки, например, процитирую из жж, последнее о ней.

Небольшой пост-эссе был написан к словам Наталии Черных на вторую, кажется, годовщину.
Вот пост Наталии.
Вот, что пишу позже:

1.


Наталия и познакомила нас с Сашей со стихами Елены Шварц, и было это, кажется, как раз два года тому назад. Да и понимание пришло не сразу, опять же из-за лени. Понимание того, что ее жизнь, мне незнакомая, совершившаяся полностью без меня, ее поэзия, ее «ад и рай» - страшно дороги мне, как будто и не было этого «незнакомства» и этого полноценного незнания; в чем остаюсь уверенным настолько, что готов даже искать и придумывать тому мистические объяснения.
В поэзии Шварц постоянное, гнетущее метание человека над миром и в мире, когда уже заранее известны все его сомнительные свойства, так что и «ад» ее – ад только земной, там, где начинаются озарения – любой ад становится ничтожным. Шварц говорит – о прощении, ангелах, о стихиях, сновидении, музах, выступая в роли пророка, никак иначе, не боясь даже и наивности, не боясь этого титана внутри себя. Мозг – это мост, человек – проводник, поэт – вестник; для меня все, что связано с Еленой Шварц – драгоценное свидетельство божественного – в том мире и в том времени, когда, казалось бы, у многих начинаются сомнения, что эта связь возможна, а у иных и вовсе – нет уже и потребности в ней. Я говорю и сейчас и всегда какими-то слащаво-возвышенными словами, потому что я дурак и еще не научился говорить нормально, поэтому постараюсь больше не заикаться о адах-шмадах. О другом: я воспринимаю Шварц по фотографиям и почему-то, по большей части, детским – и все стихи – тоже детские. Объясняю. Когда иной человек со всеми своими грехами тяжкими, разрываемый тем и этим, мучимый бесами, давящий и убивающий сам себя – обращается к божественному – ему предстоит лик грозный. Шварц – так же вполне человек, вполне человек – остается ребенком – и лик уже не может быть грозным; и, кроме того, даже те самые бесы, не посмеют к ребенку прикоснуться, увидят, услышат ее – расплачутся скорее, сами себе ужаснутся – ведь он их тоже может простить и понять.

..
Дальше следует некоторая рассеянная история, и т.д.

---
Но вообще можно поговорить и о ее прозе, и о драмах. О ней, возможно, помните, например, про тибетские черепа-чаши?, и эту пожизненную рентгеновско-головную тему? А читали, например, "Труды и дни Лавинии, монахини из ордена обрезания сердца"? А что думаете по поводу Шварцовской мистики?

​

 

Мистика - то, что еще такие поэты вообще возможны. Напишу, обязательно)

 

"Сегодня я второй раз была у Глеба Сергеевича, он сказал, чтобы я пришла к нему в объединение в Пятилетку в пятницу, в восемь. Если понравится — останусь, не понравится — уйду. Он сказал, что помимо секции я могу к нему всегда придти со стихами или без них.
Стихи «Море», «Дьявол» ему понравились, он сказал, что нужно и в стихах и в жизни помнить, что ты поэт. Да, он еще сказал, что пока ему в моих стихах больше всего нравится интонация. Как нашептывание, набарматыва- ние, заклинание, как у ранней Цветаевой.
Еще он сказал, что нужно ритм, который слышишь сам, пытаться расположить так, чтобы читатель услышал то, что ты слышишь, и чтоб это было мелодично. Ремесло.
1. Идти от того, что видела, от точной детали, а там куда угодно.
2. Делать ритм.
3. Спираль. Нашептывание.
4. Мешать жанры.
Отношения у нас стали хуже, но так всегда бывает.
Он сказал, что мне нужны друзья. И что он мне даст стихи Кати Квитковской, и если мне понравится, то я ей напишу.
Еще он сказал, что мне будет трудно лет в 17. И что в его жизни это был самый тяжелый период.
Вообще я стала спокойней. Это ужасно. Но мне все труднее сходиться с людьми. Мне становится легче говорить стихами, чем прозой.

***

К экзаменам по математике не допустили. Вчера мне позвонила Наташа Горбаневская. Она сказала, что случайно прочла у Никольской мои стихи и хочет со мной поговорить. Я ее пригласила к себе. Минут через двадцать она придет. Про Наташу мне рассказывал Витя Кривулин, что она очень известная московская поэтесса, и многими она котируется (не мое слово) выше Ахмадулиной.

***

Я пишу очень плохие стихи. Почти не пишу. Забыла, как это делается. Меня сейчас по форме не устраивают почти никакие стихи. Кроме некоторых стихов Мандельштама, Цветаевой, Бродского и, пожалуй, Пастернака.
Я не буду писать месяц-два. Может быть, нечто созреет внутри меня независимо от сознания. Попробую.
Если у меня не будет до весны стихов — зарежусь.

***

Зря я помирилась со Славинским, в одиночестве есть благородство. Приехала Горбаневская. Ахматова говорила, что ей было бы интересно поговорить со мной.

***

Была сегодня у А.А. Ахматовой.
Я думала, что она святая, великая. Она — дура, захваленная. Кроме себя ничего не видит. Лицо противное, только нос хороший.
Про мои стихи, посвященные ей, сказала — почему вы мне принесли такие злые стихи? Почему за меня не надо молиться? За меня все молятся... — я ей пыталась объяснить, что, наоборот, я же молюсь за Вас, но она не слушала. Она заведомо знала все, что я скажу, ей, бедненькой, было скучно. Меня она даже не слушала, я встала и ушла. Очень расстроилась, потому что я в нее очень верила.
Ю.А. говорит, что ее раздражила статья о Цветаевой. Ахматова сказала, что Цветаевой не хватало вкуса. И жизнь, и стихи — все у нее проще, легче, чем у М.И. Как Цветаева буду. Была б она жива, она бы поняла меня.

***

Сейчас гуляли с Андреем и Ниной Цинкович по Черной речке. Вдруг видим толпу — утопленница. Желтая, синяя. Гогочущие парни. Ужас — над зеленой грязью, над черной улицей. Она лежит как в полете и кулак у глаз — будто плачет. Восковая, великая, жалкая. Страшно. Лежит и все, ничего не видит, не слышит. Лучшая смерть — на костре. Но все равно. Нет бога. Все бессмысленно. Жутко.

***

Сегодня гроза. Только странная какая-то. Весь день было ясно. Небо было голубое, но как-то болезненно-голубое, что-то ядовитое светилось весь день над голубым. И вдруг понеслись очень быстро огромные, белые, вещные (вещественные) облака. Казалось — возьмешь их в руки и тяжело будет.
А потом белые унеслись или посинели, а потом пошли уже почти черные рваные тучи. В 8 часов темно как ночью, ворчит гром. Вдруг вспыхнула огромная красная молния, лапа мясника багровая, и холодно в сердце.
Я хочу написать сейчас то, что никому никогда не скажу. (Болтливость моя меня мучает, но всю жизнь из меня все просится, рвется — ничего не могу замолчать.) Я — единственная на земле, кто знает это про дьявола. Не знаю, почему это сказали мне.
Я не знаю «Бога», не узнаю. Знаю руку Его под кожей на сердце моем. Многое, что приписывалось дьяволу, Его, на самом деле. Он не пресен, не скучен, он мудр. «Пути Господни неисповедимы» — так верить будто дышать горным разреженным воздухом. Я никогда не буду молиться, не хочу просить у Него, не поэтому — верю. И жизни загробной нет, а все равно Он есть...

***

В полугодии по алгебре — двойка. Ну и чихать. Друзей нет. Люди проходят, сторонясь, втираясь в стены плечами, чтоб не задеть, и пялят глаза. Была у Товст. сегодня. Нателла все-таки очень милая женщина, гораздо лучше и чище Гоги. Ника сказал, что обо мне часто говорят на курсе, я удивилась. Держала себя нагло. Забыла там сумку. В этом году мне будет 16. Когда я в Сестрорецке ездила по ночам на лодке — мне все казалось, что вот близко-близко что-то хорошее, и что все это небо, синие тучи и холодное озеро — во мне, и что вообще счастье, наверно, бывает. Все это банально, но так хорошо. Но ничего не исполнилось. В это время год назад мне было гораздо хуже и не было стихов! Будут ли они у меня в этом году. Додик говорит, что я скоро буду писать совсем не так и гораздо лучше. Хоть бы так. Какая я стала сентиментальная дурочка...

***

...Мне так тоскливо, как давно не было. Все делаю не то и не так. «Куда, к какому концу несешься, безумный, сбросив узду?» Все безвыходно, ужасно. Тупик.
Вчера Люда сказала, что поэты рождаются так редко, а вот я родилась. Во мне сегодня погибло всякое тщеславие, может быть, потому, что я знаю себе цену, и какая я сильная, хотя еще ничего не написала, но столько напишу.
Очень давно, когда мне было лет шесть, мама сказала, не помню к чему: Гений как молния, неизвестно в какой дом попадет. А я почему-то думала, что молнии пролетают в дом по печным трубам, точно в комнату, ведь знают, куда их бросить. И вот мне мерещилось, что я прилетела по трубе и вылетела черная в золе и саже. Я еще не знаю — кто я. Но вдруг я самая сильная?"

Елена Шварц, дневниковые записи 1963-1964 годов





РЫБАКИ

Сначала появились рыбаки,
а море потом.
Море лили на землю
рыбацким жестяным прокопченным ведром.
Сначала появились рыбаки,
а рыбы потом.
Они себе сами придумали
и бури, и рифы, и скалы потом.
Они не умирают,
из-под плит все шепчут:
«Под какими парусами?..»
Из-под земли за стаею ставрид
следят усталыми глазами.
Время пробует их на зуб:
Настоящие? Не проймешь!
«Не вертись под ногами тут —
а то в сети еще попадешь,
а оттуда на сковородку.
И останутся навсегда
эти люди, и лето, и лодки,
эти сети и невода».
Издалека мне море не солоней,
не больше, чем рыбацкая ладонь.
Издалека звон лодочных цепей —
как погребальный колокольный звон.
Мне вряд ли будет хуже и грустней:
осталось морских названий,
имен касаться, как локтей,
как рук воспоминаний.


МОРЕ

Как холодно и пусто все кругом.
Не меня одну на свете все забыли.
Даже море, когда варили, верно, думали о другом:
О море милое, тебя пересолили!

И позабыли. Гонит через горы
и через годы носит.
Вдруг волнами — там кто-то крикнул: «Море!»
Нет, «Лена!» — вдоль по берегу относит.

Нет, «Море». Рванулись волны
и за собою потянули берег.
А у меня лишь губы сжались:
Вернись — нам, милое, обоим показалось!

Когда все нас забыли — жизнь легка.
И стоим ли? Не стоим мы другого.
Я стою горсточки песка,
ты — камня голубого.

Стихи 1964-го года