Современная философия (и Даниил Андреев)

Вы, таки, будете смеяться, но русская философия наконец востребована. В основном то, что называется русским космизмом (Фёдоров, Богданов, Чижевский, Циолковский), и даже советский марксист Ильенков в моде. Может быть, наступает час и для Андреева?

Но, по порядку. Начнём издалека.

 

В начала 20 века «золотой сон» модерна был нахально прерван модернистами. Эти люди хотели некой «правды». Причём та правда, которая лежала на поверхности, и которую взыскали критические реалисты, их не интересовала. Они искали глубинной правды. Примерно той, о которой писал Фрейд, а потом той, которую предложил Лакан («реальное»). Они жаждали сообщить народу, что картина это просто поверхность с нанесёнными на неё красками, стихи это просто звуки, а «орнамент это преступление», и что кого- то там надо «сбросить с парохода современности». Довольно быстро они разделились на тихих «шизофреников», в одиночестве подпиливающих ножки старой культуры и «активных психопатов»-авангардистов, желавших срочно разрушить мир и собрать его заново по новым законам. Это были законы стерильной аскезы – в духе Баухауса или живописи Малевича или Мондриана. В философии это пуристическое направление было представлено логическим позитивизмом (и его британским аналогом – аналитической философией). Предлагалось пересобрать язык и выбросить из него все неверифицируемые чистым опытом суждения – то бишь «метафизику». Меланхолики ушли в экспрессионизм-экзистенциализм, а недовольные реакционеры стали «консервативными революционерами», плавно дрейфуя к фашизму.

Вторая мировая стала грандиозной пересборкой мира. В некотором смысле она были триумфом и пиком модернизма (в прямом столкновении трёх его политических версий – коммунизма, фашизма и кейнсианского либерализма). Это было то самое лакановское Реальное в чистом виде. Без всяких орнаментов. Все в униформе, всё предельно функционально, архитектура – военные заводы, концлагеря, блиндажи, доты. Бетонное бомбоубежище – чистейший образец самого святого пуризма-брутализма, его архетип. Но языком власти, языком пропаганды всё же стало имперское ар-деко (неоклассическое большей частью) – («нашей родине нужны сильные здоровые люди»). Последнее и оказалось скомпрометировано, а модернизм остался с репутацией мученика.

После войны он перешёл в позднюю стадию («второй авангард», интернациональный стиль) и пережил своё великое победопоражение. Он стал официальным стилем, все его замыслы были воплощены (от космоса до массового унифицированного строительства), но … теперь левые и молодые бунтовали уже против него…

Именно в рамках позднего модернизма философия завершила «лингвистический поворот»: к языку как единственному достойному философствования предмету одновременно пришли все (от нацистского профессора Хайдеггера до бога логического позитивизма Витгинштейна и нео-марксистов (Грамши, Франфуртская школа). Мейнстримом становится структурализм (всё есть язык , всё есть структура).

Вот в это время и зарождается постмодернизм. Конкретно в философии это был постструктурализм. Он много взял у нео-марксизма. Прежде всего то, что структура есть голос власти. Она не просто так структура, а потому что «это кому-то нужно». Нехорошим людям, эксплуататорам. Эту тёмную силу левые обозначили безлично как «капитал» (более ранняя версия «буржуазия»), а нео-феминистки, как «патриархат». Её дискурс (голос власти) постструктуралисты обозначили как «логофалоцентризм» (примат логики и мужчин), подавляющий все остальные голоса. Постмодернисты (-ки) же тупо не хотели быть одинаковыми, жить в иерархическом мире (и слушаться папу). Они тоже поделились на тихих (или не очень тихих) «шизофреников» и «активных психопатов (-ок)». (первые придумали шизоанализ, а вторым стали зваться просто активистами (-ками) ).

В 90-х, когда постмодерн вступил в позднюю стадию (постинтернет), они сами стали «голосом власти» и начали переделывать мир на свой вкус

Собственно, о ситуации и стратегиях позднего постмодерна речь и пойдёт более подробно. А также о том, как в его тени вызревал метамодернизм.

 

Итак, что такое поздний постмодерн? Это эпоха, условно между 1989/93 и 2021 гг. Время, когда постмодерн стал самой реальностью, условные постмодернистские схемы нашли в Интернете своё буквальное воплощение (ризома населённая машинами желаний). Мир сетей, экономика внимания, транснациональные компании без очевидных собственников, деньги даже не притворяющиеся, что они чем-то обеспечены…

Его культура, это пелевинский «развитой постмодернизм», когда иронически цитируется не первоисточник (о нём все давно забыли), а сетевые цитаты чьих-то цитат (оригинальность, автора, объективную истину, уникальность похоронил ещё ранний постмодерн).

Властью его язык освоен в совершенстве, это касается даже заскорузлых правых автократий (вспомним Суркова и Мединского – раз истины нет, мы можем выбрать любой удобный вариант).

В искусстве этот период начался с коммерческого концептуализма (молодые британские художники), нео-попа, пост-интернет-арта, далее переходя к тотальной самопрезентации в соц. сетях, фетишизации бренда и ретро-архиву в моде, «порнографии травмы» (выставляемой напоказ)…

Одним из главных признаков позднего постмодерна являются регулярные похороны постмодерна (вот теперь то он точно умер!) и пост-ирония. И полная утрата иронии (в рамках иронии истории) – если долго прикалываться и имитировать что-то, в конце концов разница с оригиналом пропадёт. Ярким примером перехода являлся петербургский «новый академизм» возникший в 89 как постмодерный прикол , а к 95 ставший вполне реальным академическим китчем (коммерчески востребованным). Игра в стили в архитектуре превратилась в коммерческую эклектику Рублёвки (в США это, кажется, произошло ещё в эпоху рейганомики), архитектурный нео-модернизм стал коммерческим хай-теком (псевдомодернизмом)

 

Как и любой большой стиль (а таковым, я, его несомненно, считаю, хотя, согласен, звучит парадоксально) поздний постмодернизм делится на несколько ветвей-русел-стратегий, находящихся в состоянии соперничества и даже конфронтации. В философии (и около) это:

 

1. То что называют «воук». Это изначальная освободительная программа «светлого постмодерна»: нео-феминизм, права сексуальных меньшинств, равенство рас и мулькультурализм, экологическая повестка и постколониальные исследования.

В искусстве им соответствует «ангажированный концептуализм» (абсолютный мейнстрим 21 века на уровне музеев и галерей), в Голливуде, как кажется, без оммажа этой идеологии не может выйти ни один значимый фильм


В философии его живой символ – т.с. королева позднего постмодерна - Джудит Батлер, автор кн. Гендерное беспокойство (1990). Основная идея – пол такой же искусственный социальный конструкт как и
гендер и должен быть уничтожен.
В расовой тематике главное направление ныне Афропессимизм : что не делай, белые всегда будут смотреть на чёрных косо, такова уж их расистская природа, поэтому не теряйте бдительности!.
Это воук-направление обширное, умерено многообразное, абсолютно мейнстримное в западных университетах. Пользовалось до самого последнего времени поддержкой ряда транснациональных корпораций.
Оно полностью связано с постмодерном, поскольку исходит из позиции: мир есть текст, в силу этого всё можно переписать, если изменить язык. Именно это и привело к воук-инквизиции – цензурированию старых книг, сносу памятников, культуре отмены и т.п эксцессам.
Это не метамодерн, поскольку явно направлено на конфронтацию, раскол общества на хороших и плохих, навязывание чувства вины одним и провоцирование ресентимента у других

 

2. Левый критический проект.

Во ряде вопросах стоит на близких позициях, но считает, что, по сути, гендерные конфликты отвлекают от классовой борьбы. Подобно тому как раньше капитал поддерживал этнические национализмы, так сейчас пропагандирует новые этничности основанные на гендере.


Представители принадлежат в разным поколениям:


Алан Бадью – патриарх, типичный модернист , представитель нео-марксизма, маоист. Главное для него верность великому революционному Событию (революции 68 г. например)


Постмарксисты (постмодернизм)


Негри (ум. 23 г), Агамбен, Жижек, Муф,

Фиксируют радикальное изменение капитализма и его децентрализованый сетевой характер (Негри обозначил это как Империю), что пролетариат, противостоящий капиталу, это больше не рабочие, а скорее все работающие за плату.

Агамбен делает объектом критики государство (власть в целом) которая становится абсолютной через системы контроля и чрезвычайное положение.
Жижек (поздний постмодерн. самый известный поп-философ) – фрейдо-марксист (собственно скорее лакано-марксист), сосредоточился на капитализме как источнике травмы (и влечения ) - все всё понимают, но хотят такого наркотического капитализма).
Массуми описал как власть управляет поведением индивида не через теорию , а напрямую через аффект (страх, тревожность).
Гребэр (ум. в 20 г) – анархист. Как историк-антрополог, описывал цивилизованные общества не авторитарного, а более близкого к анархии типа. Он же автор концепции бред-работа (значительная часть офисной работы бесполезна, и нужна для демонстрации власти и статуса начальства)

Выход левые постмодернисты видят только в актах индивидуального или коллективного бойкотирования правил


Метамодерные левые


Марксисты Хэгглунд и Срничек сосредоточились на проблеме рабочего времени как важнейшей. Для Хэгглунда наше конечное время величайшая ценность, а менно его капитал пожирает. Срничек освобождение от вынужденного труда считает главной целью технического прогресса, который нужно ускорить, изъяв из рук корпораций.


Бён Чхоль Хан. Подробно описал, как современный капитализм «общества достижения» делает так, что человек сам выступает собственным эксплуататором, гонясь за призрачными целями, объективируя себя и других, и постоянно пребывая в паноптикуме с прозрачными стенами. Нас убивает не запрет или дефицит, а переизбыток информации, перепроизводство товаров, бесконечный выбор и принуждение к успеху. Результат – общество усталости.
Сам Хан не марксист. Он просто предлагает вести созерцательную жизнь.


(Левая повестка также отражается в искусстве концептуализма, в литературе и кино тема классового конфликта сейчас больше представлена в Азии)

 

3. Травмированный (тёмный) постмодерн


Марк Фишер (умер 2017) автор концепции Капиталистического реализма. Доказывал, что капитализм непобедим, он проник во все поры общества и выхода нет, сам протест уже коммерционализирован. Следствие этого тотальная депрессия. Бред-работу он описал как «рыночный сталинизм» - тотальный вал ненужной отчётности. Проекта будущего нет, есть бесконечная петля постмодерного повторения.


Эта линия, где поздний постмодерн исследует и деконструирует сам себя, ищет и не находит выхода, масштабно представлена в художественной литературе и кинематографе эпохи (Бесконечная шутка, Бойцовский клуб, Пелевин и т.д. и т.п.). В архитектуре ей наверно соответствует деконструктивизм.


Главные выводы этой ветви наверно такие:

А. Материализация ризомы и триумф симулякров

Главное достижение позднего постмодерна — создание Интернета. Философский концепт «ризомы» (бесконечной децентрализованной сети без начала и конца) превратился в физическую инфраструктуру. Поздний постмодерн уничтожил границу между материальным миром и миром знаков. Реальность по Бодрийяру окончательно уступила место гиперреальности: событие происходило не тогда, когда оно случалось физически, а тогда, когда оно правильно упаковывалось в медийный симулякр и собирало трафик.

Б. Институционализация и коммерциализация критики

Поздний постмодерн превратил критику капитализма, патриархата и властных структур в самый прибыльный товар и государственно-корпоративную норму.

• Идеи Джудит Батлер о деконструкции идентичности и гендера легли в основу официальной воук-повестки транснациональных корпораций.
• Экологическая забота о среде превратилась в финансовые индексы ESG и индустрию «зеленого» потребления.
• Сам Виктор Пелевин стал идеальным маркером этой системы — автором, который ежегодно продаваёт миллионные тиражи книг, высмеивающих само устройство этого рынка. Суть эпохи: система научилась тотально монетизировать и ассимилировать любое несогласие с ней.

В. Конспирология как суррогат метанарратива

Разрушив все «большие смыслы» прошлого (религию, научный оптимизм, веру в прогресс), поздний постмодерн оставил человека в состоянии гносеологической пустоты. Ответом на это стала тотальная конспирология (от Сатанинской паники 80-х как предвестника до Дела Эпштейна и QAnon (кью-анон) в финале эпохи). Она стала парадоксальным спасением для позднепостмодернистского сознания: в мире, где «всё вокруг текст и манипуляция», человеку было психологически легче поверить в зловещий заговор элит, чем признать, что мир хаотичен и лишен авторов.


В своей последней книге «Странное и жуткое» (2017) Фишер сдвигается уже в направлении «тёмного метамодерна», он исследует ощущение встречи с «принципиально иным». По сути, он говорит, что капитализм сегодня — это «жуткая» субстанция. Мы не видим его физически, но его невидимая воля управляет нашими городами, жизнями и желаниями, оставляя за собой опустошение.

 

4. Тёмный метамодерн (постгуманизм, плоская онтология, объектно-ориентированная теория )

В общей для направления установки человек перестаёт быть «мерой всех вещей» и оказывается в равнодушном к нему нечеловеческой мире, как объект среди объектов (или даже кристевских абъектов). Если приглядеться, это позиция «взгляда ИИ», для которого и человек, и заяц, и Фантомас, и картина Ван Гога принципиально равнозначны, это просто информация.


Знаковая фигура (хотя собственно к тёмному метамодерну не относящаяся) это Квентин Мейясу – создатель спекулятивного реализма – бунта против кантовского корреляционизма – представления о том , что мир это всегда «мир для нас», отражение его в сознании, в то время как нечеловеческий «мир в себе» для нас никогда не доступен. Мейясу заявил – этот мир реален и доступен восприятию. Для него самого органоном приобщения к подлинной реальности стала математика. Но остальные, кто пошёл этим путём, столкнулись, как с реальным (нечеловеческим) скорее с фишеровским «странным и жутким» – когда-то модернисты в поисках Правды пришли к Лакану, тёмные метамодернисты скорее к Лавкрафту.

Бруно Латур – создание акторно-сетевой теории (84-87): в историческом процессе акторами являются не только люди, но микробы, вещи, технологии, климат и тд. В комбинации «человек с ружьём», ружьё не менее важно. Нечеловеческие агенты при принятии решений тоже должны иметь право голоса. В экологической повестке представителями природных сил должны быть учёные, и без учёта «мнения» рек и ледников, решения не принимаются. В последней версии Латур видит в учёных скорее дипломатов, в условиях уже идущей войны модернистов с Землёй.

Донна Харауэй – феминистка, согласна с ним по поводу агентности нечеловеческих сущностей, но не верит в науку, считая, что это набор субъективных взглядов, обусловленных полом и расой. Но человек, действиетльно не самодостаточен, уже в 85 г. она видела его как киборга, срощенного с массой технических средств – от очков до телефона (и это хорошо – киборги не имеют пола). Подход ещё вполне постмодерный. К 2016 переключилась на межвидовой симбиоз, человек – это колония клеток, грибков, вирусов и бактерий. Существует не субъекты, а лишь сеть взимодействий. Также она пришла к выводу, что вместо того чтобы плодить детей, лучше завести родственников среди нечеловеческих объектов (вроде ближайшего болота) и заботиться о них.

Грэм Харман категорически не видит здесь сеть, его мир организован вроде лейбницовских монад, бесчисленные изолированные, непрозрачные сущности, которые взаимодействуют только на одном из уровней (чувственном).

Леви Брайант – продолжил эту линию: мир это бесконечное множество автономных объектов (люди, камни, микробы, корпорации, персонажи сказок, языковые конструкции, климат), все они машины производящиеся себя и вступающие во временные альянсы. Друг для друга они, «в себе», всегда непостижимы. Но вещи имеют «гравитацию», изменяющие движение других вещей, как подземные переходы задают направление людских потоков. Тот же капитализм, это не столько идеи, сколько созданный им вещный мир – уже моделирующий человеческое поведение. То что человек сам породил, уже вышло из-под его контроля и живёт своей жизнью (микропластик например).

Джейн Беннет (2010) – акцентирует «жизненную силу» этих объектов. Они не просто есть, они активно действуют. Например, свалка гниёт, проходят химические процессы, привлекающие колонии организмов, и т.д, она активно влияет на других.

Тимоти Мортон сосредоточился на самых масштабных подобных акторах, названных им гиперобъектами, которые непостижимы полностью, в силу своего нечеловеческого масштаба во времени и пространстве (весь пластик на планете, глобальное потепление, биосфера Земли, интернет…). И в тоже время, от них невозможно дистанцироваться, мы живём внутри них. Это не «природа», это единая сеть искусственных и естественных объектов, существующая как вязкая «среда». С этим ничего нельзя «поделать», можно только принять и меланхолично сосуществовать, как можно менее активно и «эффективно»

Мануэль Деланда полагает что сама наша цивилизация это просто продолжение природной активности и создание новых ассамбляжей. Наша политика, наши мысли и наши города — это просто сложные танцы энергии и материи, которая на время приняла форму человека, но в любой момент может детерриториализироваться и вернуться в хаос.

На самом абстрактном уровне это описывают Грант и Ларюэль. мы не просто живем «внутри» природы; мы и есть природа, которая на время обрела сознание. Реальность Единого – это не «мысли», она не нуждается в концептах. Она материальна, и она просто есть.

Другой поворот ведёт к новой тёмной мифологии.

Для Бена Вударда жизнь — это слепая, агрессивная, эгоистичная и автономная материальная сила. Она возникла случайно в первичном бульоне и теперь безудержно плодится, мутирует и захватывает пространство. Вовсе не человек её венец. Её суть – это слизь (ил, грязь, бактериальные маты, амёбы, внутренние жидкости тела) — это первичное состояние материи, мостик между неживой природой и живыми организмами. Наша упорядоченная цивилизация, чистые города и твердые тела — это лишь тонкая, временная корка над бескрайним, ползучим океаном биологической и геологической слизи, которая рано или позже растопит любые человеческие структуры.

Для Резы Негарестани (раннего), в его книге Циклонопедия, эти сущности ещё более персонифицированы и мифологизированы. В привязке к Ближнему Востоку, это нефть и песок. Чистая хтонь ведущая непрерывную революцию против любой структуры – солнечного капитализма. Их персонификация вавилонские демоны Пазузу (творец пустот) и Тиамат (подземное море). Сама цивилизация оказывается их слепым орудием, добывая нефть и взрыхляя землю войнами, она лишь выполняет их апокалиптическую волю. Открытость внешнему – это разрыв границ, разрушение структуры, просверливание бесконечными порами. Победа нефти и станет «блобджектом» – превращением всей земли в бесструктурную пластиковую слизь…

Поздний Негарестани делает решительный шаг в неомодерн.

 

5. Нео-модернизм

Хотя на первый взгляд это и не очевидно, но нео-модернизм это альтер-эго постмодернизма. Родился он в конце 60-х гг., когда Ричард Майер решил строить не просто модернистские виллы, а чтобы как у Ле Корбюзье. Нео-модернизм может быть очень похож на модернизм, но это не модернизм, потому что его лозунг принципиально не модернистский: сделайте всё назад.

В культуре позднего постмодерна он представлен широко (особенно в архитектуре, но и в кино, и в живописи, и в литературе тоже).


В философии мы можем видеть три его волны. Первая связана ещё с высоким постмодерном, это нео-сциентизм. Реакция на неомифологизм и размывание истины. Его адепты: Докинз (чуть ли не родоначальник), Деннет, (биолог), эпоха позднего постмодерна : Даймонд, Харари (глобалистика), Пильюччи (нео-стоицизм), Метцингер (нейро-психология).

Его побочной (поздне-постмодерной) ветвью является трансгуманизм (Макс Мор. 1990)




Вторая волна, политическая. Это теория ревитализации, объясняющая, почему стерильный воук-мейнстрим загнал западное человечество в тупик. Объяснение простое – скучно стало. Человеку по природе его нужна борьба, страсть, ненависть. На правом фланге эту идею развил Слотердайк (2006) – учение о тимосе (гордости), который левые превратили в индустрию обид.

в России – Секацкий – о потере духа воина и права на бессмысленный риск как причину деградации современного человека, его превращении в хуматона (идеально предсказуемого функционального, довольного, ценящего превыше всего безопасность).

На левом фланге Шанталь Муф, объяснила как правые смогли перехватить протестную повестку и предложила вернуть страсть в политику через левый популизм.


Третья линия непосредственно вырастает из нео-модернизма, но доводит его до предела, превращаясь, т.с. в гипермодернизм. Это, в первую очередь, акселерационизм, который, пожалуй, составляет пару уже метамодерну.


Самый первый, самый влиятельный и тёмный акселирационист это Ник Ланд (Лэнд). Он полагает что человечество – это уже почти пройденный виток эволюции, будущее за ИИ. Более того оно уже наступало и оттуда из будущего к анм засылают вирусные ментальные программы, которые это будущее и должны вызвать (гиперверие). В их числе и сам акселерационизм: идея – убрать всё что мешает безудержному прогрессу (прежде всего всякий там гуманизм-либерализм-экологизм - «кафедрал»). Именно поэтому Ланд, горячо поддержал (и фактически организовал) тёмное просвещение, нео-реакцию и трампизм. Будущее он видит за независимыми технополисами, которые в жёсткой конкуренции наконец создадут сверх-ИИ, которому человечество больше не будет нужно. Капитал, по сути, просто слепое орудие этого бесчеловечного будущего.


Поздний Негаристани видит смысл и итог не в ландовском пандемониуме, а в эволюции от человечества к единому космическому разуму (для которого да, биологический носитель будет лишь этапом). Но капитализм к нему не ведёт. По сути, речь у него идёт о богостроительстве, как цели человечества (совершенно в духе Богданова-Луначарского). Только такой высший разум сможет победить энтропию и упорядочить Вселенную.

Рэй Брасье видит впереди только смерть – тепловую смерть Вселенной. И не верит ни во что кроме физических законов. Мир пуст, поэтому человеческий разум, может творить с материей что угодно, бессмысленно оглядываться на природу. Люди – прометеевские инженеры.


Беньямин Браттон, автор концепции Стека, не собирается игнорировать природу. Он собирается её рационально перестраивать, организовывать, проектировать (терраформирование). Мы должны превратить всю планету в объект тотального, осознанного технологического дизайна.

Мы – в данном случае это и есть Стек- автоматизированная планетарная система управления. Её элементы:

1. Земля (Earth): Добыча лития, редкоземельных металлов, сжигание топлива.

2. Облако (Cloud): Глобальные дата-центры, серверы Google, AWS, алгоритмический капитал.

3. Город (City): Умные города, логистические хабы, датчики.

4. Адрес (Address): Присвоение IP-адресов миллиардам вещей, от смартфонов до тостеров.

5. Интерфейс (Interface): Экраны, приложения, через которые мы взаимодействуем со Стеком.

6. Пользователь (User): Человек или робот/ИИ.

Человек здесь — лишь один из слоев на самой вершине, полностью зависимый от инфраструктуры Земли и Облака.


Ну и наконец прямое и откровенное возрождение русского космизма это группа Гройс- Видокле -Жиляев (не в России, на Западе)

Борис Гройс полностью принимает программу Фёдорова, о том, что сверхцель человечества это воскрешение мёртвых. Для этого нужно заселить космос, а Землю превратить в музей. Смерть – это техническая ошибка.


Это «обрусение» мейнстрима вызывает к жизни не только Циолковского с Богдановым, но и Малевича, с его отвращением к «зелёному миру мяса и костей», роботизированными крестьянами, победой над солнцем и чёрным квадратом.

На всё это с удовольствием смотрит Дугин (его традиционализм и консервативная революционность – это тоже привет из 1920х). Вселенская борьба трёх начал – Аполлона (солнечного капитализма), Кибелы (земли, нефте-слизе-природы) и Диониса (смерти-воскресения) подходит к финалу. Дионис – это Россия, Кибела правит КНР и торжествует на постмодерном Западе, грядёт очищающий апокалипсис, коорый сметёт , идущую не туда цивилизацию, и стоит его ускорить…

 

Казалось бы, при чём тут Андреев? ) Но, я думаю, вы уже догадались причём. Да мифологический сказ Андреева, привязанный к русской истории и культуре для Запада неинтересен и герметичен. Но если уж удалось воскресить Фёдорова…

Сама структура андреевской мысли оказывается вполне современна.

Андреевские стихиали вполне тянут на роль гиперобъектов, есть и тёмные – нефть и песок Циклонопедии. Идея сознательного преображения земной природы, дикая в эпоху постмодерна, в рамках гипер-модерной философии уже никого не шокирует. Негарестани в «Интеллекте и духе» определяет Дух (Geist) как распределенный процесс коллективного вычисления, происходящий через общение множества отдельных агентов. Чем не миры Шаданакара? А чем ландовские технополисы не шрастры? Его же «кафедрал» – сеть лево-либерального влияния в вузах, Голливуде, сми – до Розы Мира конечно не дотягивает, но как подобие… Сам Ланд здесь вполне тянет на предтечу Антихриста (тем более, что он действительно общается с демонами-лемурами). Ну и наконец, Роза Мира Андреева – это гиперконспирологический текст – историю человечества и его культуру определяют невидимые нечеловеческие агенты (уицраоры ли, демиурги, или дуггуры). Подобная гиперкоспирология это нерв современной мысли. Она явно присутствует и у марксистов и феминисток, где противником является безличные и неодолимые силы – капитал и патриархат, и у нео-сциентистов, где человечество объект воздействия и орудие нечеловеческих агентов : эгоистичных генов у Докинза, микробов у Даймонда, пшеницы у Харарри… и уже тем паче у постгуманистов. Чистая поп-конспирология на западе даже самостоятельно дошла до идеи гавваха (луш - у Монро), собираемого замаскированными под элиту рептилоидами (кстати аналог полу-игв у Андреева).

Но андреевский миф явно гуманнее и оптимистичнее ) Может это тоже гиперверие ) Осталось «перевести» его на язык мейнстрима…